Когда-то в Великобритании/ Once Upon A Time At The Britain

В тот вечер дворец затих рано. Гости разъехались, слуги закончили уборку, и даже принцесса Катерина, обычно бодрствовавшая до полуночи, удалилась в свои покои, сославшись на усталость. Луи не спалось. Он лежал в темноте, глядя в потолок, и перед его глазами все еще стояла Маргарет — ее лицо, когда она играла, ее улыбка, обращенная к Джорджу, ее смущение под аплодисменты. Он переворачивался с боку на бок, сбивал простыни, но сон не шел. Вик, почувствовав беспокойство хозяина, поднял голову с коврика, но, убедившись, что ничего не случилось, снова уткнулся носом в лапы. Около одиннадцати Луи не выдержал. Он накинул халат, сунул ноги в домашние туфли и бесшумно вышел в коридор. Он не знал, куда идет, — просто хотел двигаться, чтобы утихомирить мысли, которые роились в голове, как потревоженные пчелы. Коридоры были пусты, лишь изредка попадались дежурные слуги, которые кланялись и проходили мимо, не смея нарушить тишину. Луи брел наугад, сворачивая то в одну галерею, то в другую, пока не оказался в восточном крыле, где располагался малый белый зал. Дверь была приоткрыта, и из щели пробивался слабый свет. Луи замер. Он знал, кто мог быть там в этот час. Сердце забилось быстрее, и он, сам не зная зачем, сделал шаг вперед, осторожно заглянул внутрь. Она сидела за роялем. На ней был простой домашний халат темно-синего цвета, волосы распущены и падали вдоль лица мягкими волнами. Она не играла — просто сидела, положив руки на клавиши, и смотрела в темное окно, за которым шумел ночной Лондон. Свет единственной лампы падал на ее профиль, высвечивая тонкую линию шеи, изгиб щеки, тени под глазами. Она выглядела усталой, но не той усталостью, которая бывает после долгого дня, а какой-то другой, глубокой, как будто несла в себе груз, о котором никто не знал. Луи хотел уйти. Он знал, что должен уйти, что подглядывать за ней в такой час — непозволительная вольность. Но ноги не слушались. Он стоял в проеме, чувствуя, как краска заливает лицо, и не мог заставить себя сделать шаг назад. — Входите, Луи, — сказала она, не оборачиваясь. — Я слышала ваши шаги. Он вздрогнул, но послушно вошел, чувствуя себя школьником, которого застали на месте преступления. — Простите, — сказал он, останавливаясь в нескольких шагах от рояля. — Я не хотел мешать. Просто не спалось, и я… — И вы пошли бродить по дворцу в надежде найти покой? — Она повернулась к нему, и в ее глазах мелькнула та легкая, добрая усмешка, которую он так любил. — Я тоже. Только я нашла его здесь. — Вы играли? — спросил Луи, кивая на рояль. — Нет, — ответила Маргарет. — Просто сидела. Иногда это помогает. Она помолчала, потом подвинулась на стуле, освобождая место рядом с собой. — Садитесь, — сказала она. — Если хотите. Луи не хотел. Он боялся. Он знал, что если сядет рядом с ней в этой тишине, в этом полумраке, то сделает или скажет что-то, о чем потом пожалеет. Но тело двигалось быстрее, чем разум. Он сел на край стула, стараясь держать дистанцию, но чувствуя тепло, исходящее от нее, слыша легкий аромат духов, который теперь казался ему не опасным, а родным. — Вы умеете играть? — спросила Маргарет, глядя на его руки, лежащие на коленях. — Нет, — признался Луи. — В детстве меня учили, но я бросил. Сказал, что это скучно. Теперь жалею. — Почему жалеете? — Потому что, — он запнулся, не зная, как сказать правду, чтобы она не прозвучала слишком откровенно, — потому что сейчас я бы хотел уметь извлекать из этого инструмента то, что извлекаете вы. Красоту. Покой. Что-то, что заставляет замолчать даже тех, кто никогда не слушает. Маргарет посмотрела на него долгим взглядом, и Луи показалось, что она видит больше, чем он хотел бы показать. — Это не так сложно, — сказала она наконец. — По крайней мере, основы. Хотите, я покажу? Он не ожидал этого предложения. Сердце его екнуло, и он, боясь, что она передумает, кивнул. — Да, — сказал он. — Если вам не трудно. — Трудно быть с вами вежливой, когда вы так смотрите, — заметила Маргарет, и в ее голосе снова появилась та легкая насмешка, которая делала ее живой, настоящей. — Не бойтесь. Это не больно. Она взяла его руки, положила на клавиши, и Луи почувствовал, как его пальцы заледенели от прикосновения. Ее ладони были теплыми, сухими, уверенными. — Расслабьтесь, — сказала она. — Вы держитесь так, будто собираетесь сражаться. Музыка — это не битва. — А что? — спросил Луи, стараясь дышать ровно. — Диалог, — ответила она. — Вы говорите с инструментом, а он отвечает. Сначала вы учитесь слушать, потом — говорить. Она показала ему простые аккорды. До мажор. Соль мажор. Фа мажор. Луи повторял, сначала неуклюже, путая пальцы, нажимая не на те клавиши. Маргарет терпеливо поправляла, не смеясь, не насмехаясь, а просто направляя, как учитель, который знает, что ученик способен на большее, чем думает о себе сам. — Не смотрите на руки, — сказала она. — Слушайте. Закройте глаза и слушайте. Луи закрыл глаза. Он нажал клавиши, и звук — чистый, ровный — разлился в тишине зала. Он не знал, что это за аккорд, но он был красив. Он был правильным. Луи открыл глаза и увидел, что Маргарет смотрит на него с удивлением и одобрением. — У вас есть слух, — сказала она. — И чувство. Вы просто не давали себе труда развить их. — Я не давал себе труда много в чем, — ответил Луи, и в его голосе прозвучала горечь. Маргарет не ответила. Она взяла его руки снова, переставила пальцы на другие клавиши. — Теперь попробуйте это, — сказала она. Он нажал. Аккорд был сложнее, с каким-то напряжением внутри, как вопрос, на который нет ответа. Луи повторил его несколько раз, пока пальцы не запомнили положение. — Хорошо, — сказала Маргарет. — Теперь соедините. Сначала первый, потом второй. Он сыграл. Первый аккорд был светлым, открытым, как утро. Второй — тревожным, как предчувствие. Они звучали странно вместе, как начало истории, которая еще не рассказана. — Это что? — спросил Луи, чувствуя, как его пальцы сами тянутся к клавишам, чтобы повторить. — Это начало, — сказала Маргарет. — Дальше вы должны придумать сами. — Я не умею, — признался он. — Умеете, — возразила она. — Просто боитесь. Как всегда. Луи поднял на нее глаза. Она сидела так близко, что он видел каждую ресницу, видел, как в ее глазах отражается свет лампы, видел легкую тень на верхней губе. Ему хотелось протянуть руку, коснуться ее волос, притянуть к себе. Он чувствовал, как напряжение, которое он держал в себе все эти дни, превращается в что-то другое, более опасное, более жгучее. — Маргарет, — сказал он, и голос его дрогнул. — Не надо, — ответила она тихо, и в этом «не надо» было столько всего, что Луи замер. Она не отодвинулась. Она не убрала руки, которые все еще лежали на его пальцах. Но в ее глазах он увидел предостережение — не холодное, не отталкивающее, а скорее печальное, как у человека, который знает, куда ведет эта дорога, и не хочет по ней идти. — Луи, — сказала она, и в ее голосе не было той легкой насмешки, что была раньше, а была тихая, спокойная твердость, — я не могу. — Я ничего не просил, — ответил он, но они оба знали, что это неправда. — Вы просите, — сказала она. — Каждый раз, когда смотрите на меня. Каждый раз, когда находите предлог побыть рядом. Каждый раз, когда дарите щенков и учитесь играть на рояле в полночь. Она говорила это без осуждения, просто констатируя факт, и от этого было еще больнее. — Я не хочу вас обидеть, — продолжала Маргарет. — Вы для меня… вы стали важны. Но не так, как вы хотите. И я не могу сделать вид, что это не так. Луи молчал. Он смотрел на ее руки, которые все еще лежали на его пальцах, и думал о том, как легко было бы перевернуть ладони, сжать их, удержать. Но он не сделал этого. — Я знаю, — сказал он наконец. — Я все знаю. С того самого дня, как вы приехали. Я знаю, что вы смотрите на него, а не на меня. Я знаю, что он лучше. Я знаю, что у меня нет шансов. — Это не вопрос «лучше» или «хуже», — возразила Маргарет, и в ее голосе прозвучала боль. — Это вопрос… того, что уже случилось. Того, что нельзя изменить. — Вы его любите? — спросил Луи, и этот вопрос вырвался сам собой, без всякого права. Маргарет помолчала. Потом сказала: — Я уважаю его. Я ценю его. Я… — Она запнулась, и Луи увидел, как ее ресницы дрогнули. — Я не знаю, что такое любовь. Я думала, что знаю, но теперь не уверена. Я только знаю, что с ним я чувствую себя… в безопасности. С ним я могу быть собой, не боясь, что меня осудят. С ним я… — С ним вы счастливы, — закончил Луи. Она не ответила, но он и так знал ответ. Он убрал руки с клавиш, отодвинулся, восстанавливая расстояние, которое не должен был нарушать. — Простите, — сказал он. — Я не должен был спрашивать. — Вы имеете право спрашивать, — ответила Маргарет. — Вы имеете право на многое, Луи. Но я не могу дать вам то, что вы хотите. Не потому, что не хочу, а потому, что это было бы нечестно. По отношению к вам. По отношению к нему. По отношению ко мне. Луи кивнул. Он понимал. Он понимал все, но от этого было не легче. — Вы будете продолжать играть? — спросил он, кивнув на рояль. — Если вы хотите, — ответила она. — Хочу, — сказал Луи. — Я хочу научиться. Даже если это ничего не изменит. Маргарет посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом улыбнулась — той улыбкой, которая была только для него, когда они оставались вдвоем. — Тогда давайте продолжим, — сказала она. — Но вы должны обещать мне одну вещь. — Какую? — Что будете слушать. Не только музыку. Меня. Когда я говорю «нет», вы будете слышать «нет». Хорошо? Луи сглотнул. Он понял, что она имеет в виду. — Хорошо, — сказал он. — Обещаю. Она кивнула, удовлетворенная, и снова взяла его руки, положила на клавиши. Но теперь это было иначе — не то напряжение, которое он чувствовал раньше, а что-то спокойное, дружеское, почти сестринское. Она отстранилась, и расстояние между ними стало таким, каким должно было быть с самого начала. — Теперь давайте попробуем сыграть эти два аккорда вместе, — сказала она. — Сначала первый, потом второй. И послушайте, что между ними происходит. Луи нажал. Светлый, открытый аккорд прозвучал в тишине, за ним — тревожный, напряженный. И в этом переходе было что-то, что заставило его замереть. Это было похоже на историю, которую он знал слишком хорошо. Начало, полное надежды, и продолжение, полное тоски. — Видите? — сказала Маргарет. — Вы уже умеете рассказывать. Просто не знали об этом. — Я умею рассказывать только одну историю, — ответил Луи, глядя на свои руки. — И она не имеет счастливого конца. — Кто знает, — тихо сказала Маргарет. — Музыка, как и жизнь, не заканчивается на втором аккорде. Всегда есть третья нота. Четвертая. Целая симфония. Вы просто не дали себе труда доиграть. Она встала, поправила халат, и Луи понял, что урок окончен. — Уже поздно, — сказала она. — Вам нужно спать. Завтра будет новый день. — А вы? — спросил Луи. — Вы останетесь? — Немного, — ответила Маргарет. — Я хочу доиграть одну вещь. Ту, которую начала, когда вы пришли. Она подошла к двери, и Луи понял, что должен уйти. Он встал, чувствуя, как затекли ноги, как ноет спина от долгого сидения в неудобной позе. — Маргарет, — сказал он, когда она уже взялась за дверную ручку. Она обернулась. — Спасибо, — сказал он. — За урок. За… за все. Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, что заставило его сердце сжаться и разжаться одновременно. — Спокойной ночи, Луи, — сказала она. — Спокойной ночи, — ответил он и вышел. В коридоре он остановился, прижался спиной к стене и закрыл глаза. Он слышал, как за закрытой дверью снова зазвучал рояль — тихо, печально, как продолжение их разговора. Он узнал мелодию. Это был тот самый Рахманинов, который она играла в первый раз. Прелюдия до-диез минор. Музыка одиночества. Он постоял еще немного, слушая, как звуки затихают, растворяются в тишине дворца. Потом развернулся и пошел к себе, чувствуя, как в груди осело что-то тяжелое, но не злое. Она сказала «нет». Она сказала, что не может дать ему то, что он хочет. Но она осталась. Она учила его играть. Она сказала, что он важен для нее. И этого, может быть, было достаточно. На сегодня. На эту ночь. До тех пор, пока он не научится слышать не только музыку, но и то, что между нотами. Тишину. Которая иногда говорит громче слов. В своей комнате он не стал зажигать свет. Он лег на кровать, и Вик, почувствовав, что хозяин вернулся, подошел, положил морду на край одеяла. Луи погладил его, глядя в темный потолок. — Она сказала «нет», Вик, — прошептал он. — Но она сказала, что я важен. Она сказала, что музыка не заканчивается на втором аккорде. Может быть, она права. Может быть, нам просто нужно доиграть до конца. Пес вздохнул, устраиваясь поудобнее. А Луи лежал, слушая, как где-то вдалеке, в белом зале, затихают последние звуки рояля. И ему казалось, что эта ночь — не конец, а только начало. Начало чего-то, что еще предстоит сыграть. Аккорд за аккордом. Ноту за нотой. Пока история не доскажет себя сама.