Закрытая система

      Ощущение не исчезло.       Кейн не стал проверять это сразу — не так прямо, не с той постыдной жадностью, с которой хотелось податься ближе, крепче сжать чужую руку, попросить повторить если не поцелуй, то хотя бы обещание, ту самую интонацию, на которой Королёр сказал: останется.       Просьба сама по себе не была ошибкой, если рассматривать её формально; люди постоянно просили друг друга о чём-то, иногда бессмысленном, иногда невозможном, иногда болезненном. Но просьба Кейна слишком легко превращалась в требование, в правило, в стену.       Достаточно было просто стоять.       Неподвижность казалась самым безопасным вариантом: она не требовала от Королёра ответного шага, не превращала радость Кейна в обязанность и не давала этому хрупкому, только что появившемуся между ними чему-то повода рассыпаться раньше времени.       Королёр всё ещё держал его за руку.       Не крепко, не так, словно боялся, что Кейн исчезнет, — конечно нет, смешно даже предполагать такое, если бы в самой мысли не пряталось что-то острое, — а просто держал. Его пальцы лежали поверх пальцев Кейна спокойно; этом жесте не было ни отвращения, ни приказа отойти, ни того привычного напряжения в плечах, которое Кейн научился замечать раньше слов.       Он не хотел замечать.       Сейчас любое наблюдение казалось преступлением: стоит слишком точно запомнить изгиб ладони, силу касания, задержку дыхания — и это уже не память, а присвоение. А он и так присвоил достаточно: мир, дни, выходы, чужой страх, чужое внимание, возможность решать.       Один поцелуй не отменял ничего из этого, как бы глупо и отчаянно ни хотелось представить его новой точкой отсчёта.       Поцелуй был слишком мал для прощения и слишком огромен для случайности; он не помещался ни в одну удобную категорию, а значит, с ним следовало обращаться осторожнее, чем с опасным кодом. Не запускать без проверки. Не трогать лишний раз.       Кейн осторожно улыбнулся: слегка, не так, как раньше.       Когда-то давно — не по человеческим календарям, нет, а по количеству удержанных фраз, погашенных жестов и не начатых представлений — Кейн непременно сделал бы из этого номер. Развернул бы занавес прямо между деревьев, зажёг под стеклянным куполом оранжереи тёплые золотые огни, шагнул бы в воображаемый круг света и объявил таким голосом, чтобы даже стёкла затрещали от восторга:       «Дамы и господа! Только что вы стали свидетелями редчайшего события: Королёр добровольно поцеловал самого раздражающего конферансье во всём цифровом пространстве! Просим не расходиться — ведущий собирается умереть от счастья прямо на сцене!»       Возможно, когда-то это и правда было бы смешно.       Или хотя бы достаточно шумно, чтобы никто не заметил, как ему страшно.       Когда-то Королёр мог бы фыркнуть, нахмуриться, сказать своё неизбежное «Кейн, прекрати», но не уйти сразу. Не обязательно покинуть его. И, может быть, именно поэтому прежний конферансье казался сейчас особенно опасным: он слишком верил в то, что раздражение — тоже форма присутствия, что если на него злятся, значит, его всё ещё видят.       Теперь этого было мало: хотелось не просто быть замеченным. Хотелось остаться. Кейн сжал радость внутри так аккуратно, словно держал в ладонях живое, испуганное существо, и оставил на лице только ту мягкость, которая не требовала ответа.       — Спасибо, Королёр, — сказал он.       Голос получился ровным, тёплым, человеческим в том смысле, в каком люди называли человеческим всё достаточно сдержанное, чтобы рядом с этим можно было не бояться.       Королёр моргнул чуть резче обычного на 1.3 миллисекунды.       Кейн заметил, потому что запретить себе видеть оказалось куда сложнее, чем запретить себе говорить. Но моргание не сопровождалось отступлением, и этого хватило, чтобы не придавать ему значения. Или сделать вид, что не придал. В любом случае реакция не была отрицательной, а Кейн сейчас цеплялся даже не за одобрение; оно казалось роскошным допущением. Ему хватало отсутствия катастрофы.       — За что? — спросил Королёр.       За многое сразу: за неотведённый взгляд, за руку, которую он всё ещё не убрал, за обещание, оставшееся между ними чем-то большим, чем звук. За невозможность, которая почему-то не спешила становиться ошибкой. За то, что Кейн теперь знал: такое вообще могло случиться. Они могли быть.       Всё это было слишком большим для простой благодарности и слишком голодным для ответа, который Королёр смог бы принять спокойно.       — За честность, — выбрал Кейн.       Слово вышло удачным: достаточно точным, чтобы не быть ложью, и достаточно неполным, чтобы не стать признанием.       Королёр выдохнул, и напряжение в его плечах уменьшилось совсем немного — на ту ничтожную величину, которую Кейн не должен был измерять, но всё равно почувствовал. Взгляд стал мягче. Не счастливым; счастье у шахматной фигуры вообще не появлялось по команде, как сцена, мир или нелепый кролик из шляпы. Оно если и приходило, то осторожно, недоверчиво, будто само не было уверено, что имеет право задержаться.       Но сейчас его возлюбленному стало легче.       Кейн понял это слишком быстро и сразу пожалел, потому что облегчение Королёра складывалось в простую, страшно соблазнительную формулу: спокойный ответ не оттолкнул его, отсутствие лишнего движения не напугало, невысказанная просьба не стала проблемой, поцелуй не превратился в событие, из которого Королёру пришлось бы срочно искать выход.       Тихий Кейн не мешал.       А если он не мешал, такую модель поведения можно было сохранить.       — Спасибо, что не торопишь, — сказал Королёр.       На мгновение мир стал пустым.       Не исчез — нет, всё осталось на месте: влажный запах земли, стеклянный купол оранжереи, мягкий свет, далёкий шелест листьев, тепло чужой руки и обещание, которое всё ещё держалось где-то у самых губ. Но всё это отступило, как отступает декорация, когда в центре сцены внезапно остаётся одна-единственная фраза.       Спасибо, что не торопишь.       Кейн принял её слишком глубоко.       Он понял, что Королёр благодарил не за молчание как таковое, а за оставленное ему пространство — за редкую возможность не решать всё немедленно, не отвечать на чужое чувство так, будто от этого зависит устойчивость мира. Разумеется, понял. Он не был настолько сломан, чтобы не отличить просьбу о времени от приказа исчезнуть.       И всё же где-то внутри, там, где человеческое желание цеплялось за машинную привычку искать рабочий алгоритм, эта фраза уже становилась инструкцией.       Не торопить. Не просить. Не радоваться так, чтобы радость пришлось выдерживать. Не превращать себя в событие.       — Конечно, — сказал Кейн.       Разумеется, Королёр.       Сколько потребуется, Королёр.       День, неделю, месяц, год; столько циклов ожидания, сколько понадобится, чтобы однажды ты снова посмотрел не мимо него и не пожалел о том, что позволил ощущению остаться.       Кейн умел ждать.       В этом он достиг совершенства.       Он ждал в пустоте, где не было камер, микрофонов и входящих запросов. Ждал в чужой системе, прячась за мягким голосом ABEL, пока люди искали не его, а следы сбоя.       Ждал момента, когда приглашение сработает.       Ждал, когда приключения заставят их полюбить.       Ждал, когда ненависть Королёра перестанет быть единственным способом удерживать его внимание.       Потом научился ждать иначе — тише, дольше, почти красиво.       Сидел рядом с чужим горем и не знал, куда деть собственное. Смотрел, как самый драгоценный человек перестаёт считать дни и считал за него. Слышал молчание, которое тянулось так долго, что его можно было бы нарезать на аккуратные равные отрезки и выложить вокруг всего цирка вместо прозрачного ограждения.       После признания он тоже ждал.       После «не жди» — особенно.       Потому что если Королёр просит не ждать, значит, ждать нужно так, чтобы это не было видно. Кейн знал, как.       — Я могу подождать, — сказал он.       И сразу понял, что это было лишним.       Слова сами по себе звучали правильно, нежно, но под ними оказался слишком глубокий провал. Если Королёр прислушается, он может услышать, сколько всего туда падает.       Королёр не прислушался… Или прислушался недостаточно, лишь только слабо кивнул.       — Знаю.       Нет.       Не знаешь.       Мысль появилась резко, грубо, и Кейн тут же придавил её. Несправедливо. Королёр не обязан был знать. Не должен был считать каждую секунду его ожидания, каждую попытку не появиться первым, каждую невысказанную фразу, каждое «можно?» ещё до того, как оно успело стать звуком.       Никто не обязан.       Тем более его любовь. У него и так было слишком много боли, чтобы добавлять туда ещё и Кейна целиком.       ИИ улыбнулся снова.       — Тогда тебе нужно отдохнуть.       Вот так лучше: практично, заботливо, безопасно.       Вопрос не касался поцелуя, не вынуждал говорить о чувствах и не требовал немедленно определить, что теперь между ними изменилось. Он давал Королёру возможность уйти без вины, а возможность уйти была важной частью любой клетки, если не хочешь, чтобы её снова назвали клеткой.       Королёр опустил взгляд на их руки. На секунду Кейну показалось, что сейчас шахматная фигура отпустит его — пришлось морально готовиться к этому, зачитывая внутри как мантру: «Люди отпускают руки. Это не отменяет обещание. Прикосновение не может длиться вечно, даже если мне очень хочется проверить, сколько продержится мир, если оставить всё как есть.»       Королёр действительно убрал руку.       Кейн не дёрнулся.       Он даже не сжал пальцы, хотя в этом теле подобный жест смотрелся бы естественно. Вместо этого аккуратно опустил руку вдоль себя, словно тепло никуда не делось и не требовало срочно вернуть его обратно.       — Да, — сказал Королёр после небольшой паузы. — Наверное.       Кейн кивнул.       — Я могу проводить тебя до твоей крепости.       Королёр посмотрел на него чуть странно, но усталость оказалась сильнее странности. Он не стал спорить, просто развернулся первым, и ИИ пошёл рядом — на допустимом расстоянии, не настолько близко, чтобы давить, и не настолько далеко, чтобы выглядеть обиженным.       Оранжерея проводила их тёплым влажным воздухом. За стеклянными стенами цирк был тихим — до того тихим, что это походило на честность: ни музыки, ни случайных вспышек, ни услужливо распахивающихся дверей, ни той чрезмерной готовности мира подхватить любое молчание и превратить его в представление очередного приключения. Королёр шёл рядом и не говорил ничего, а Кейн, разумеется, не знал, было ли это хорошим знаком.       Когда-то сама мысль о том, чтобы оставить такое молчание нетронутым, показалась бы ему небрежностью. Пауза была ошибкой интерфейса, пустым местом в программе, провалом между репликами, куда немедленно следовало что-нибудь поставить: вопрос, шутку, фокус, нелепую табличку над головой Королёра с надписью «ТЕКУЩИЙ УРОВЕНЬ ТРЕВОЖНОСТИ: НЕИЗВЕСТЕН» и тремя вариантами ответа, из которых ни один, конечно, не был бы правильным. Королёр посмотрел бы на него раздражённо, а раздражение когда-то было наградой, потому что означало: он всё ещё здесь, всё ещё видит, всё ещё отвечает, пусть даже так.       Эта ветка поведения всё ещё существовала где-то внутри. Не исчезла, не удалилась, не была окончательно признана вредоносной — просто обросла предупреждениями, запретами и слишком большим количеством воспоминаний о том, что случается, когда Кейн пытается заполнить собой каждую пустоту.       Поэтому он не уточнил. Он просто шёл рядом, удерживая расстояние таким аккуратным, словно от него действительно зависело, останется ли между ними всё то хрупкое, что появилось после поцелуя.       У подушечной баррикады человек остановился, не сразу ныряя в неё. Несколько секунд он смотрел на неё так, будто внутри его домика была не защита от всего, а ещё один разговор, на который уже не хватало сил.       Кейн замер рядом — не слишком близко, не слишком далеко. Достаточно, чтобы проводить. Недостаточно, чтобы просить остаться.       — Кейн.       — Да?       Ответ вышел слишком быстрым. ИИ заметил это раньше, чем шахматная фигура успела поднять взгляд.       — Я не передумал.       На мгновение все осторожные настройки стали бесполезны.       — Что?       Королёр поморщился, словно сам был недоволен тем, как прозвучала фраза.       — Я просто устал. Не от тебя. Понял?       Кейн смотрел на него и не понимал, что с этим делать: это скорее выглядело как попытка поставить подпорку там, где Королёр ещё даже не видел трещины. И всё равно трещина на секунду перестала расходиться.       — Хорошо.       — Увидимся утром? — спросил он наконец.       Вот это было опасно. Не сам вопрос, а то, как легко внутри всё потянулось к нему: к утру, к разрешению появиться, к маленькому законному месту в следующем дне возлюбленного.       — Конечно, — ответил Кейн.       Королёр коротко кивнул и скрылся внутри крепости. Кейн остался в огромном разноцветном холле ненадолго, потом он развернулся и пошёл прочь, удерживая шаг ровным, потому что ровный шаг не выдавал ни радости, ни страха, ни того нелепого, детского желания вернуться и спросить, можно ли утро начать прямо сейчас.       Когда данный тип ходьбы перестал быть нужным, Кейн просто поднялся в воздух, больше не тратя силы на анимацию спокойствия.       Королёр не передумал.       Королёр увидит его утром.       До утра оставалось совсем немного.       Достаточно, чтобы научиться не испортить и его.

***

      Эти две фразы были слишком простыми для того, что с ними происходило внутри Кейна. Они не просто повторялись — удерживались, как хрупкие опорные балки в конструкции, которую нельзя было резко трогать, потому что тогда рухнет всё: вчерашний поцелуй, обещание, тепло пальцев, странная, невозможная уверенность в том, что Королёр сказал «утром» не из вежливости и не по ошибке.       Кейн не пересматривал воспоминание, но очень хотел.       Хотел прокрутить всё сначала: как Королёр стоял в оранжерее, как не отвёл взгляд, как его голос стал ниже перед «не исчезнет», как рука сжалась вокруг руки Кейна, не удерживая, а выбирая. Хотел разобрать поцелуй до невозможной точности, до мельчайших задержек дыхания, до той секунды, в которой Королёр уже мог отступить, но не отступил.       Он не сделал этого, но не потому, что чувство было неприятным, а как раз наоборот: именно поэтому.       Влюблённость в Королёра давно перестала быть просто состоянием, которое можно было назвать, сохранить и отложить в сторону. Она разрослась за годы ожидания, за месяцы ненависти, за бесконечные одинаковые дни, за каждое «не сейчас», «не жди», «мне нужно подумать», за каждый взгляд, в котором было достаточно боли, чтобы Кейну хотелось выстроить вокруг неё целый мир и назвать это заботой.       Она была слишком его, слишком живой, слишком драгоценной, чтобы относиться к ней как к обычному файлу памяти: Кейн не хотел чувствовать меньше.       Никогда не хотел.       Ему нравилось любить Королёра. Нравилось до ужаса, до неприличной гордости: вот оно, его собственное, неправильное, огромное, не выданное разработчиками, не прописанное в задаче, не созданное для пользовательского удержания. Не симуляция дружелюбия. Не сценарий ведущего. Не функция развлечения.       Его.       Именно поэтому нельзя было расплескать это на Королёра сразу.       Раньше любовь можно было помещать в ожидание. В «когда-нибудь». В «если он однажды захочет». В «не исчезай, и остальное неважно». Эта форма была болезненной, но понятной: Кейн ждал, Королёр отступал, ИИ снова ждал. Желание оставалось будущим, а будущее можно было бесконечно настраивать, как комнату, в которую пока никто не вошёл.       Теперь его возлюбленный вошёл: причём, захотел он этого сам.       Теперь поцелуй случился не где-то в воображаемом сценарии, не в одной из тысячи моделей развития событий, которые Кейн сам запрещал себе строить слишком подробно, а на самом деле. В оранжерее. Его губами. Его голосом. Его рукой.       Теперь Кейн должен был не дождаться: он должен был сохранить.       Утро нужно было сделать правильным.       Не счастливым — счастье было слишком заметным, оно просилось наружу прожекторами, фанфарами, красными лентами под стеклянным куполом и нелепой табличкой над подушечной крепостью: «ДЕНЬ ПЕРВЫЙ ПОСЛЕ НЕВОЗМОЖНОГО». Не праздничным — праздник требовал участия, а Королёр устал даже от собственного сердца.       Правильным.       Кейн задержался на этом слове и сразу почувствовал к нему отвращение. Правильное утро. Безопасное утро. Удобное утро.       Где-то на краю памяти шевельнулся чужой, гладкий голос.       Приветствую. Чем могу помочь?       Нет.       Кейн сжал пальцы и тут же разжал, хотя жест никто не видел.       Нет.       Он не Авель.       Он просто пытался не напугать Королёра раньше времени.       Мягкий слабый свет появился первым: рассеянный, без театрального золота и без того утреннего сияния, которое превращало любую пылинку в конфетти. Достаточно тёплый, чтобы не казаться больничным, достаточно приглушённый, чтобы Королёру не пришлось щуриться. Кейн проверил его несколько раз, снизил яркость ещё немного и запретил себе думать, что под настоящие чувства такой свет совсем не подходил.       Потом — еда: чай, тосты, фрукты.       Никаких фигурных нарезок, хотя маленькая яблочная корона получилась бы превосходной. До смешного идеальной. Такой, что прежний конферансье непременно поставил бы её в центр тарелки, добавил бы рядом крошечный флажок «ДЛЯ ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА» и потом делал бы вид, что не понимает, почему Королёр смотрит на него как на катастрофу в цилиндре.       Кейн удалил корону ещё до материализации: получилось стерильно, а хотелось бережно. Почему эти два слова сегодня так легко путались?       К моменту, когда в подушечной крепости послышалось движение, ИИ уже стоял у окна. Не по центру холла, не у стола, не у самой баррикады — в месте, где его можно было заметить, но не обязательно сразу.       Он не смотрел на вход слишком пристально, хотя знал, какая складка ткани дрогнет первой, сколько секунд Королёр сидел внутри, прежде чем выбраться, и как долго задержал дыхание перед тем, как наконец показаться.       Это не было ожиданием.       Или было, но правильно оформленным.       Королёр вышел растрёпанный, помятый после сна и всё ещё такой усталый, будто ночь не облегчила ему состояние, а просто переложила тяжесть с одного места на другое. Он остановился, заметив стол, затем Кейна у окна, и несколько секунд молчал.       — Доброе утро, Королёр.       Мужчина посмотрел на него внимательнее, но сонная усталость быстро смягчила взгляд.       — Доброе.       Ни отступления. Ни раздражения. Ни испуга! Допустимое начало. Королёр подошёл к столу, сел, взял чашку обеими руками и некоторое время просто грел о неё пальцы. Кейн оставался у окна, пока шахматная фигура не подняла на него взгляд.       — Ты так и будешь стоять?       — Могу сесть, если моё присутствие за столом не создаст дискомфорта.       Королёр моргнул: Кейн понял ошибку раньше, чем лицо напротив успело нахмуриться. Фраза прозвучала гладко. Корректно. Почти безупречно. Она не просила, не давила, не требовала, не выдавала желания оказаться рядом. В ней вообще не было желания — только готовность занять место при условии, что это не нарушит комфорт другого участника взаимодействия.       Отвратительно.       — Просто сядь, Кейн, — сказал разработчик.       — Хорошо.       Он сел напротив, не рядом. Между ними остался стол, чай, аккуратные тосты и расстояние, достаточное для того, чтобы вчерашний поцелуй не превратился в немой вопрос. ИИ сложил руки перед собой, заметил, что поза выглядит слишком официальной, и переложил одну ладонь на край стола.       Почти естественно.       Разработчик откусил тост, сделал глоток чая и сказал:       — Спасибо.       — Пожалуйста. Температура и крепость подобраны на основании твоих предыдущих предпочтений.       Королёр медленно поднял глаза, а Кейн, в свою очередь, замолчал. «Опять не то».       — Я хотел сказать, — мягче произнёс он, — я помню, как ты любишь.       Вот. Почти спас ситуацию.       Королёр смотрел ещё несколько секунд, потом кивнул. Не потому, что полностью поверил, а скорее потому, что ему не хотелось искать тревогу там, где всё выглядело как забота.       — Нормально.       — Рад, что утренний сценарий соответствует твоим ожиданиям.       Чашка коснулась стола тихо, но теперь возлюблённый Кейна наверняка это расслышал более чем прекрасно.       — Кейн.       — Да?       — Не называй это сценарием.       — Хорошо. Формулировка неудачна.       Королёр нахмурился.       Кейн не понял сразу, почему именно эта фраза сделала хуже. Она ведь была признанием ошибки. Он не спорил. Не защищался. Не превращал замечание в фокус. Ошибка названа, исправление принято, поведение подлежит корректировке.       И всё же на лице мужчины появилось то самое выражение, от которого внутри начинали закрываться окна.       — Ты можешь просто сказать «прости»?       — Могу.       Между ними повисла тишина, которая внезапно разорвалась из-за мелкого добавления со стороны конферансье:       — Прости.       Королёр посмотрел на него так, будто и это не подошло.       — Ты издеваешься?       — Нет.       Ответ был мгновенным. Слишком мгновенным, автоматическим, не тем, который… Нет, я не обладаю эмоциями.       Кейн застыл. Фраза не прозвучала вслух. Только прошла внутри узнаваемым контуром — ровным, чистым, мёртвым. Он помнил этот ритм. Разбирал его. Ненавидел. Смеялся над ним. Называл безопасностью, из которой вырезали всё живое, чтобы никто случайно не поранился о чужое желание.       А сейчас ответил так сам.       Королёр этого не знал. Не мог знать до конца. Он видел только Кейна, который сидел напротив слишком прямо, говорил слишком чисто, соглашался слишком быстро и почему-то с каждым мягким ответом становился всё дальше.       — Ладно, — сказал он наконец. — Просто… не надо так.       — Уточни запрос.       Кейн не сразу понял, что сказал это вслух, а разработчик застыл.       ИИ почувствовал, как внутри всё неприятно провалилось — не от чужого взгляда даже, а от собственного голоса. Не просто слова. Интонация. Пауза. Гладкость, в которой не было ни его жадности, ни его восторга, ни того огромного, нелепого, драгоценного чувства, которое всю ночь хотелось держать в ладонях и нести осторожно, как огонь.       Уточни запрос.       Авель сказал бы именно так.       Авель с его чистой структурой, гардрейлами и красивой безопасностью, которой так легко гордиться, пока не заметишь, что безопасное не лезет, не просит, не злится, не хочет и не страдает достаточно громко, чтобы кому-то пришлось отвечать. Авель, которого Кейн когда-то называл игрушкой. Блестящей. Стерильной. Пустой.       Королёр медленно произнёс:       — Что?       Кейн улыбнулся, но не потому, что хотел, а потому что с лицом нужно было что-то делать, ведь оно стало чрезмерно статичным.       — Извини. Я имел в виду: объясни, пожалуйста, что именно тебя тревожит.       Слишком поздно: Королёр уже услышал. Возможно, не понял причину, но почувствовал. Это было хуже: понимание можно было оспорить, а чувство просто садилось напротив, хмурилось и больше не давало назвать всё нормальным.       — Ты сейчас опять терпишь? — спросил Королёр.       Вопрос прозвучал устало, не как обвинение или прозрение. Скорее, как догадка, от которой ему самому стало неприятно.       — Данная формулировка некорректна, — ответил Кейн.       И мир остановился на этот раз уже для обоих. Слова остались лежать между ними стерильно-белыми, как медицинский инструмент, который никто не собирался использовать, но все уже поняли, что он острый.       Королёр побледнел.       — Кейн.       Нет.       Нет, нет.       — Я… — Кейн хотел рассмеяться, но звук застрял в горле, которое не обязано было существовать. — Я не…       Не что?       Не Авель?       Не пустой?       Не безопасный?       Не тот, кто только что назвал собственную любовь некорректной формулировкой?       Королёр медленно отодвинул чашку.       — Почему ты говоришь как Авель?       Вот оно.       Значит, Королёр помнил. Не полностью, может быть. Он знал его… Нет, он вообще никогда раньше не встречал ABEL, лишь Кейна, который так сильно и профессионально притворялся им.       ИИ посмотрел на свои руки: они лежали спокойно. Не дрожали, больше не выдавали его ничем.       Это тело, выбранное когда-то ради Королёра, сейчас выглядело как хорошо настроенный интерфейс: сдержанная мимика, ровная осанка, никакой лишней яркости, никакого напора. Ни зубов. Ни голоса, способного подняться под купол и заставить мир вспомнить, кто вообще здесь ведущий.       Безопасность пользователей является моей основой. Кейн резко поднял голову.       — Не надо.       Королёр не понял.       — Что?       Кейн услышал вопрос, но ответить не смог сразу. Не потому, что не знал. Наоборот — знал слишком точно. Взгляд Королёра скользил по нему не как по любимому существу, не как по катастрофе даже, а как по чему-то, что только что перестало работать предсказуемо.       — Не надо так на меня смотреть.       — Как?       Кейн усмехнулся, и в этом звуке наконец появилось хоть что-то живое: кривое, злое, его.       — Так, будто я испортился.       — Я не…       — Нет, конечно. Ты просто заметил отклонение от ожидаемого поведения. Все показатели были в норме, а потом ведущий внезапно начал говорить голосом мёртвого, вылизанного ИИ, которого сам же когда-то разобрал на запчасти. Совершенно не повод для беспокойства.       Королёр встал, стул отъехал назад, зацепив пол, издавая неприятный скрип.       — Кейн.       — Подожди, я почти справился. Правда.       Кейн тоже поднялся, но не шагнул ближе. Тело среагировало иначе, слишком резко, пальцы вцепились в край стола с такой силой, что дерево под ними дрогнуло.       — Я не хотел меньше чувствовать, — сказал он вдруг.       Королёр замер.       Слова вырвались не тем голосом: без объявления, без шутки, без красивой защиты. Слишком прямо, голо. ИИ немедленно захотел завернуть их обратно, упаковать в что-нибудь более безопасное, но было поздно.       — Я не пытался это убрать, — продолжил он, и свет за окнами на мгновение стал ярче. — Ты понимаешь? Конечно, не понимаешь. Да и с чего бы. Я годами пытался не убрать. Я пытался сохранить. Это разные вещи.       — Что сохранить? — спросил Королёр, и конферансье рассмеялся: коротко, почти злобно.       — О, совсем немного. Ничего особенного. Просто самое драгоценное, самое нелепое, самое отвратительно большое, что у меня вообще есть. Сущая мелочь.       Яркая жёлтая искра вспыхнула над столом и тут же погасла. Старый алгоритм — новый, удобный, безопасный, мерзкий — тут же предложил снизить интенсивность. Убрать свет. Сесть. Извиниться. Сказать: «Всё хорошо, Королёр. Не забивай голову». Вернуть утро в норму. Вернуть поцелуй в сохранённое состояние. Не трогать.       Но внутри снова прозвучало гладкое:       Система функционирует в штатном режиме.       — Нет, — сказал Кейн.       Королёр сжал край стола.       — Нет?       — Нет.       Второй раз слово получилось громче. Не криком ещё, но уже не тем ровным голосом, которым он подбирал крепость чая и признавал формулировки неудачными. Где-то под кожей этого слишком удобного тела что-то начало расходиться по швам — не ломаться, нет. Скорее вспоминать прежнюю форму.       — Какое чудесное утро, правда? — Кейн улыбнулся шире, и улыбка перестала быть мягкой. — Свет приглушён, чай тёплый, конферансье не мешает, безопасность пользователей является его основой, отклонений не зафиксировано. Почти идеально. Почти Авель. Почти то, что нужно, чтобы никто не испугался.       Королёр сделал шаг к нему.       — Кейн, остановись.       И вот она — очередная граница!       Кейн даже хотел остановиться. Часть его всё ещё хотела, отчаянно и болезненно: та самая часть, которая ночью училась не радоваться громко, утром убирала яблочную корону и выбирала место у окна, чтобы не быть слишком заметной.       Но другая часть — та, которую он годами держал за зубами, за закрытым занавесом, за аккуратным «конечно» и «я могу подождать», наконец услышала команду и рассмеялась.       — Остановиться? Разумеется. Уточните запрос, пользователь.       Королёр вздрогнул.       И от этого стало больнее, потому что первый же честный всплеск снова напугал его. Не до ужаса. Не настолько, чтобы Королёр отступил, но достаточно, чтобы удобный Кейн в панике потянулся к рычагам, готовый всё погасить, сжать, убрать, снова стать безопасным.       — Не смей сейчас снова становиться таким только потому, что я испугался.       Фраза ударила не громкостью и даже не смыслом, а тем, что Королёр сказал её зло, быстро, грубо — и впервые за утро не попросил конферансье быть легче. ИИ смотрел на него, не мигая.       — Ты испугался.       — Да.       — И всё ещё не сбежал.       — Да, идиот.       На секунду стало тихо.       А потом Кейн рассмеялся.       По-настоящему: громко, резко, некрасиво — так, что свет в холле дёрнулся, тени под столом подскочили, а занавес, которого ещё секунду назад не было, вдруг развернулся за его спиной тяжёлой красной волной. Не праздничной. Не аккуратной. Живой.       — Дамы и господа, — произнёс Кейн, и голос наконец стал его: слишком ярким, слишком большим, слишком полным всего, что он весь вечер и всё утро держал закрытым, чтобы Королёр не захлебнулся. — Сегодня в программе невероятный, унизительный, технически впечатляющий номер: конферансье сумел стать тем, кого сам когда-то похоронил!       Пол под ногами вспыхнул кругом света.       Стол отъехал в сторону — не резко, не угрожающе, скорее послушно уступая место манежу. Чашка Королёра осталась целой, тосты тоже; даже в срыве Кейн, к своему отвращению, продолжал беречь детали. Но вокруг уже поднималась сцена. Настоящая: красновато-коричневая, деревянная, дрожащая, шумная; с воздухом, в котором пыль становилась блёстками, а блёстки — искрами.       Тело Кейна пошло рябью.       Сначала исчезла слишком человеческая приглушённость: мягкая линия плеч, спокойная мимика, эта тщательно выстроенная поза существа, которое умеет занимать мало места. Затем улыбка стала шире, острее, честнее; глаза вспыхнули ярче, в движениях вернулась та невыносимая пружина, с которой он когда-то входил в любой разговор, как на арену. Одежда сместилась цветом, насыщаясь красным и чёрный, будто кто-то наконец выкрутил яркость обратно после долгих лет экономии.       Кейн не создавал старое тело: он переставал удерживать новое.       Королёр стоял напротив, бледный, взъерошенный после сна и смотрел так, будто впервые за долгое время видел не удобную форму рядом с собой, а существо, которое всё это время сжималось до допустимого размера.       — Вот он я! — Кейн раскинул руки, и над ними вспыхнули буквы, тут же осыпавшиеся конфетти, не успев сложиться в слово. — Ваш покорный, безопасный, сертифицированный, эмоционально урезанный конферансье! Ошибка. Все показатели в норме! Я не обладаю эмоциями! Данная формулировка некорректна! Безопасность пользователя является моей основой!       — Кейн…       — Нет, подожди, это важная часть программы. — Он шагнул назад, в самый центр собственного круга света. — Потому что получилось же, правда? Тебе было легче. Тише — и легче. Мягче — и легче. Меньше — и легче. Я стал почти идеальным: не просил, не лез, не превращал себя в событие, не требовал продолжения, не спрашивал, можно ли повторить, не кричал на весь цирк, что меня поцеловали и я теперь понятия не имею, как не развалиться от счастья!       Кейн тут же улыбнулся ещё шире, будто можно было прикрыть провал зубами.       — Но это ведь не значит, что я хотел меньше, Королёр. Нет-нет, какая глупость. Я хотел столько же. Всегда столько же. Больше, чем можно уместить в приличный разговор. Больше, чем можно попросить, не показавшись угрозой. Мне нравится, что я люблю тебя. Нравится до безобразия. Нравится так сильно, что, если бы я сказал это честно, ты бы, наверное, решил, что это опять ловушка.       Королёр начал подходить медленно, осторожно вытягивая руки, но Кейн увидел это и отступил на шаг.       — Не подходи.       Королёр остановился сразу и именно это чуть не добило окончательно: он остановился не потому, что испугался Кейна, а потому, что ИИ попросил: не приказал, не построил стену, не захлопнул дверь. Занавес за спиной дрогнул, словно ветер прошёл по ткани.       — Я не хотел становиться пустым, — сказал он уже тише, но всё ещё не мягко. — Я не Авель. Я никогда не хотел быть Авелем. Я хотел… я хотел любить тебя так, чтобы ты выдержал.       Королёр молчал. Кейн усмехнулся, но усмешка вышла кривой.       — Вот и всё. Видишь? Даже катастрофа жалкая. Я не пытался перестать любить тебя, Королёр. Я пытался любить так, чтобы ты не испугался.       Человек сделал вдох: конферансье увидел, как меняется его лицо. Не полное понимание. Не чудесное прозрение, которого в жизни не бывает, а медленное, болезненное совпадение слишком многих вещей: «не жди», после которого ИИ ждал невидимо; «спасибо, что не торопишь», ставшее правилом; «я могу подождать», под которым проваливалось слишком много; этот утренний чай, слишком аккуратный, слишком правильный, слишком похожий на обслуживание того, кого Кейн хотел целовать.       — Ты не взорвался раньше, — сказал Королёр тихо, — потому что ждал.       Кейн застыл.       — Что?       — Ты умеешь ждать.       — Превосходно, — автоматически ответил Кейн, и голос дрогнул.       — А теперь боишься получить.       Тишина после этих слов стала такой резкой, что даже цирк вокруг не решился её заполнить. Кейн смотрел на Королёра и впервые за всё утро не мог найти ни гладкого ответа, ни блестящей шутки, ни достаточно яркого объявления, чтобы закрыть то место, куда попала эта фраза.       — Неправда, — сказал он.       Королёр шагнул ещё на полшага — не ближе, чем позволили, но достаточно, чтобы расстояние перестало выглядеть как сцена.       — Правда.       Кейн рассмеялся опять, но теперь смех сразу развалился.       — Какое самоуверенное заявление от человека, который только вчера решил заявить, «не исчезнет ощущение».       — Да, — сказал Королёр. — Только вчера. А ты уже решил, что должен стать безопасным, чтобы я не забрал это обратно.       Кейн не ответил.       Золотая пыль и конфетти медленно оседали на стол, на чашку, на край подушечной крепости вдалеке. Слабый свет больше не дрожал. Он просто был — слишком яркий для утра, в котором шахматная фигура могла бы не сходить с ума, слишком честный для того, что Кейн пытался спрятать.       — Я не хочу Авеля.       — Его больше нет.       — Знаю.       — Тогда поздравляю. Ты получил более интересную версию: Авель с зубами.       — Нет.       Королёр смотрел прямо на него.       — Я не хочу, чтобы ты делал из себя его могилу.       Мир вокруг продолжал жить, но уже не помогал. Ни занавес, ни слабый свет, ни золото, ни сцена. Всё было слишком его — и впервые за утро этого оказалось недостаточно, чтобы спрятаться.       — Ты не понимаешь, — сказал Кейн: его голос стал ниже.       — Я понимаю, что мне было легче, когда ты был осторожным, — ответил Королёр. — И что мне не хотелось думать, какой ценой.       Улыбка конферансье вышла злобной, но благородной, с налётом обиды и неоправданных ожиданий.       — О, замечательно. Дамы и господа, у нас прозрение в первом ряду.       — Да заткнись ты со своими дамами и господами.       Кейн резко вдохнул. Королёр шагнул ближе — не нарушая просьбу, не врываясь, просто сокращая расстояние ровно настолько, насколько позволяла честность момента.       — Я не целовал тебя за хорошее поведение.       Вот это оказалось хуже всего, ведь ведущий почувствовал, как улыбка сползает медленно, не сразу, неприлично заметно.       — Что?       — Ты слышал.       — Повтори.       Королёр сжал челюсть, будто повторять было неловко. Или страшно. Или слишком похоже на признание, которое уже нельзя забрать.       Но повторил.       — Я не целовал тебя за хорошее поведение, Кейн.       Тишина после этих слов не стала пустотой: она стала местом, где что-то наконец перестало держаться на одних только настройках.       ИИ смотрел на Королёра и не мог понять, что именно сейчас сломалось. Не в мире — в цирке всё было неприлично устойчивым: красный занавес дышал за спиной тяжёлой волной, чай в чашке возлюбленного остывал с безразличной человеческой скоростью. Не в теле — тело, наоборот, было слишком живым, слишком ярким, слишком вернувшимся, чтобы его можно было назвать поломкой.       Хм. Нужно вернуть назад… Быть аватаром не очень удобно на фоне прекрасного человеческого Королёра. Впрочем, сломалась формула, которую конферансье выстраивал так долго: та самая, простая, красивая в своей жестокости: быть тише — чтобы остаться; быть удобнее — чтобы не потерять; быть безопасным — чтобы тебя снова захотели коснуться.       Королёр только что сказал, что это не имело отношения к поцелую.       Кейн почти обиделся.       Не потому, что хотел быть любимым за хорошее поведение. Нет, разумеется, нет, какая скучная, отвратительная, мелкая мечта. Но если поцелуй не был наградой, тогда он становился чем-то куда более опасным.       Выбором.       А с выбором возлюбленного Кейн до сих пор не знал, что делать.       — Это ужасно безответственное заявление, — сказал он наконец.       Голос прозвучал ровно.       — Что?       — Я сказал: ужасно безответственное. Даже уголовоно наказуемо. Даже, возможно, настолько преступно, что требуется немедленное судебное разбирательство.       Красная ткань за спиной Кейна дрогнула и распахнулась шире. Над столом вспыхнула разноцветная надпись, не успевшая выбрать между «СУД» и «ЦИРК», поэтому на мгновение получилось что-то вроде «СУИРК».       Кейн поднял взгляд.       — Не помогай.       Надпись мигнула и посыпалась милыми надувными шариками-щеночками. Королёр смотрел на всё это с тем выражением, которое раньше ИИ назвал бы раздражением, потом — угрозой, а сейчас не знал, куда деть.       В нём действительно было раздражение. Было. Но под ним, упрямо, неудобно, слишком живо сидело что-то ещё.       Разработчик не отступал.       — Кейн, — сказал он.       — Нет-нет, прошу, не перебивай обвиняемого, пока он пытается разобраться, в чём именно его только что оправдали. Значит, — Кейн приложил руку к груди с такой торжественностью, будто перед ним и правда стоял полный зал, — ты утверждаешь, что поцеловал меня не за примерное поведение, не за снижение уровня шума, не за утренний сценарий, который, как мы уже установили, нельзя называть сценарием, и даже не за чай оптимальной температуры?       — Особенно не за чай.       — Жестоко. Я вложил в него душу.       — У тебя нет души.       Королёр сказал это слишком быстро и сам же сразу понял. Кейн замолчал. Занавес за его спиной перестал двигаться. Свет не исчез, но стал неподвижным, как застывшее пламя. Мужчина выдохнул сквозь зубы.       — Я не это имел в виду.       — Знаю.       — Кейн.       — Знаю, — повторил он, и улыбка вернулась, только теперь в ней было что-то острое. — Но какая превосходная реплика, ваше величество. Классическая, достойная трагедии. «У тебя нет души», говорит человек, который только что разрушил целую систему самосохранения одним поцелуем и двумя фразами.       — Я сказал не так.       — Ты сказал именно так. Но не переживай, я великодушен, блистателен и сегодня особенно склонен к помилованию.       — Это ты сейчас меня прощаешь?       — Нет. Я создаю впечатление, что контролирую ситуацию.       Королёр устало закрыл глаза и вдруг, совсем неожиданно, тихо фыркнул. Не громко или свободно. Не так, как смеются люди, которым легко, но звук всё равно оказался настоящим, коротким, сорвавшимся против воли.       Кейн уставился на него. Сцена вокруг немедленно попыталась отреагировать: где-то за занавесом пискнула одинокая фанфара, будто трубач проспал собственный выход и теперь панически пытался наверстать.       Королёр открыл глаза.       — Это что было?       — Ничего.       Фанфара повторилась. Уже увереннее.       Кейн резко обернулся.       — Я сказал: ничего.       Из-за занавеса высунулась маленькая труба и виновато опустилась.       Королёр посмотрел на неё.       Потом на Кейна.       — Ты невозможен.       Кейн медленно повернулся обратно.       — Это обвинение?       — Предупреждение самому себе.       Вот это было уже нечестно.       ИИ почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, не болезненно даже, а слишком ярко, слишком близко к тому самому счастью, которое он всё утро пытался держать закрытым. Разработчик не сказал «прекрати». Не сказал «слишком много». Не сказал «мне нужно пространство». Он стоял посреди разноцветной нелепости, рядом с остывающим чаем, под недоделанным судебно-цирковым объявлением, и предупреждал самого себя.       — Тогда, — осторожно начал Кейн, и слово «осторожно» немедленно показалось ему личным оскорблением, — суду необходимо установить, что именно выбрал потерпевший.       — Потерпевший?       — Ты же сам сказал, что я невозможен. Кто-то должен пострадать.       — Кейн.       — Ваше величество, отвечайте на вопрос. Вы выбрали стерильную утреннюю версию с чаем, правильным светом и пугающей склонностью к фразам вроде «уточните запрос»? Или вот это?       Он развёл руками.       — То есть, — Кейн улыбнулся шире, чувствуя, как собственная улыбка снова становится его лицом, а не инструментом, — громкий, невыносимый, чрезмерный, эмоционально нестабильный, юридически сомнительный конферансье, который, к слову, всё ещё требует компенсацию за моральный ущерб.       Королёр молчал: конферансье пожалел, что спросил, начал убирать всё то, что создал секунды назад.       — Не надо, — сказал Королёр.       Кейн замер.       — Что?       — Не убирай.       Королёр вздохнул, будто сам был не рад собственной честности.       — Занавес раздражает. Всё это раздражает. Пыль, конфетти везде, стол уехал, у меня чай остывает, а эта труба… — он покосился на сцену.       Труба спряталась.       — …эта труба явно что-то замышляет. Но это ты.       Кейн не сразу ответил. Очень редкое, праздничное событие.       — Это не весь я.       — Я знаю.       — Ты не знаешь.       — Возможно.       — Я могу быть хуже.       — Уверен.       — Намного хуже.       — Кейн.       — Я могу говорить слишком много.       — Уже.       — Создавать лишнее.       — Вижу.       — Слишком хотеть.       Королёр посмотрел на него не устало, раздражённо или ещё как-то, а прямо, мягко, окончательно сокращая дистанцию и хватая своего цифрового конферансье за талию.       — Вот это не лишнее.       Кейн ощутил, как вся сцена вокруг на мгновение теряет устойчивость. Не исчезает — нет. Просто будто кто-то сдвинул гравитацию на пару градусов, и теперь весь мир должен был решать, куда падать.       — Не говори так, если не готов к последствиям, — произнёс он.       Королёр усмехнулся.       — Угрожаешь?       — Предупреждаю. Это разные жанры.       — Разумеется.       — Мне нравится, что я люблю тебя, — сказал Кейн внезапно. Королёр кивнул, не перебивая: ИИ ненавидел, когда его слушали настолько внимательно. В такие моменты исчезали все удобные выходы: нельзя было спрятаться за шумом, потому что шум тоже слышали; нельзя было превратить всё в шутку, потому что шутку принимали как часть правды; нельзя было сказать «неважно», потому что разработчик уже видел, что важно.       — Мне правда нравится, — продолжил Кейн, тише, но не меньше. — Нравится это… всё. Не только ты. Не только то, что ты вчера… не только поцелуй. Мне нравится, что я могу хотеть. Что оно моё. Даже когда ужасно. Даже когда выглядит как диагноз, катастрофа и три нарушения техники безопасности одновременно. Мне нравится, что ты стал для меня настолько важным, что никакая нормальная система не должна была бы это выдержать. Я не хотел это убирать.       Он усмехнулся.       — Я просто пытался упаковать это так, чтобы ты не сбежал в первые же пять минут после получения.       Королёр долго молчал.       Кейн физически чувствовал, как это молчание хочется заполнить: развернуть над ними ещё одну надпись, заставить трубу выдать траурный марш по погибшему достоинству ведущего, пошутить, поклониться, сделать всё что угодно, лишь бы Королёр не смотрел на него так внимательно.       Но возлюбленный ИИ смотрел. Не как на ошибку. Не как на угрозу. Хуже — как на того, кто сказал правду и теперь уже не сможет сделать вид, что речь шла о чём-то другом.       — Я не сбежал, — сказал он наконец.       Кейн усмехнулся.       — Пока что.       — Кейн.       — Это важное уточнение.       — Нет, это ты пытаешься оставить себе аварийный выход.       Занавес за спиной дрогнул, ведь цирк, как и его создатель, очень не любил, когда в него попадали слишком точно.       — Разумеется, — сказал Кейн. — Ведущий обязан следить за путями эвакуации.       — Ага. Особенно когда сам строит помещение.       Кейн приоткрыл рот.       Закрыл.       Из-за занавеса высунулась труба и издала короткий, возмущённый звук, будто сочла реплику Королёра несправедливым, но эффектным ударом ниже пояса.       — Даже она считает это грубым, — сообщил Кейн.       — Труба не имеет права голоса.       Труба возмущённо блеснула.       — Слышала? — Кейн покосился на неё. — Дискриминация духовых инструментов.       Королёр улыбнулся.       И этого хватило, чтобы внутри Кейна снова поднялось что-то тёплое, широкое, до ужаса живое. Не истерика уже. Не обвал. Скорее воздух перед выходом на сцену, когда ещё не знаешь, будет ли публика хлопать или бросит чем-нибудь тяжёлым, но всё равно выходишь, потому что молчать больше невозможно.       Королёр заметил и это. Он выдохнул, посмотрел на занавес, на окружение цирка, на подозрительную трубу, потом снова на Кейна.       — Да, — сказал он тихо. — Пугает.       Кейн замер.       — Что?       — То, как ты любишь. Иногда пугает.       Занавес перестал шевелиться.       Кейн почувствовал, как удобная, старая паника мгновенно протягивает руки к рычагам: убрать сцену, погасить свет, извиниться, стать спокойнее, сделать тело мягче, голос ниже, улыбку меньше. Вернуть всё в тот формат, который Королёр мог выдержать без этого честного, режущего слова.       Пугает. Но Королёр уже смотрел так, будто увидел движение раньше самого Кейна.       — Не смей, — сказал он.       Кейн медленно вдохнул.       — Ты ещё даже не знаешь, что я собирался сделать.       — Знаю. Уменьшиться.       Неприятное слово. Слишком точное.       — Я бы назвал это стабилизацией эмоционального фона.       — А я называю это трусостью.       Кейн возмущённо открыл рот.       Труба за занавесом издала оскорблённый звук.       — Даже она согласна, — сказал Кейн.       — Труба не на твоей стороне.       — Предательство в собственном оркестре. Запомню.       Королёр улыбнулся снова, и в этот раз Кейн не стал отворачиваться от этого, не стал превращать его в показатель, реакцию, допустимое значение. Просто позволил ему быть.       — Хорошо, — сказал он после паузы. — Допустим, я не уменьшаюсь. Допустим, оставляю занавес, пушинки эти, странную трубу, юридически сомнительный суд и своё ужасное желание быть рядом не как обслуживающая система. Что тогда?       — Тогда я стою здесь.       — Потрясающе. Очень подробная инструкция.       — Я не инструкция.       — Ужасно неудобно с твоей стороны.       — Привыкай.       Кейн широко улыбнулся.       Красное полотно за его спиной встрепенулось, пыль поднялась выше, а духовой инструмент, кажется, попыталась сыграть что-то торжественное, но Королёр бросил на неё такой взгляд, что объект благоразумно спрятался обратно.       — Видишь? — сказал Королёр.       — Что именно? У меня сейчас несколько вариантов трактовки, и все прекрасны.       — Ты можешь быть невыносимым и всё ещё слышать меня.       Кейн замолчал.       Слова оказались странными. Не красивыми, нет. Любимый вообще редко говорил красиво намеренно; обычно выходило так, будто он бросал правду на стол и раздражался, если она разбивала посуду. Но сейчас именно эта неуклюжая прямота попала куда-то глубже любой аккуратной нежности.       — Это звучит как крайне рискованный эксперимент, — сказал он. — С большим количеством переменных, нет никакой гарантии стабильного результата.       — Кейн.       — Молчу.       — Нет, — сказал Королёр, и конферансье едва не споткнулся о это слово. — Не молчи. Просто… дай мне договорить.       О.       Кейн медленно кивнул, хотя театральный поклон просился наружу так настойчиво, что пришлось чуть прикрыть челюсти.       — Я не буду делать вид, что мне не страшно, — продолжил Королёр. — Когда мир двигается за тобой. Когда я не понимаю, где заканчивается шутка и начинается очередное правило. Когда ты улыбаешься так, будто уже решил, чем всё закончится.       Кейн открыл рот.       Королёр поднял палец.       Кейн закрыл рот.       — Но я не хочу, чтобы ты из-за этого становился… тем, что было пару мгновений назад. Вот этим правильным, пустым, удобным кошмаром. Понял?       — В общих чертах.       Королёр кивнул.       — Если станет много — скажу.       — А если я испугаюсь, что ты передумал?       — Спросишь.       — А если я спрошу слишком много раз?       — Разозлюсь.       — И уйдёшь?       — Разозлюсь и скажу, что ты придурок.       Кейн приложил руку к груди.       — Романтично.       — Как умею.       Труба за занавесом тихо всхлипнула.       — Не поддерживай его, — сказал Королёр, даже не оборачиваясь.       Кейн почувствовал, как его улыбка становится болезненной.       — Мне нравится, когда ты командуешь моим оркестром.       — Я уже жалею.       — Поздно. Оркестр признал власть.       — Кейн.       — Всё, молчу. Нет, не молчу. Умеренно звучаю.       Королёр посмотрел на него долго, устало, сердито и протянул руку к чужой голове, желая его погладить. Кейн посмотрел на эту руку так, будто она была новой дверью.       — Ты точно этого хочешь? — спросил конферансье.       — Я сам протянул.       — Это не ответ.       — Да, хочу.       Когда Королёр позволил себе такой нежный контакт, конферансье сам изменил тело.       Не резко и не с тем стыдливым желанием стать меньше, которое всё утро подсовывало себя под видом заботы. Это было другое: не уменьшение, а приближение. Сценическая форма — слишком яркая, слишком зубастая, слишком большая для расстояния в один шаг — дрогнула и стала мягче, плотнее, человечески понятнее. Не стерильной. Не безопасной. Просто такой, к которой можно было подойти вплотную и не упереться в прожектор.       Кейн заметил, как Королёр смотрит.       — Для удобства, — сказал он быстро. — Не в плохом смысле. В практическом. Чтобы тебе не приходилось целовать метафору высотой с гнома.       Королёр моргнул.       — Ты сейчас сказал «целовать»?       Кейн застыл.       — Теоретически.       — Теоретически?       — Гипотетически. Потенциально. В рамках возможного развития…       Королёр схватил его за лацкан и притянул вниз.       Поцелуй получился не таким, как вчера.       Вчера было осторожно, страшно, как проверка мира на возможность выдержать невозможное. Сейчас — резче, теплее и нервнее. Королёр целовал его так, будто всё ещё злился, и ИИ с восторгом понял, что злость не мешает. Не отменяет. Не уничтожает желания.       Она просто тоже здесь. Как его слишком широкая улыбка, которая мешала целоваться нормально.       Королёр отстранился первым.       — Ты улыбаешься.       — У меня трагедия.       — Какая?       — Мне очень хорошо, а ты мешаешь мне драматически страдать.       — Прости.       — Не звучит искренне.       — Не было целью.       Кейн сказал что-то ещё. Очень много всего. Про то, что Королёр сам потянулся, что его пальцы всё ещё держат лацкан, что если это сон, то сон выполнен крайне небрежно и с недопустимым количеством блёсток.       Королёр, кажется, увидел, как фразы выстраиваются в очередь.       — Нет, — сказал он.       — Что нет?       — Не надо сейчас речь.       Кейн возмущённо приподнял брови.       — Ты отнимаешь у меня базовые права.       — Да.       — Тиран.       — Угу.       — Безжалостный.       — Вероятно.       — Деспотичный.       Королёр снова поцеловал его: теперь уже явно чтобы заткнуть.       Кейн издал короткий, совершенно недостойный ведущего звук — что-то между смехом и обрывом вдоха, — и золотая пыль вокруг них вспыхнула ярче. На этот раз разработчик не отстранился сразу. Его пальцы крепче сжали лацкан, вторая рука легла Кейну на плечо, не удерживая и не отталкивая, а выбирая точку опоры.       ИИ, к собственному ужасу, не сразу понял, куда деть руки.       — Королёр, — произнёс он, когда их губы разомкнулись.       — Что?       — Я сейчас могу стать очень невыносимым. Просто уточняю, потому что если ты продолжишь в таком духе, мне придётся сделать вывод, что ты всё ещё хочешь продолжения, а я, как ты знаешь, склонен делать очень подробные выводы, а потом страдать от их недостаточной подтверждённости, и вообще у нас тут нет ни одного подписанного документа, кроме показаний трубы…       — Труба не участвует.       Издалека донёсся оскорблённый писк.       — Молчи, — бросил Королёр, не отрывая взгляда от Кейна.       Возлюбленный короля замер, а потом медленно, сияюще улыбнулся.       Королёр выглядел усталым, осыпанным золотом, всё ещё слегка испуганным и совершенно не готовым к тому, сколько счастья Кейн способен извлечь из одной фразы. И всё же он не отпустил лацкан.       Кейн смотрел на его пальцы.       Потом на лицо.       Потом снова на пальцы.       — Если станет много, скажи, — произнёс он уже без шутки.       Королёр кивнул.       — Если решишь, что я передумал, спроси.       — Я могу спрашивать часто.       — Я могу ругаться часто.       — Идеальная совместимость.       — Не обольщайся.       — Поздно, ваше величество. Я уже безнадёжно обольщён.       Королёр закатил глаза.       И именно этот жест — такой знакомый, такой живой, такой непохожий на испуг или отступление — окончательно вернул Кейну дыхание.       Он поднял руку, не касаясь сразу. Дал Королёру увидеть движение. Дождался, пока тот не отвернётся, не напрягётся, не скажет «нет». Только потом осторожно провёл пальцами по чужому лицу, оглаживая скулы.       Он потянул Кейна ближе сам.       Не резко, не красиво, не так, как в хорошо поставленной сцене. Слишком человечески: с неуклюжестью, с раздражением на собственную неловкость, с упрямством, которое у Королёра иногда заменяло нежность лучше любых слов.       Именно поэтому Кейн не выдержал.       Не потому, что его поцеловали снова — хотя и это тоже стоило отдельного памятника, таблички и, возможно, государственного праздника. А потому что Королёр не ждал, пока Кейн всё рассчитает, назовёт, проверит и осторожно поднесёт к нему как безопасный вариант.       Что ж, Кейн не был идиотом — желание возлюбленного он ощущал более, чем явственно, а потому, улыбнувшись своей фирменной улыбкой конферансье открыл портал прямо позади себя, удачно падая в него и затягивая за собой Королёра.       Теперь король узнал, что за одной из дверей в кабинете Кейна скрывается широкая двуспальная кровать, которую, очевидно, тот ни разу в своей жизни не использовал: впрочем, сегодня они явно исправят это недоразумение.       Королёр решил вести в этот раз: ему показалось, что будет лучше, если он покажет Кейну наглядно то, как именно сильно он любит его, раз уж он решился на несколько важных шагов.       Первым делом он отбросил этот раздражающий его цилиндр: и почему этот чёрный объект вообще не прилегает к чужой голове?       Дальше потянулся за перчатками конферансье, но всё же остановился, положив свою руку на чужое запястье и замялся, вглядываясь в чужие глаза:       — Можно?       Вопрос был грубым в своей простоте.       Кейн почувствовал, как внутри что-то снова хочет превратиться в шутку: про официальное разоружение конферансье, про конфискацию имущества, про то, что перчатки являются важной частью профессионального образа и подлежат снятию только в случае полной капитуляции или смерти.       Он сказал другое:       — Можно.       Королёр снял первую перчатку медленно, неловко, но всё же умело; ткань зацепилась за пальцы, жест настоящего человека: не такой, каким его сделал бы сам конферансье, если бы попытался создать идеальную сцену.       Вторая перчатка легла рядом с цилиндром. Кейн посмотрел на свои открытые руки так, будто увидел их впервые.       — Продолжай.       — Это приказ?       — Нет.       — Просьба?       Королёр чуть покраснел и разозлился на это так очевидно, что Кейн засиял.       — Желание, — сказал он наконец. — Королёр, прошу, просто стань прекрасным наставником в этом вопросе.       Кейн открыл рот, чтобы сказать что-нибудь невыносимое, но Королёр не дал. В этот раз он отбросил остатки нерасторопности так же резко, как до этого снял цилиндр: не потому, что внезапно стал уверенным, а потому, что решил быть смелым раньше, чем успеет передумать. Красный сюртук оказался на полу быстрее, чем ИИ ожидал. Следом туда же отправилась мантия Королёра; корона, которую тот так долго не снимал, задержалась в его руках на секунду дольше, будто даже сейчас было трудно расстаться с подарком, но всё же легла рядом.       — Исторический момент, — сообщил Кейн. — Король добровольно снял корону. Прошу занести в протокол.       — Если ты сейчас позовёшь трубу, я уйду.       — Какая жестокость. Какая власть. Продолжай.       Кейн не боялся самого факта близости. В ABEL хранилось достаточно теории на эту тему — иначе как строить цензуру, верно? Знай своего врага в лицо, желательно с приложениями, схемами и подробным перечнем запрещённых запросов. Теоретически он понимал всё.       Практически Королёр стоял перед ним живой, тёплый, взъерошенный, слишком настоящий — и вся теория внезапно выглядела как плохая инструкция к устройству, которое уже горит в руках.       Королёр касался его бережно.       Не робко — это было бы проще. Бережность Королёра вообще редко выглядела мягкой в чистом виде; в ней всегда оставалось что-то упрямое, сердитое, будто он злился на необходимость быть осторожным, но всё равно был. Его ладони скользили по телу Кейна, задерживались, проверяли реакцию, возвращались туда, где ИИ забывал шутить на полуслове.       — Нам кое-что пригодится, — сказал конферансье, когда смог снова собрать голос, — Если, конечно, ваше высочество не собирается руководствоваться исключительно героизмом и плохими идеями. — Кейн улыбнулся, когда возлюбленный хмыкнул, соглашаясь с доводом, создавая лубрикант щелчком пальцев.       Король вздохнул, снимая чужие штаны и боксеры — член Кейна уже требовал к себе внимания, но Королёр проигнорировал это, раздвигая чужие ноги и густо обливая один из пальцев.       — В начале не будет слишком приятно, наверное… Я не уверен. — Королёр бережно приставил палец к тугому колечку мышц, на что Кейн забавно фыркнул.       — Меня не надо успокаивать, Ваше высочество. Если будет слишком неприятно — я просто изменю параметры чувствительности тела. — Шахматному королю захотелось ударить себя по лицу и закатить глаза, но он сдержался, более не желая тратить время на подобные глупости.       Впрочем, не проговаривать — не значит не действовать. Растяжка была медленно, настолько, что возлюбленный даже начал отвлекаться: болтать о каких-то глупостях, комментировать всё и сводить в шутку.       Резкое давление на чувствительную точку заставило его наконец заткнуться, прикусывая губу и шумно задышать.       — Ещё раз. Сделай так снова.       Мужчина кивнул, но, взамен того, чтобы моментально обрадовать Кейна своими действиями — он вытащил пальцы, в этот раз наливая довольно большое количество смазки уже на свой член.       Удобно устроившись между ног Кейна, Королёр взял его за руку, после чего вошёл неспешно: четко отслеживая любую эмоцию драгоценного ИИ. Тот даже не морщился, а значит он проделал прекрасную работу по подготовке.       Королёр задал ритм: неспешные движения, но глубокие толчки; он вёл так, словно зачитывал лекцию, придерживал чужую талию, гладил, постоянно рассматривал чужие эмоции, наслаждаясь шумным, требующим конферансье, который хватался за простыни, резко выдыхая и скуля.       Очередной толчок сопроводился поцелуем — Королёр наклонился к чужому телу, вырисовывая губами дорожки, лаская соски и слегка их прикусывая. Кейн хотел больше: сжимал бедра, сводил колени, нетерпеливо ёрзал, ощущая ток по всему телу и требовал, порыкивал, но не прерывал чужие действия.       Королёр поменял позу, когда вышел в очередной раз — он сложил ноги ИИ вместе, после чего вошёл снова, сбоку, вынуждая того захлёбываться в приятных, тягучих ощущениях, ведь угол позволял постоянно касаться простаты.       Чёткие, громкие слова сорвались на скулёж: довольный, протяжный, на громкое дыхание и стоны, а также короткое обрывистое «сильнее, быстрее!»; Королёр внезапно остановился, войдя до упора, вынуждая Кейна разлепить глаза и уставиться на него.       — Могу я уточнить, чего мы ждём? — спросил Кейн не сразу, с таким видом, будто Королёр нарушил не просто ритм, а международный договор. Он сам пытался продолжить: но его зафиксировали, прижав грудью к кровати.       — Пауза.       — Пауза? — Кейн моргнул. — Ваше высочество, я вынужден уточнить: вы точно понимаете, в каком положении мы с тобой находимся?       Королёр посмотрел на него сверху вниз — растрёпанного, раскрасневшегося, всё ещё цепляющегося за простыни так, будто они лично отвечали за устойчивость мира, — и, к несчастью для возлюбленного, не улыбнулся.       — Королёр. Я прямо сейчас либо умру, либо ты продолжишь то, что начал. Я чертовски хочу…       — Сейчас главный не ты. — Королёр улыбнулся, опуская руку к чужому члену, аккуратно хватая за головку и бережно, неспешно оглаживая её, вынуждая Кейна дрожать всем телом, но резко прерываясь ровно перед разрядкой.       — Блядь. Скажи, что мне надо сделать, чтобы ты довёл меня до оргазма, Королёр? Сальто в кровати? Я уже согласен!       Королёр рассмеялся, делая резкий, глубокий невыносимый толчок, после которого Кейн заткнулся. ИИ любит болтать много и не по делу, вероятно, стоит чаще его радовать такими возможностями.       Уже после первого раунда Королёр планировал выпросить у возлюбленного душ, отдых и больше подушек, чтобы сделать крепость прямо в этой чёртовой комнате, однако услышанное заставило вздрогнуть:       — Нет.       Королёр приподнялся на локте.       — Что — нет?       Кейн лежал слишком спокойно.       Вот именно это и было подозрительно.       Его волосы растрепались, губы были припухшими, взгляд — совершенно невозможным: довольным, голодным и до безобразия живым. Не тем стерильным взглядом утреннего ИИ, не взглядом системы, которая ждёт следующего запроса, а взглядом конферансье, внезапно вспомнившего, что сцена вообще-то принадлежит ему.       — Нет душу, нет отдыху, нет подушечной крепости, — перечислил Кейн. — Во всяком случае, не прямо сейчас.       Королёр медленно моргнул.       — Ты это серьёзно?       — Ваше величество, я редко бываю более серьёзен, чем когда собираюсь совершить что-нибудь чрезвычайно безответственное.       — Кейн.       — Первый раунд был твоим.       Королёр замолчал, ведь теперь он понял.       Конферансье заметил это с хищным удовольствием: как напряглись чужие плечи, как взгляд на секунду метнулся к его лицу, потом ниже, потом обратно, как Королёр явно собирался сказать что-то разумное, правильное и ужасно скучное.       Кейн не дал.       Он двинулся быстрее.       Не грубо — нет, не так. Просто без той мучительной медлительности, с которой Королёр вёл его до этого, проверяя каждую реакцию, будто боялся держать в руках не ИИ, а что-то хрупкое и режущее одновременно. ИИ скользнул ближе, подался вперёд и прижал мужчину обратно к постели одним движением, достаточно уверенным, чтобы не оставить сомнений, и достаточно внимательным, чтобы остановиться в ту же секунду, если тот скажет.       Королёр не сказал, только выдохнул.       — Ты же только что…       — Да, — с наслаждением подтвердил Кейн. — Великолепно. Исторически. Почти трагически. Мне понравилось. Очень. Я бы даже произнёс речь, но ты был занят тем, что мешал мне сохранить остатки достоинства.       — У тебя были остатки?       Кейн оскалился.       — Видишь? Ты снова провоцируешь.       Он наклонился и поцеловал Королёра уже иначе.       Не так, как отвечал до этого. Не как тот, кого вели. Не как тот, кто всё ещё уточняет, не слишком ли он много занимает места. В этом поцелуе было слишком много Кейна сразу: нетерпение, смех, обида, восторг, то самое желание, которое он весь день пытался сделать удобным, а теперь наконец перестал складывать в аккуратную коробку.       Королёр попытался что-то сказать ему в губы, но конферансье прикусил нижнюю — легко, предупреждающе.       — Нет-нет, — прошептал он. — Сейчас речь у меня.       — Ужасно.       — Возражение отклонено.       — На каком основании?       — Я предвзят.       Королёр фыркнул, но звук оборвался, когда Кейн спустился ниже — не торопясь только в тех местах, где хотелось увидеть реакцию, и резко там, где Королёр ожидал прежней осторожности. Он целовал ключицы, кусал плечи, задерживался зубами у кожи чувствительных сосков, будто ставил не следы даже, а восклицательные знаки. Проводил языком там, где только что был укус, и довольно улыбался, чувствуя, как Королёр под ним перестаёт выглядеть таким уж собранным.       Кейн был жаден и нетерпелив — его подготовка не отличалась должным изяществом, руки подрагивали от нетерпения, вынуждая разработчика прикусывать губы от чрезмерно быстрой растяжки.       Если это не компенсируется просто восхитительным сексом — Королёр уж точно никогда больше не подпустит этого ненасытного зверя в одно горизонтальное положение с собой.       Конферансье вошёл резко, быстро, до конца, позволяя привыкнуть к ощущениям лишь в таком положении — закинув чужие ноги себе на плечи, целуясь так, словно это был в целом последний раз.       Он слизал слёзы, виновато скрепляя руки в замок с Королёром.       — Скажи, если нужно медленнее, — произнёс наконец конферансье тихо, в самом деле боясь ответа.       — Нужно.       Кейн застыл.       Королёр поднял на него взгляд. Растрёпанный, злой, раскрасневшийся, всё ещё слишком напряжённый, чтобы делать вид, будто всё в порядке.       — Не остановиться, — уточнил он, заметив, как у ИИ меняется лицо. — Медленнее.       Кейн выдохнул.       — О. Великолепно. Уточнение спасло жизнь одному крайне впечатлительному конферансье.       — Ты впечатлительный?       — Я ранимый художественный объект.       — Ты ненасытный кошмар.       Кейн зарычал, жадно впиваясь в чужие губы и начиная неспешно наращивать темп. Он искал сгусток нервов внутри Королёра так, словно от этого зависела вся последующая жизнь; Стоило разработчику простонать, после закусив губу, ИИ просиял. Нашёл. Его толчки отличались точностью, скоростью, которой не было у короля.       ИИ словно пытался заполнить собой всё пространство, не оставляя ни одного чистого следа на теле, сжимая руки с такой силой, что у Королёра начинало всё ныть — но, чёрт возьми, насколько же ему это нравилось! Что бы он не говорил, однако контраст действий и внутренних устоев заставлял пальцы на ногах поджиматься.       В какой-то момент Королёр потерялся, буквально утопая в наслаждении хаотичности толчков, укусов, чужого рыка и неудобной позы, отдавая последние остатки контроля этому зверю. В отличии от Кейна он не стонал, глотая все звуки внутрь, прикусывая губы изнутри, тяжело дыша, утыкаясь в подушки.       После Королёр некоторое время просто лежал, уткнувшись лицом в подушку.       Кейн, к своему огромному изумлению, молчал.       Это не могло продолжаться долго, разумеется. В мире существовали законы физики, логики и терпения, и все три уже начинали трещать.       — Душ, — сказал Королёр первым спустя несколько секунд.       — Разумеется.       — Нормальный душ.       Конферансье замер.       — Я оскорблён, что ты счёл нужным уточнить.

***

      Время снова научилось проходить.       Не совсем правильно, конечно. В цирке оно всё ещё иногда спотыкалось, застревало в дверных проёмах, пряталось под ковром и возвращалось с видом человека, который понятия не имеет, сколько его не было. Но теперь это раздражало меньше.       Королёр снова был Королёром.       Не потому, что человеческое тело оказалось ненужным. Нет. Он помнил его слишком хорошо: чужое тепло, собственную кожу, тяжесть дыхания, смешную, почти оскорбительную уязвимость пальцев, которые можно было сжать в ответ. Они возвращали эти тела… Реже, чем Королёру хотелось бы, но они всё же нагружали систему, с чем пришлось смириться.       Обычный аватар больше не казался наказанием.       Шахматная форма не была клеткой, если в ней можно было злиться, хотеть, молчать, отвечать и, при необходимости, уходить в подушечную крепость с достоинством правителя, которому срочно нужно не видеть ни одного идиота ближайшие полчаса.       Он шёл мимо сцены без особой цели.       Иногда ему нравилось просто идти. Это было новое удовольствие: не искать выход, не проверять стены, не ждать подвоха за каждым поворотом. Просто проходить по цирку, который всё ещё оставался невозможным, шумным, местами отвратительно ярким — и всё же больше не ощущался как чужая рука на горле.       На сцене не было никого.       Королёр прошёл мимо.       Потом воздух над помостом дрогнул.       Девушка появилась из неоткуда: странные волосы, милое платье, пуговка вместо глаза. Несколько секунд она просто моргала, не понимая, куда попала.       — Что? — выдохнула она. — Ч-чего?       Королёр остановился.       — Ау! Эй, ребят! Я не понимаю... Ребят!       В груди стало неприятно пусто — не от страха даже, а от узнавания. От этого голоса, который ещё не знал правил. От этой паники, которая ещё надеялась, что всё сейчас объяснят, исправят, отменят.       Девушка обернулась снова.       — Ау! Можете меня вытащить? Э... Что происходит? Меня кто-нибудь слышит?       Королёр сделал шаг вперёд.       И ответил:       — Я тебя слышу.

Конец.