Пандемониум Вельзевула

      Возможно, Гарри стоило чуть чаще думать над тем, что он произносит и в какое время... Вероятно, ему бы стоило в целом помалкивать почаще, а ещё лучше — забыть как произноситься имя этого чудовища. Или начать его нарачито коверкать. Притвориться для самого себя картавым или тупым. Настроить своё сознание на невозможность произношения этого проклятого псевдонима старого психопата. Возможно, сделать с собой что-то, чтобы его физически тошнило и от настоящего имени этого ублюдка. Что угодно. Он правда сделает с этим что угодно, возможно, даже на всю оставшуюся жизнь, если она продлиться дольше сегодняшнего дня. Лишь бы просто не видеть сейчас взгляд алых глаз, устремлённый прямо на него. Не чувствовать предательские мурашки, хлынувшие по телу от избытка выброшенного в кровь адреналина. Не ощущать кожей обеспокоенного взгляда Гермионы, и не видеть отчаянной попытки Рона выбраться из тёмных пут, что стягивали тугим канатом его тело. Не слышать после его болезненного крика. Не слышать плач Гермионы. Не слышать собственного крика и проклятий, которые не возымеют никакого эффекта. Не видеть, как Гермиона срывается, тоже пытается выбраться, чтобы помочь Рону. Не видеть её провал, а после агонию, перешедшую на неё по цепочке тёмной магии как лесной пожар на сухое дерево. Не видеть торжество в кровавой бездне глаз. Не слышать болезненных криков подруги. Не видеть тела Рона и Гермионы, скрючивающиеся от невыносимой боли под ярким лучом Круциатуса. Не видеть, как Гермиона надрывает горло, умоляя прекратить, а Рон, будто в предсмертных конвульсиях, бьётся головой о пол Малфой-мэнора, даже не замечая этого. Не слышать сумасшедший смех Беллатрикс Лестрейндж, пробивающийся сквозь крики его друзей. Не слышать голодного шипения Нагайны у ног её хозяина. Не видеть самодовольной улыбки на бледном безносом лице. Не чувствовать потоки убийственной магии, сгущающие в комнате воздух до плотного комка, мешающего дышать. Не чувствовать, что его попытки выбраться игнорируются. Не ощущать себя в этот момент оторванным от друзей настолько, что ему мерещились стеклянные стены между ними. Не ощущать тяжесть собственной головы от невыносимой боли в шраме, явно указывающей на очевиднейшую истину — Волдеморт безумно доволен тем, что сейчас происходит. Не чувствовать себя полным ничтожеством от невозможности помочь Рону и Гермионе, как-то перетянуть их страдания на себя или хотя бы выторговать их свободу. Ему нечего предложить, хотя он пытался, — просил оставить их, пытать только его самого, убить, если Волдеморт только этого и желает, — но всё было без толку. В ответ он получил лишь холодное и насмешливое: «Ты не в праве торговаться, мальчишка. Я могу убить сначала их, а потом, в любом случае, заняться тобой.» Вот бы не ощущать себя уже смертником, который привёл своих друзей на эшафот из-за собственной глупости... Не видеть. Не слышать. Не чувствовать. Не ощущать. Разве это так сложно?       По одному лишь мимолётному движению бледной руки с длинными паучьими пальцами, крики ребят прекратились. Гарри видел, что по их щекам текли слёзы. Рона казалось вот-вот стошнит, а Гермиона чудом держалась в сознании, хрепя и пытаясь сделать хотя бы чуть менее болезненный вздох. Их пытка длилось долго. Безумно долго по мнению Поттера, хотя Гарри не мог сказать точного времени их мучений. Он не знал его, часов нигде не наблюдалось, хотя слышалось назойливое тиканье, которое раньше не замечалось из-за громких криков. Чужих и его собственных. Вероятно, часы были прямо за ним, но он бы в любом случае не смог развернуться и посмотреть. Магия Волдеморта приковывала его к земле сильнее кандалов, он мог смотреть только вперёд — на Монстра, его ПСов и на пытки своих друзей. Видимо, его собственной пыткой было в очередной раз наблюдать, как страдают его близкие. Он не знал, что за заклинание на нём использовали, возможно, тут их целая цепочка, вязь, сложная совокупность, которая теперь работает как идеально слаженный механизм. Руки связаны за спиной. Сам он стоит в коленоприклонной позе перед троном Тёмного Лорда. Гарри даже зажмуриться не мог —если он пытался, магия насильно заставляла открывать глаза. Поднять голову, и смотреть-смотреть-смотреть, не отрываясь. Для него каждая секунда их агонии, казалось, тянулась часами. Для них самих, что ещё хуже, это могло быть вечностью.       Гарри не хотел видеть их изнемождённые лица. Но видел. Впитывал каждую эмоцию, не зная, надеется он или боиться увидеть среди них презрение к нему. Он задавался вопросом — жалели ли они сейчас, что не бросили его? Возможно, так они бы страдали гораздо меньше. Их бы не нашли, не пытали, им бы не пришлось расставаться с семьями, жить этот год хуже бездомных собак в бесконечных бегах. А ведь они только недавно воссоединились, начали, относительно, справляться с трудностями. Но он всё испортил. Слишком увлёкся Дарами Смерти, посчитал, что Волдеморт далеко за границей. Расслабился, что в их случае было непозволительной ошибкой. Им обоим было бы гораздо лучше, если бы они оставили его. Не позволили Гарри, как обычно, всё испортить своей поспешностью и глупостью.       От мыслей о собаках и поспешности кольнуло в сердце. Сириус бы явно не обрадовался тому, насколько легко Гарри умудрился попасть в западню. Как там говорилось в одном справочнике маглов... «Переплыл океан, но утонул в луже»? Лучше не опишешь. Но, зная Сириуса, тот бы злился не на Гарри, а на себя — за то, что не смог защитить , на Альбуса Дамблдора, что отправил пацана бегать по лесам в поисках разгадок для целого сборника загадок, и в конце концов на мир и на людей, ради которых Гарри и приходилось рисковать жизнью. Скорее всего, Блэк бы осудил Гарри за мысли о бесконечной вине перед друзьями, хотя Бродяга сам ими и упивался, сидя 12 лет в Азкабане. Но он попытался бы утешить, как старый друг. Сказал бы, что это не Поттер во всём виноват, а «судьба так сложилась», «старик не додал нужной информации и отправил на убой», «кто смеет тебя судить, не побывав в твоей шкуре, Сохатик?», «ошибиться может каждый, мне ли не знать». А Гарри эти слова были нужны. Нужны как никогда, ведь чувство вины душило его на равне с удушающими объятьями тёмной магии Волдеморта. И пусть Поттер себе позволит эгоистичную мысль — он предпочёл бы смертельный исход от тёмных пут Тома Реддла, чем продолжительные муки совести за свой же наиглупейший поступок. Он понимал, что после его смерти свободной и процветающей Магической Британии прийдёт конец, но всё равно эгоистично желал прекращения и своих мук. Он всего-то семнадцатилетний мальчик, на которого взвесили судьбу целой страны, а может и волшебного мира. Отправили петлять в неизвестном направлении, в надежде, что он разгадает все загадки, найдёт и уничтожит крестражи, одолеет самого могущественного тёмного волшебника столетия, который пускал все силы на его поиски и убийство. Разве он не достаточно сделал ради всех остальных? Он почти каждый год побеждал Волдеморта, спасал людей, с трудом выживал ради надежды народа и глупого пророчества. Из-за славы "мальчика, который выжил" нормальная жизнь ему теперь только снилась в самых сладких снах: где он с родителями завтракает за столом в их доме в Годриковой Впадине; проводит с друзьями время в «Норе» или Хогсмиде; как Дамблдор сам рассказывает у себя в кабинете о своей лихой юности, предлагая ему чашку чая и лимонных леденцов; как Сириус учит его кататься на магловском байке или как Бродяга с Джеймсом и Люпином сидят за бутылочкой огневиски, вспоминая былые приключения, пока мама готовит ужин, а он слушает их рассказы и записывает самые интересные для Фреда и Джорджа, чтобы те могли что-нибудь с этим придумать... После таких снов просыпаться в холодном лесу в неизменной уже несколько месяцев палатке равносильно извращённой пытке. Будто у него всё то хорошее отняла жестокая реальность, которая не желала оставлять его в мире грёз, где всё было хорошо. Где все были живы и счастливы. Тяжело это говорить, но Гарри, наверное, был рад, что такие сны были до боли редки. Их можно было пересчитать по пальцам. В остальное время ему снились либо кошмары, либо видения и воспоминания Волдеморта, после которых он с куда большим энтузиазмом желал прибывать в реальности как можно дольше. — Гер.. Гер-миона... Хрип Рона выдернул его из собственных мыслей. Ребята выглядели чуть лучше свежих трупов, но они старались держаться и приходить в себя. Они снова не собирались бросать его одного. Сердце защемило от бесконечной благодарности и любви к этим двоим. Он не имел права сейчас заниматься самокопанием! Надо что-то сделать. Что-то придумать. Ни Рон, ни Гермиона не заслужили отдуваться за него! Но, как бы Гарри не старался, думать не выходило. Все силы уходили на возможность игнорировать чужой поток эмоций у себя в голове, ноющую боль в шраме, и старание самому сейчас не отчаяться. Да и все три пункта получались с натяжкой. Его невозможно сильно напрягало молчание, что теперь висело в комнате. Будто змея затаилась перед прыжком. Поттер ждал пафосных речей о "победе над Избранным", о "невероятной могущественности Тёмного Лорда Волдеморта", о "глупых надеждах Дамблдора на мальчишку", ну и, в конце концов, о излюбленной Реддлом теме — невозможной тупости самого Гарри. Волдеморт всегда много разглагольствовал, и это у него получалось естественно, как дышать. Но на этот раз после того, как: Волдеморт узнал его даже через невероятно опухшее лицо; как заставил его раздасться болезненным криком, когда его шрама коснулись бледные пальцы; как лицо Гарри, под взмахом костлявой руки, вновь начало уменьшаться в размерах; как прозвучало то самое «это он», — Поттер не услышал от Волдеморта больше ни слова. Только если он сам к нему обращался с криками и просьбами остановить пытки, даже не надеясь, что Волдеморт хоть на секундочку задумается, тот с неохотой, совершенно лениво отвечал ему односложными фразами, при этом не сводя с него взгляда красных глаз. Это пугало. Это настораживало. Он будто перестал совсем его понимать, разрушилась хоть какая-то иллюзия "контроля" ситуации. Его и до этого беспокоили нечёткость видений и сломанная родная волшебная палочка, но теперь он действительно боялся. Боялся ослабевания их связи, которой, не смотря на всё, что он говорил друзьям, дорожил. Он одновременно боялся её усиления и её ослабления. Словно при любом из этих раскладов он потеряет возможность выжить. Возможно, так оно и было. Поттер не мог знать наверняка, но он это чувствовал. А Люпин говорил, что Гарри редко подводит его шестое чувство.       Но он всё равно не понимал, как этой связью управлять. Что служит её источником? Что её катализатор? От чего она может окрепнуть, а от чего ослабнуть? Имеют ли силу те мелочи, которыми они с Томом Реддлом похожи? Ослабла ли их связь, если его палочка из остролита теперь сломана и не подлежит восстановлению? Почувствовал ли это Волдеморт? Чувствует ли Реддл его эмоции также, как чувствует их сам Гарри? Если нет, то получается как-то нечестно, что только его отравляют чужие чувства, а сам Гарри может только в абсолютно рандомный момент залезть в голову к Волдеморту и даже тогда не быть до конца уверенным в правдивости того, что он увидел, ведь Реддл искусный окклюмент. Должно же быть что-то и в его руках, так ведь?       Но Гарри понимал и ещё одну деталь — допустим, даже если Волдеморт не чувствует эмоций Гарри, и не видит мир его глазами, то это абсолютно не помешает ему залезть к нему в голову одним из самых его эффективных и любимых способов — легилименцией. Причём проникнуть в сознание Поттера у него получится гораздо эффективнее, чем в любое другое, благодаря этой же самой связи неизвестного происхождения, что образовалась между ними. Так уже было при сражении в Министерстве Магии, ему было с чем сравнивать. Но даже если не брать в учёт их связь — Гарри всё ещё до ужаса плох в окклюменции, если сопоставлять его навыки с монстром перед ним. Щиты сознания Поттера под напором Реддла разлетятся в щепки, будто их подорвали гранатой, и тогда, даже если Волдеморт до этого не знал о сломанной палочке из остролиста, не знал о уничтожении своих крестражей, не знал о существовании троих Даров Смерти, два из которых у Гарри — то он это узнает. И тогда это точно будет конец.       Хотя Гарри, если честно, всё ещё до конца не понимал, почему до сих пор жив, и почему этот жадный до власти и знаний волшебник устроил здесь это представление, где из зрителей только он и Беллатрикс. Даже Малфоев выставили за дверь, чтобы те "расплатились" с егерями. Меч Гриффиндора же Волдеморт сам изъял у недалёких "охотников". Те ему и слова поперёк не сказали, наоборот, преподнесли это как "честь" для них. Сделали вид, что они несли этот "драгоценный кусок металла с рубиновыми камнями" специально в дар Лорду. Бонус, прилагающийся к Гарри Поттеру, как 2 по цене 1. Будто не они по дороге до поместья Малфоев подсчитывали за сколько можно будет продать этот несчастный меч. Кретины, ничего не смыслящие в древних реликвиях, да и в целом умом не блещущие. Естественно, Волдеморт сразу понял, что они лгут, поэтому их "расплату" поручил Малфоям. Решил даже не опускаться до того, чтобы пытать и вышвырнуть их отсюда самолично. Но когда в комнате из Пожирателей осталась лишь Беллатрикс, и взгляд Поттера невольно перешёл на неё, Гарри увидел как Лестрейндж заколотило от подступающей паники и непонимания. Она порывалась что-то сказать своему Повелителю, но Реддл её прервал, не выразил ни капли возмущения данной ситуацией и просто наставнически предложил Белле пойти помочь Малфоям "расплатиться" с теми оборотнями. На удивление Поттера, та отказалась и осталась подле Волдеморта, будто боялась, что если уйдёт, то Милорд не разрешит ей вернуться к нему. Её паника насильно улеглась на дне чёрных глаз, но Гарри понимал, что та никуда не исчезла.       И вставал вопрос: почему у Беллатрикс была такая реакция? Что в мече Гриффиндора могло её так напугать? Она знает, что им можно уничтожать крестражи? Как она поняла, что они их ищут? Или она испугалась, что они их уже нашли и уничтожили?       Маловероятно, но... Возможно, дело было даже не в этом, а в чём-то другом... — Достаточно ли ты подумал, Гарри Поттер?       Гарри вздрогнул, словно получил разряд током или жалящее в спину. Это первый раз за всё время его поимки, когда Волдеморт решил сам к нему обратиться. Вопрос поставил в тупик. Он специально давал ему время на подумать? Зачем? Он читал мысли? Нет. Гарри же не смотрел ему в глаза, он в целом, с тех пор как закончилась пытка, завис взглядом на своих друзьях, даже не замечая, что те смотрели на него в ответ. Значит Реддл не мог читать его мысли в данный момент, ведь даже Дамблдор не мог использовать легилименцию без прямого зрительного контакта. А если он их читал во время пытки?.. Ведь тогда Гарри невольно смотрел и на него, и на его глаза... Глупость. Волдеморт бы не стал церемониться и в тайне что-то копать в его голове, он просто бы взял палочку и влез туда, не заботясь о том, насколько бы это было больно или заметно. А вдруг..? Нет. Гарри даже не чувствовал вторжения в свой разум. Тут разве что могло быть беглое чтение мыслей. Но, конечно, кроме проклятий в свой адрес, Реддл навряд ли бы что-то там нашёл, особенно когда заставлял насильно наблюдать за страданиями Рона и Гермионы. Тогда все мысли были заполнены именно этим, и ничего дельного Волдеморт без полноценного вторжения бы не увидел. Всё-таки легилименции к нему не применялась, иначе Гарри уже 100% был бы мёртв. Но что тогда? Зачем ему в действительности было дано это время? Чего ожидает от него Волдеморт? Он поэтому всё время молчал? Он что-то от него ждал? Или это очередная провокация страхом и неизвестностью? По радио говорили, что Тёмный Лорд любит сеять в людских умах страх перед неизвестным, неопределённым. Но зачем тогда спрашивать достаточно ли он подумал? Если он скажет, что нет, недостаточно, то Волдеморт даст ему ещё минуток десять на придумывание плана? Сделает скидку на его "слабый интеллектуальный уровень"? Ну что за... — Отвечай на поставленный вопрос, наглый мальчишка! — взревела Беллатрикс, когда поняла, что Поттер не собирается отвечать её Повелителю. Она уже потянулась достать из рукава свою палочку. Как посмел этот таракан игнорировать прямой вопрос её Лорда?! Такое неуважение нельзя спускать с рук этому мелкому..! — Белла, не смей. — холодный тон её Лорда резанул по ушам и в то же время обжог сильнее кипятка. — Н-но, Повелитель, я просто хотела... — Беллатрикс быстро стушевалась, стоило только глазам цвета свежепролитой крови устремиться прямо на неё. Ноги подкосились, и она рухнула на колени, не смея выдерживать прямого взгляда Милорда. — Белла. Я не нуждаюсь в твоей защите. — последнее слово Волдеморт буквально прошипел как королевская кобра, от чего у Гарри и Беллатрикс пошли мурашки. Конечно же, по разным причинам. У Беллы это вызвало трепет и желание ещё больше угодить своему Богу, у Гарри — волну боли в шраме, и недавнее воспоминание в Годриковой Впадине, где он чуть не расстался с жизнью. Зашевелилась в ногах Волдеморта и Нагайна, отреагировав на парселтанг хозяина, который, видимо, и сам не заметил как на секунду перешёл на него. Но она быстро смекнула, что обращались не к ней, и снова принялась наблюдать за лежащими неподалёку Роном и Гермионой, высунув свой язык. — Я, по-твоему, сам не в состоянии справится с непокорным мальчишкой? Может, ты считаешь, я не отдаю себе отчёта в том, что делаю? — П-простите, повелитель... Я ничего т-такого не имела никогда ввиду, даже думать не смела! Этот мой проступок был крайне необдуманным. Нижайше прошу простить меня за это. — Слова Беллатрикс звучали совершенно искренне. Она не смела поднимать глаз на своего Лорда, и искренне чувствовала себя виноватой за излишнюю вольность. Гарри поражался, насколько сильно эта женщина любила монстра перед собой, что каждое его слово для неё было законом, а любая мысль, донесённая до неё из его уст — неприложная истина. Поттер этого не понимал, и не хотел понимать. Её абсолютная преданность была больной, нездоровой, но для такого как Волдеморт, это было именно тем, чего он хотел от всех своих сторонников. Щенячья больная преданность. — Я ценю в тебе твою преданность, Белла, — тон Тёмного Лорда оставался холодным, но снова приобрёл наставнические нотки. Он умело использовал свой шипящий голос, сделав его по-настоящему гипнотическим. В нём не было эмоций, но была конкретная мысль, которую он знал как преподнести, чтобы она зафиксировалась в голове надолго, — Твою пылкость, целеустремлённость, почтительность... В тебе много качеств, которые я ценю в людях, — бледная ладонь опустилась на чёрные волосы Беллатрикс, что всё ещё не смела поднять головы, но внимала каждому слову своего Повелителя с внутренним трепетом и ликованием, ожидая, что вот-вот прозвучит та мысль, тот урок, который она в очередной раз должна будет усвоить, — Но я не выношу, когда лезут туда, куда я прямым текстом сказал не совать нос.       Белые пальцы сжались на чёрных прядях, заставляя Лестрейндж поднять голову и посмотреть в глаза своему Богу. Та не издала ни звука, она была готова принять всё, что сможет дать ей её Лорд, даже если это была боль. — Ты меня поняла, Белла? Я позволил тебе здесь остаться, потому что доверяю. Но не смей растрачивать моё доверие понапрасну. Оно имеет свойство заканчиваться.       Волдеморт отпустил свою приспешницу, возвращая своё внимание Поттеру, и Беллатрикс послушно отползла назад, благодаря своего Милорда за доверие и милосердие. Гарри же точно знал, что все слова чудовища о "доверии" не больше, чем фарс и сладкая ложь для той, что была готова поверить любому его слову. Поттер ведь знал и понимал как никто другой — Волдеморт никому не доверяет. Нахождение здесь Лестрейндж имеет определённую цель, которую Реддл просто не спешит озвучивать.       Всё это время ни один участник Золотого Трио не смел шелохнуться. Гарри не поднимал взгляд выше ног Волдеморта, всё равно он и с этого ракурса видит всё представление. Гермиона и Рон, казалось, дышали через раз под змеиным взглядом Нагини, которая периодически издавала голодное шипение. Гарри слышал в этом шипении просьбу к хозяину о обеде, но, вопреки ожиданиям, от Волдеморта ни он, ни Нагайна ответа не услышали. Поттер не представлял, что тот в действительности собирался делать с ними тремя. Он лишь понял, что, видимо, убивать их пока что никто не собирался, но почему..? — Времени у тебя было предостаточно, Гарри Поттер. Надеюсь, Дамблдор на том свете хватается за голову от осознания того, что вырастил идиота.       После этих слов к Гарри пришло осознание, что теперь настала их очередь.       Всё происходило как в ускоренной съёмке, в которой действия накладывались друг на друга: Волдеморт призывает несколько флаконов какого-то зелья, два из которых отдаёт Беллатрикс; он встаёт с трона и идёт прямо к нему; в Гарри пускают режущим по ноге, заставляя распахнуть рот от резкой вспышки боли; на языке и в глотке уже ощущаются паучьи пальцы, мешающие захлопнуть челюсть; Поттер пытается их прокусить и чувствует вкус чужой крови, которой из-за запрокинутой вверх головы готов захлебнуться; через секунду в него уже вливают содержимое флакона и заставляют проглотить; он бросает беглый взгляд на Рона и Гермиону, с которыми происходит тоже самое, и мир перед глазами начинает стремительно гаснуть. Последнее что он видит, перед тем как потерять сознание — это подол чёрной мантии, расплывающийся тенями по полу рядом с Гарри.