Когда-то в Великобритании/ Once Upon A Time At The Britain

Прошел уже почти месяц с того дня, как Маргарет впервые переступила порог Букингемского дворца. Луи казалось, что она была здесь всегда — ее голос, ее смех, ее присутствие наполнили дом чем-то новым, живым, чего раньше не хватало. Он привык к тому, что по утрам, спускаясь к завтраку, искал ее глазами, привык к ее улыбке, обращенной к нему, когда они оставались вдвоем, привык к маленькому черному комочку Маэстро, который теперь неотступно следовал за своей хозяйкой, путаясь под ногами у слуг и вызывая улыбки даже у суровой королевы Катерины. В то утро солнце, наконец, пробилось сквозь лондонскую мглу, но свет его был уже не таким ярким, как в тот день, когда они гуляли по городу, а каким-то мягким, рассеянным, словно лето уступало место осени, хотя календарь все еще показывал август. Луи, проснувшись рано, выглянул в окно и увидел, как в саду, за высокой живой изгородью, мелькнули два силуэта. Он узнал их сразу — Шарлотта и Маргарет, направляющиеся к беседке, где они часто пили чай по утрам, когда погода позволяла. Он не стал к ним присоединяться. В последние дни он научился распознавать моменты, когда его присутствие было желанным, а когда — лишним. Сейчас, глядя, как они идут, взявшись под руки, склонив головы друг к другу, он понял, что это время принадлежит только им. Шарлотта и Маргарет за эти недели стали настоящими подругами — не теми светскими приятельницами, которые обмениваются любезностями на балах, а теми, кто может молчать вместе, смеяться над одной шуткой и понимать друг друга без слов. Луи отошел от окна, накинул халат и спустился вниз, чтобы взять чашку кофе в малой столовой. Но, проходя мимо беседки, он не удержался и бросил взгляд в их сторону. Шарлотта и Маргарет сидели за маленьким столиком, накрытым белой скатертью, с фарфоровым сервизом и тарелкой свежих пирожных. Рядом, на специальной подстилке, спал Маэстро, свернувшись калачиком. Шарлотта что-то оживленно рассказывала, размахивая журналом, который держала в руках. Маргарет слушала, улыбаясь, и кивала, иногда перебивая ее смехом. Луи постоял еще мгновение, прячась за колонной, потом отвернулся и пошел дальше. Он знал, что они говорят о моде. Шарлотта в последние дни была увлечена новыми фасонами, которые пришли из Парижа, и Маргарет, с ее вкусом и чувством стиля, стала ее главным советчиком. — Ты только посмотри на этот корсет! — Шарлотта развернула журнал на развороте, показывая Маргарет гравюру, изображавшую даму в роскошном, но явно неудобном наряде. — Говорят, такие сейчас носят при французском дворе. Талия — как осиная! Неужели это красиво? Маргарет наклонилась, рассматривая картинку. Ее лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку. — Красиво, если смотреть со стороны, — ответила она. — Но я не представляю, как в этом можно дышать, не говоря уже о том, чтобы танцевать или просто ходить. — А ты когда-нибудь носила корсет? — спросила Шарлотта с любопытством. — В Москве, в театре, иногда приходилось, — призналась Маргарет. — Для ролей. Но я всегда считала, что свобода движения важнее, чем модные стандарты. Моя мать… — она сделала паузу, и в голосе ее появилась легкая грусть, — моя мать говорила, что женщина должна быть свободна в своем теле, иначе она не будет свободна ни в чем. Шарлотта задумалась, глядя на подругу. — Твоя мать была мудрой женщиной, — сказала она. — Но, знаешь, мне иногда кажется, что я никогда не была по-настоящему свободной. С детства меня учили, как сидеть, как стоять, как говорить, как одеваться. А ты… ты приехала из другой страны, из другого мира, и ты такая… свободная. Даже когда ты здесь, во дворце, в этих стенах, я чувствую, что ты можешь в любой момент встать и уйти, и ничто тебя не удержит. Маргарет посмотрела на подругу долгим, внимательным взглядом. — Это не свобода, — сказала она тихо. — Это просто… умение не привязываться. Когда ты знаешь, что все может кончиться в любой момент, ты перестаешь цепляться за вещи. За людей. За места. — А ты привязалась? — спросила Шарлотта, и в ее голосе прозвучало что-то, похожее на надежду. Маргарет помолчала. Потом улыбнулась: — К Маэстро — да. К тебе — может быть. К остальному… я еще не решила. Шарлотта рассмеялась, и напряжение, повисшее было в воздухе, рассеялось. Она отложила журнал, взяла чашку и отпила глоток. — Знаешь, что я хочу? — сказала она. — Я хочу, чтобы ты примерила настоящий придворный наряд. Не эти современные платья, которые мы носим каждый день, а настоящее, парадное, с корсетом, с кринолином, со всеми этими ужасами, которые носили наши бабушки. Просто чтобы ты поняла, в чем мы, бедные принцессы, вынуждены появляться на балах. Маргарет приподняла бровь. — Ты предлагаешь мне затянуться в корсет ради забавы? — Ради опыта! — поправила Шарлотта. — Ради того, чтобы ты оценила, как нам живется. Ну, пожалуйста! Я давно хотела показать тебе нашу гардеробную. Там столько всего, что глаза разбегаются. Маргарет не стала спорить. Она допила чай, подхватила проснувшегося Маэстро на руки, и отправились во дворец. Шарлотта вела ее через анфиладу комнат, мимо портретов предков, мимо тяжелых портьер и золоченых карнизов, пока они не оказались в просторной гардеробной, где на манекенах и вешалках теснились платья всех эпох и фасонов. — Вот, — сказала Шарлотта, подходя к одному из манекенов. — Это платье моей бабушки. Она носила его на коронации. Представляешь? Маргарет подошла ближе. Платье было из тяжелого, темно-синего бархата, с длинным шлейфом, расшитым серебряной нитью. Лиф был узким, с глубоким вырезом, а юбка, поддерживаемая многослойным кринолином, казалась невероятно объемной и тяжелой. — Оно прекрасно, — сказала Маргарет искренне. — Но я не представляю, как в нем можно двигаться. — Двигаться в нем нельзя, — усмехнулась Шарлотта. — Можно только стоять и очень медленно идти. Но главное — это корсет. Без него платье не сядет как надо. Хочешь попробовать? Маргарет колебалась. Она помнила, как в театре, готовясь к ролям, ей приходилось надевать корсеты, и это никогда не доставляло ей удовольствия. Но Шарлотта смотрела на нее с таким энтузиазмом, так хотела разделить с ней часть своего мира, что отказать было невозможно. — Хорошо, — сказала она. — Но только если ты обещаешь, что не будешь слишком усердствовать с затяжкой. Шарлотта захлопала в ладоши, как ребенок, и тут же позвала горничных. Маргарет сняла свое легкое утреннее платье, и женщины начали облачать ее в наряд, который не надевали уже много лет. Корсет был первым. Маргарет замерла, когда горничная начала затягивать шнуровку, чувствуя, как ребра сжимаются, как дыхание становится поверхностным, как мир сужается до узкой полоски перед глазами. Она вспомнила, как в детстве, в России, она носила свободные платья, бегала по полям, не зная никаких стеснений. Вспомнила, как мать говорила, что женщина должна быть свободна в своем теле. И сейчас, стоя в корсете, который делал ее талию невероятно тонкой, но лишал ее способности дышать полной грудью, она вдруг остро, до боли, почувствовала, как дорога ей эта свобода. — Терпишь? — спросила Шарлотта, заметив ее напряженное лицо. — Терплю, — ответила Маргарет, стараясь улыбнуться. — Но теперь я понимаю, почему твоя бабушка на всех портретах выглядит такой серьезной. У нее просто не было сил улыбаться. Шарлотта рассмеялась, но в ее смехе не было веселья, а была какая-то грусть. — Мы привыкаем, — сказала она. — Ко всему привыкаешь. К корсету, к правилам, к тому, что ты не принадлежишь себе. Иногда мне кажется, что я — это не я, а просто… фигура в этих стенах. Которую одевают, кормят, выводят в свет, а потом укладывают спать, чтобы на следующий день повторить все сначала. Маргарет взяла ее за руку. — Но ты не только это, — сказала она. — Ты — Шарлотта. Ты смеешься, когда никто не видит. Ты сбегаешь со мной на озеро по ночам. Ты мечтаешь о путешествиях, о которых твоя мать и слышать не хочет. Это — ты. И корсет этого не изменит. Горничные тем временем надели на Маргарет кринолин, потом платье. Когда она взглянула на себя в большое, в полный рост, зеркало, она не узнала себя. Из отражения смотрела не Маргарет Свон, приехавшая из Москвы, а настоящая принцесса — величественная, недоступная, закованная в бархат и кружева. — Какая ты красивая, — выдохнула Шарлотта. — Джордж бы… — Не надо, — перебила Маргарет, заметно покрывшись румянцем. — Не надо про Джорджа. Шарлотта замолчала, поняв, что сказала лишнее. Маргарет стояла перед зеркалом, рассматривая себя, и чувствовала, как тяжесть платья давит на плечи, как корсет сжимает грудь, как шлейф тянет назад, напоминая о том, что каждый шаг теперь требует усилий. — Снимите, пожалуйста, — сказала она тихо. — Я поняла все, что хотела. Горничные бросились расшнуровывать корсет, и когда последние тесемки ослабли, Маргарет сделала глубокий, полный вдох, чувствуя, как воздух наполняет легкие, как мир снова становится широким и свободным. Шарлотта смотрела на нее, и в ее глазах было что-то, похожее на понимание. — Знаешь, — сказала она, когда они остались вдвоем, — я думаю, тебе нужно уехать отсюда. Ненадолго. Подышать другим воздухом. — Уехать? — переспросила Маргарет, поправляя свое платье. — У нас есть поместье на побережье, в Филикстоу, — сказала Шарлотта. — Там море, ветер, поля. Там нет этих стен, этих правил, этих корсетов. Мы могли бы уехать туда на остаток лета. Ты, я и… — она сделала паузу, — и Луи. Маргарет подняла глаза. — Луи? — Джордж не сможет поехать, — объяснила Шарлотта. — У него дела в городе, отец просил помочь с документами. Но Луи свободен. И ему тоже нужно отдохнуть. Ты же знаешь, как он тяготится этой атмосферой. Маргарет молчала. Она думала о море, о ветре, о свободе, которую так остро почувствовала, когда сбросила корсет. И о Луи, который в последнее время смотрел на нее так, что у нее сжималось сердце. — Ты поговоришь с Джорджем? — спросила она. — Я уговорю его, — заверила Шарлотта. — Он не сможет отказать мне. Или тебе. Они рассмеялись, и в этом смехе было что-то девичье, заговорщицкое, как в те дни, когда они убегали купаться на озеро, не спрашивая разрешения. Джордж, как и предсказывала Шарлотта, не смог отказать. Увидев, как загорелись глаза Маргарет при упоминании о море, он только вздохнул и сказал: — Езжайте. Но будьте осторожны. И присматривайте за Луи. Он иногда бывает… слишком порывистым. Шарлотта пообещала, что будет присматривать за обоими, и тут же принялась планировать отъезд. Было решено выехать рано утром, чтобы успеть к обеду. Луи, когда узнал об этом, не мог скрыть радости, хотя старался держаться спокойно. — Море, — сказал он Шарлотте, когда они остались вдвоем. — Это хорошая идея. — Я знаю, — ответила сестра. — Ей нужно было отсюда уехать. Хотя бы на время. Он понял, что она имела в виду, и благодарно кивнул. Вечером того же дня, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона, Шарлотта нашла Маргарет в ее комнате. Маэстро спал в своей корзинке, и Маргарет сидела у окна, глядя, как последние лучи уходящего дня играют на листьях сада. — Пойдем, — сказала Шарлотта загадочно. — Я хочу кое-что тебе показать. — Куда? — спросила Маргарет, но Шарлотта уже тянула ее за руку, и она покорно пошла. Они спустились по боковой лестнице, вышли в сад через неприметную дверь, о существовании которой знали только посвященные, и пошли по аллее, ведущей вглубь парка. Солнце уже почти село, и в саду было тихо, только птицы перекликались в ветвях да ветер шелестел листвой. — Мы идем купаться, — объявила Шарлотта, когда они вышли к небольшому озеру, скрытому от посторонних глаз густыми кустами. — Ты же хотела подготовиться к морю. Вот и подготовимся. Маргарет посмотрела на темную, гладкую воду, в которой отражались последние лучи заката, и улыбнулась. — Ты сумасшедшая, — сказала она. — Знаю, — ответила Шарлотта, уже сбрасывая туфли. — Но тебе ведь нравится. Они разделись быстро, оставшись в тонких сорочках, и вошли в воду. Она была прохладной, но не ледяной, и когда Маргарет погрузилась по плечи, ей показалось, что вместе с водой уходит все напряжение, все сомнения, вся тяжесть последних недель. Она плыла, чувствуя, как тело становится легким, как корсет, который она носила утром, остается где-то далеко, в другом мире, который не имеет к ней никакого отношения. — Как хорошо! — крикнула Шарлотта, плескаясь рядом. — Ты чувствуешь? Это и есть свобода. Не та, которую дают стены, а та, которую даешь себе сама. Маргарет рассмеялась, и ее смех разнесся над водой, над садом, над темнеющим небом. Она плыла, ныряла, чувствовала, как волосы прилипают к щекам, как вода стекает по спине, и ей казалось, что она снова стала той девочкой, которая бегала по шотландским полям, не зная никаких правил. Они вышли из воды, когда небо уже совсем потемнело. Одеваясь, они смеялись, перебрасывались шутками, и Маргарет чувствовала, как между ними и Шарлоттой становится что-то большее, чем дружба — какое-то родство душ, которое бывает только у тех, кто разделил тайну. Они возвращались во дворец, когда в коридоре, ведущем к их комнатам, внезапно появилась фигура. Маргарет вздрогнула, но тут же узнала Луи. Он стоял у окна, в домашнем халате, с книгой в руках, но, судя по его лицу, он не читал, а ждал. — Луи! — воскликнула Шарлотта, и в ее голосе не было испуга, только веселье. — Ты чего не спишь? — Не спится, — ответил он, переводя взгляд с сестры на Маргарет. — А вы где были? — Гуляли, — сказала Шарлотта, и ее глаза блестели. — Наслаждались последним вечером перед отъездом. Луи посмотрел на их мокрые волосы, на раскрасневшиеся лица, на счастливые, заговорщицкие улыбки, и все понял. — Я никому не скажу, — сказал он, и в его голосе прозвучала улыбка. — Умный мальчик, — похвалила Шарлотта и, поцеловав брата в щеку, скрылась в своей комнате. Маргарет осталась в коридоре с Луи. Она все еще была мокрой, счастливой, свободной, и он смотрел на нее так, что у нее перехватывало дыхание. — Разве в это время маленький принц не должен спать в своих покоях? — спросила она, и в ее голосе была та легкая, добрая насмешка, которая была только для него. — Маленький принц, — повторил Луи, и в его глазах загорелись искры. — Я уже не маленький, Маргарет. — Не маленький, — согласилась она. — Но все еще не должен бродить по коридорам в такой час. Идите спать, Ваше Высочество. Завтра рано вставать. Она хотела пройти мимо, но Луи остановил ее: — Маргарет. Она обернулась. — Вы счастливы? — спросил он. — Сегодня. Сейчас. Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом улыбнулась — той улыбкой, которая была только для него. — Да, — сказала она. — Я счастлива. Спокойной ночи, Луи. — Спокойной ночи, — ответил он. Она ушла, а Луи остался стоять в коридоре, слушая, как затихают ее шаги. Он думал о завтрашнем дне, о море, о свободе, которую она нашла сегодня в темной воде озера. И ему казалось, что завтра, когда они уедут из этого дворца, из этих стен, из этих правил, что-то изменится. Не драматично, не громко, а тихо, как вода, которая точит камень. Капля за каплей. День за днем. Пока однажды он не станет тем, кто нужен ей. Или пока она не поймет, что он всегда был рядом.