Пять кошек и один гриффиндорец

За неделю до свадьбы Ирэн поймала себя на мысли, что она, кажется, счастлива. По-настоящему. Не той тихой, осторожной радостью, которая боялась спугнуть себя саму, а полной, глубокой, как море у родительского дома в Корнуолле. Она чувствовала это каждой клеткой тела — от кончиков пальцев до макушки, — и это ощущение было таким непривычным, что иногда она просыпалась ночью и проверяла, не исчезло ли оно. Не исчезало. Она просыпалась каждое утро рядом с Перси, пила кофе (чёрный, без сахара — он варил его всё так же идеально, и запах свежего кофе, смешиваясь с ароматом его одеколона, стал для неё синонимом утра), гладила Рыжика (который теперь спал на их кровати, растянувшись поперёк, часто между Перси и Ирэн, и ворчал, если его тревожили) и отправлялась на работу. Вроде бы простая рутина, но даже мелочи воодушевляли её. В Министерстве её поздравляли коллеги, Фарнсворт подарил набор для чая (он всё никак не мог смириться, что она пьёт кофе), а Элспет каждый день напоминала, что она будет свидетельницей и что её платье уже готово. — Зелёное, — говорила Элспет. — С блёстками. Ты будешь меня видеть издалека. — Я буду видеть только Перси, — отвечала Ирэн. — Это романтично, но обидно. Я тоже хочу, чтобы меня видели. Ирэн смеялась. Она смеялась часто — так, что у неё болели скулы, а в груди разливалось тепло, похожее на глоток хорошего вина. Раньше она думала, что смех — это роскошь, которую она не может себе позволить. Теперь она знала: смех — это лекарство. И Перси был его главным ингредиентов. Главным, но не единственным.

***

Девичник устроили Джинни и Элспет. Вместе. Ирэн боялась этого дня целую неделю до — не потому, что не доверяла подругам, а потому, что не знала, чего ожидать. В её прошлой жизни девичников не было. Не с кем и не для кого. А тут ещё и не она была организатором, не могла все привычно контролировать. — Всё будет хорошо, — сказал Перси в субботу утром, провожая её до камина. Он поцеловал её в лоб, и она почувствовала запах его одеколона — дерево, пергамент, что-то тёплое и надёжное. — Джинни обещала никаких стриптизёров. — А Элспет? — Элспет обещала, что стриптизёр будет только один и только для неё. — Перси! — Шучу. — Он улыбнулся той улыбкой, которая появлялась только когда он был по-настоящему счастлив. — Иди. Веселись. Ты заслужила. Она шагнула в зелёное пламя — оно обожгло щёки знакомым жаром, — назвала адрес дома Элспет и исчезла.

***

Дом Элспет сиял огнями. Гирлянды висели на стенах, на люстре, даже на кошачьем домике, а Бублик сидел внутри и смотрел на всё это великолепие с кошачьим презрением. В гостиной играла музыка — магловская, весёлая, с ритмом, от которого хотелось танцевать. Пахло попкорном, шампанским и ещё чем-то сладким — может быть, ванилью. — Ирэн! — закричала Элспет, бросаясь к ней. — Ты пришла! А мы уже думали, что ты сбежишь к своему Перси! — Я не сбегаю, он и сам занят, — сказала Ирэн, обнимая её. Она вдохнула знакомый запах Элспет — что-то цветочное, с нотками домашнего печенья. — Тогда проходи. Тут почти все твои. Почти все — это оказались Джинни, Флер, Гермиона Грейнджер (теперь Уизли, напомнила себе Ирэн), две коллеги из Отдела портальных связей и даже одна из её бывших однокурсниц по Хогвартсу, которую Ирэн Блэквуд знала, а Ирэн-попаданка — нет. Но это было неважно. Все они улыбались ей. Все они были рады её видеть. — Садись сюда, — сказала Джинни, указывая на кресло, украшенное воздушными шарами. — Это трон невесты. — Трон? — Ну, кресло. Но с шарами. Выглядит торжественно. Ирэн села. Ей было неловко — столько внимания, столько улыбок. Но внутри, глубоко, росло тепло, как от глотка горячего чая в холодный день. — Подарки! — объявила Элспет. — Кто первый? Первой была Флер. Она протянула Ирэн маленькую бархатную коробочку, и Ирэн обратила внимание на её руки — длинные, изящные, с идеальным маникюром. Флер пахла лавандой и чем-то сладким, отчего (в самом лучшем смысле) у Ирэн кружилась голова. — Во Франции есть традиция, — сказала она с лёгким акцентом. — Свекровь дарит невестке что-то из семейных драгоценностей. Но твоя свекровь — Молли — уже подарила тебе брошь. А я хочу подарить тебе это. Ирэн открыла коробку. Внутри лежал крошечный кулон — серебряная кошка с сапфировыми глазами. Он был лёгким, почти невесомым, и когда Ирэн взяла его в руки, он показался тёплым на ощупь. — Это в честь Рыжика, — сказала Флер. — И для твоей удачи. Ирэн обняла её. — Спасибо, — сказала Ирэн. — Я буду носить его рядом с сердцем. Гермиона подарила книгу. Не простую — древний трактат, который она нашла в запретной секции библиотеки Хогвартса. Книга пахла старым пергаментом, пылью и чем-то сладковатым — как библиотеки, в которых Ирэн любила сидеть в детстве. Кожаный переплёт был потёртым, но на корешке всё ещё читалось золотое тиснение. Редкое сокровище. — Ты единственная, кто оценит, — сказала Гермиона с улыбкой. Её голос был мягким, но уверенным. — Я думала подарить что-то для дома, но потом решила, что книга — это то, что делает тебя счастливой. — Ты права, — сказала Ирэн. — Это чудесный подарок. — Даже лучше, чем кулон? — поддела Джинни. — Кулон — для сердца. Книга — для ума. Они равны. Гермиона рассмеялась. Джинни закатила глаза. — Вы две книжные моли, — сказала она. — Слава Мерлину, что я вышла замуж за Гарри, а не за профессора Макгонагалл. Все засмеялись. Элспет подарила набор для вязания — яркую пряжу, спицы, инструкцию. Пряжа была мягкой, почти пушистой, и Ирэн не удержалась — провела по ней пальцами. Цвета были осенними: тёмно-красный, золотистый, цвет спелой тыквы. — Ты должна научиться отдыхать, — сказала она. — Вязание успокаивает. Я научу тебя, если хочешь. — Я попробую, — пообещала Ирэн. — Но не обещаю, что у меня получится. — Получится. Ты же умная. Джинни подарила бутылку вина — старого, выдержанного, из погреба Уизли. Бутылка была покрыта тонким слоем пыли, и на этикетке стояла дата — год рождения Перси. Вино внутри было тёмным, рубиновым, пахло вишней и дубом. — Это вино, которому столько же лет, сколько Перси, — сказала она. — Мама хранила его для особого случая. Говорит, этот случай — ты. Ирэн взяла бутылку. Стекло было прохладным, гладким. — Я не знаю, что сказать, — прошептала она. — Скажи «спасибо», — ответила Джинни. — И выпей со мной сегодня вечером. За нас. За семью. За то, что ты теперь одна из нас. Они выпили. Вино оказалось терпким, тёмным, с нотками вишни и дуба. Оно согревало изнутри, оставляя послевкусие, похожее на воспоминание о чём-то давно забытом. — Хорошее, — сказала Ирэн. — Как и мужчины в нашей семье, — ответила Джинни. После подарков они сидели в гостиной, пили вино и болтали. Флер рассказывала о своей свадьбе с Биллом — о том, как Молли сначала не принимала её, а потом они подружились. То, через что прошла семья Уизли во время войны, только больше их сплотило. — Она сказала мне: «Ты любишь моего сына — значит, я люблю тебя», — вспоминала Флер. — И я поняла, что это моя семья. Гермиона говорила о своей свадьбе — тихой, без фанфар, потому что они с Роном не хотели внимания прессы. Элспет рассказывала, как они с Гилбертом поженились — скоропалительно, после двух месяцев знакомства. Ирэн слушала и думала о том, что у неё теперь есть эти женщины. Не просто коллеги или знакомые. А те, кто будут рядом. Кто придут на помощь. Кто будут радоваться её счастью. Она смотрела на их лица — смеющиеся, серьёзные, сосредоточенные, — и чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое. Не только от вина. — А ты, Ирэн? — спросила Гермиона. — Ты боишься? — Чего? — переспросила Ирэн. — Свадьбы. Брака. Всего этого. Ирэн задумалась. Поставила бокал на стол. Кольца — рождественское и помолвочное — блеснули в свете гирлянд. — Не свадьбы, — сказала она. — Я знаю, что это будет хороший день. А брака... немножко. Но не потому, что я не верю в Перси. А потому, что я не верю в себя. — Зря, — сказала Джинни. — Ты сильная. Ты изменила Перси. Он стал мягче, добрее, он улыбается. Раньше он ходил как на похороны. А теперь — как на свидание. Каждый день. И говорит о тебе перманентно. — Ты преувеличиваешь, — сказала Ирэн, но уголки её губ сами дрогнули в улыбке. — Ни капли. — Джинни отставила бокал, что предвещало резонное возражение. — Я помню его в детстве. Он был... зажатым. Постоянно поправлял очки, боялся испачкаться, читал за обедом. Мама говорила, что он вырастет и станет министром. А он вырос и стал... Перси. Просто Перси. Который любит тебя. Ирэн почувствовала, как слёзы подступают к глазам. — Расскажи ещё, — попросила она. — О Перси. Каким он был? Джинни рассказывала. О том, как Перси в пять лет организовал библиотеку в своей комнате — разложил книги по цветам, по алфавиту, по размеру. О том, как он впервые полетел на метле и упал в пруд — и больше никогда не летал. О том, как он получил письмо из Хогвартса и читал его вслух всей семье, стоя на стуле. О том, как он ссорился с близнецами, но всегда заступался за них перед родителями. О том, как он ушёл из семьи — и как вернулся. — Он изменился, — сказала Джинни. — Не сразу. Сначала он был сломанным. Ходил, говорил, работал, но внутри — пустота. А потом появилась ты. И он ожил. — Я не делала ничего особенного, — сказала Ирэн. — Ты была рядом. Никто из, с позволения сказать, прошлых пассий не был. Им были нужны деньги, кто-то чистокровный или с определённым статусом. Но не он сам. Гермиона кивнула. — Рон говорил то же самое, — сказала она. — Что Перси стал другим. Меньше говорит о работе, больше — о тебе. Меньше смотрит в бумаги, больше — в окно. Он ждёт вечера, чтобы вернуться домой. К тебе. Ирэн сжала бокал. Кольцо блеснуло в свете гирлянда едва ли ярче её глаз. — Я тоже жду, — сказала она. — Каждый день. Под конец вечера, когда гости уже начали расходиться, к Ирэн подошла её коллега из Отдела портальных связей — Миллисент, тихая девушка с мышиными волосами и тихим голосом, которая обычно сидела в углу и ни с кем не разговаривала. Она пахла ванилью и почему-то свежеиспечённым хлебом, такой простой и уютный запах. — Ирэн, — сказала она. — Я хочу вам кое-что сказать. — Слушаю. — Вы — хороший начальник. Вы никогда не кричите. Вы объясняете, если я ошибаюсь. Вы приносите печенье, когда у меня плохой день. Спасибо. Ирэн не знала, что ответить. Она не думала, что её замечают. Она думала, что для коллег она просто «та женщина, которая слишком много работает». — Я просто делаю свою работу, — сказала она. — Нет, — возразила Миллисент. — Вы делаете больше. Вы делаете так, чтобы нам хотелось работать. Это редкость. И мы искренне желаем вам счастья. Она ушла, оставив Ирэн в лёгком замешательстве. Джинни подошла и встала рядом — её волосы пахли мёдом и метельным воском. — Видишь? — сказала она. — Ты хороший человек. Не только для Перси. Для всех. — Я не привыкла слышать это, — призналась Ирэн. — Привыкай. Теперь будешь слышать часто. Они обнялись. — Спасибо за вечер, — сказала Ирэн. — Спасибо, что согласилась стать моей подругой, — ответила Джинни.

***

Пока Ирэн пила вино и слушала свадебные истории, Перси сидел в доме Билла и Флер на своём мальчишнике. Организацией занимались Гарри, Джордж, Билл и Чарли. Элспет предлагала устроить стриптиз, но Перси твёрдо сказал «нет», а Джинни пригрозила, что если кто-то из братьев приведёт танцовщиц, она лично превратит их в лягушек. И она уж точно не шутила. — Я хочу просто посидеть с вами, — сказал Перси. — Поговорить. Вспомнить. — Ты стал скучным, — заметил Джордж без настоящей обиды. — Я всегда был скучным. Просто теперь я признаю это. Чарли прилетел из Румынии специально на свадьбу — с подарком (огнеупорный шарф, связанный из шкуры украинского железнобрюха — «пригодится, если Ирэн будет готовить ужин»). Он был загорелым, обветренным, с мелкими ожогами на руках. — Перси, — сказал он, пожимая брату руку. — Ты выглядишь... счастливым. — Я и есть счастливый, — ответил Перси. — Это хорошо. Мама переживала. — Мама всегда переживает. Они сидели в саду у Билла — длинный стол, пиво (магловское, светлое, с лёгкой горчинкой), мясо на гриле (Флер настояла на том, чтобы приготовить угощение, хотя её не приглашали). Пахло дымом, жареным мясом и ещё чем-то сладким — может быть, яблочным пирогом. Гарри рассказывал о работе аврором, Джордж — о новых продуктах в «Волшебных вредилках», Билл — о проклятиях в египетских гробницах, Чарли — о драконах, которые снова пытались сбежать из заповедника. — А ты, Перси? — спросил Гарри. — Ты готов? — К свадьбе? — переспросил Перси. — Да. Конечно. — Ты звучишь не очень уверенно. Перси помолчал. Отпил пиво — горькое, холодное. Потом сказал: — Я боюсь. — Чего? — удивился Джордж. — Ирэн тебя любит. Мама её обожает. Родители её — в восторге. Ты чего боишься? — Что я её не заслуживаю, — сказал Перси тихо. — Что она проснётся однажды и поймёт, что могла найти кого-то лучше. Менее педантичного. Менее скучного. Менее... — Глупого? — закончил Джордж. — Перси, ты — зануда, это правда. Но Ирэн любит зануд. Она сама зануда. Вы идеальная пара. — Спасибо за поддержку, — сухо сказал Перси, но за оскорбление слова брата не счел. — Пожалуйста. Гарри положил руку на плечо Перси. Даже через ткань рубашки Перси чувствовал тепло его ладони — дружеское, надёжное. — Я понимаю, — сказал он. — Я тоже боялся перед свадьбой. Думал, что Джинни одумается. Что все поймут, что я не герой, а просто везучий парень. Но потом я понял: Джинни выбрала меня. Не героя. Не мальчика-который-выжил. А меня. Просто меня. Как Ирэн выбрала тебя. Перси кивнул. Ему стало легче, но не намного. Даже Чарли заметил, что Перси взволнован. Он не подошёл сам — он не умел говорить о чувствах. Вместо этого он поймал взгляд Билла и кивнул в сторону Перси. Билл понял. Он был старшим — самым мудрым из братьев, тем, кто видел и проклятия, и потери, и любовь. Они отошли к старой яблоне — подальше от остальных. Пахло яблоками и сырой землёй. — Перси, — сказал Билл. — Ты в порядке? — Да, — ответил Перси. — Врёшь. Я вижу. Перси посмотрел на брата. Билл был старше, мудрее, спокойнее. Он пережил проклятие, потерю слуха, трудности с Флер. Он знал, что такое страх. Перси молчал. Ветер шевелил листья деревьев. — Я тоже боялся, — сказал Билл. — Перед свадьбой с Флер. Думал, что она уйдёт. Но она не ушла. Она осталась. И теперь у нас есть своя семья. И мы счастливы. Перси улыбнулся, искренне радуясь тому, как Билл пылает любовью и гордостью. И откровенно поблагодарил. — Спасибо, — сказал он. — За то, что ты есть. За то, что поддерживаешь. За то, что не даёшь мне утонуть в собственных страхах. За то, что ты остаёшься моим другом и не считаешь меня “тем самым родственником, который всех бесит”. Билл обнял его — крепко, по-братски. — Всегда, — сказал он. — Я всегда буду рядом. Мы все будем. Ты — Уизли. А Уизли не бросают своих. Они вернулись к столу. Джордж рассказывал анекдот про гоблина и дракона — старый, бородатый, но все смеялись. Гарри подливал пиво. Чарли жёг мясо на гриле — не специально, он привык к драконьему огню, а обычный казался ему слишком слабым. Пахло палёным мясом, и Флер потом долго ворчала. Перси сидел, смотрел на братьев и друзей, чувствовал, как страх отступает. Не полностью — но достаточно, чтобы сделать шаг. — Ребята, — сказал он. — Спасибо, что пришли. — Куда мы денемся? —спросил Джордж. — В Австралию, — предложил Чарли. — Там тепло. Потом он, чуть сощурившись, подумал. И передумал. — Там моих драконов нет, — возразил Чарли сам себе. — Не поеду. Они рассмеялись. Перси — громче всех.

***

Вернувшись домой, Ирэн и Перси столкнулись в прихожей. Оба — уставшие, счастливые, немного пьяные (Ирэн от вина, Перси — от пива и братского тепла). В прихожей пахло дождём — за окном только что прошёл ливень, — и их плащи были мокрыми. — Как твой девичник? — спросил Перси. — Хорошо, — ответила Ирэн. — Мне подарили кулон, книгу и вязание. Я, кажется, обрела подруг. — А у меня был мальчишник. Без стриптиза. Чарли сжёг мясо. Джордж рассказывал анекдоты. Билл поддержал. — Билл — хороший, — заключила Ирэн, ведь уже успела с ним пару раз пересечься и поговорить и всегда он был учтив и дружелюбен. — Лучший. Они стояли в прихожей, смотрели друг на друга и улыбались. Рыжик сидел на лестнице и смотрел на них с высоты своего кошачьего величия. Все ещё был главным в этой семье. — Мы поженимся через неделю, — сказала Ирэн. — Через шесть дней, — поправил Перси. — Я считаю. Она шагнула к нему. Обняла. Спрятала лицо у него на груди. Пахло от него дымом, пивом и всё тем же деревом и пергаментом. — Я люблю тебя, — сказала она. — Даже когда ты считаешь дни.

***

Последние деньки перед свадьбой тянулись бесконечно. Ирэн просыпалась по ночам, смотрела в потолок и считала дни. Пять. Четыре. Три. — Ты дрожишь, — заметил Перси за завтраком во вторник. — Это от холода, — соврала Ирэн. — На улице двадцать пять градусов. — Значит, я замерзаю от счастья. Он улыбнулся. Поцеловал её в висок. От него пахло кофе и свежим хлебом — сегодня он забегал в пекарню, прежде чем вернуться домой. — Три дня, — сказал он. — А потом ты станешь моей женой. — Я уже твоя, — ответила Ирэн. — Просто бумажек не хватает. Она погладила бриллиант на пальце — тот, что он подарил в саду у родителей. Кольцо было гладким, прохладным, и она любила вертеть его, когда думала. Женщины в Министерстве уже заметили и перешёптывались. На работе её поздравляли каждый час. Фарнсворт принёс торт — правда, не свадебный, а просто бисквитный с кремом, потому что «до свадьбы ещё три дня, а есть хочется сейчас». Торт пах ванилью и маслом, и Ирэн съела кусок, даже не думая о калориях. Элспет подарила ей флакон духов — «чтоб пахло не кофе, а цветами». Ирэн открыла флакон и вдохнула — жасмин, роза, что-то лёгкое и прозрачное. Миллисент, та тихая девушка из её отдела, связала ей кружевные салфетки — белые, нежные, с узором из кошек. Пряжа была мягкой, почти пушистой, и Ирэн провела по ним пальцами, чувствуя тепло рукоделия. — Это на память, — сказала Миллисент. — Чтобы вы знали, что мы вас любим. Ирэн не знала, что ответить. Она привыкла быть одна. Привыкла, что никто не замечает её ни как человека, ни как женщину. А теперь её любили. Коллеги. Друзья. Семья. И Перси. Особенно Перси.

***

В среду, за два дня до свадьбы, Ирэн сидела на кухне с чашкой кофе и списком дел. Всё было готово: платье висело в шкафу под чехлом (Маргарет настояла, чтобы никто не видел его до церемонии), цветы заказаны, музыка нанята, гости подтвердили присутствие. Оставалось только одно — выжить эти два дня. — Ты вся на нервах, — сказал Перси, садясь напротив. — Я чувствую за три комнаты. — Я не на нервах, — ответила Ирэн. — Я в предвкушении. — Предвкушение — это когда ты улыбаешься и ждёшь. А ты кусаешь губы и вертишь кольцо на пальце. Ирэн посмотрела на свои руки. Она и правда крутила кольцо. Металл был гладким, тёплым от её пальцев. — Я боюсь, что что-то пойдёт не так, — призналась она. — Что забыли пригласить кого-то важного. Что торт упадёт. Что я споткнусь. — Ты не споткнёшься, — сказал Перси. — Я буду держать тебя за руку. — А если торт упадёт? — Мы купим новый. Или будем есть его с пола. Я не гордый. — А если забыли пригласить кого-то важного? — Важна только ты, — сказал Перси. — Остальные — декорации. Ирэн рассмеялась. Кольцо перестало крутиться. — Ты невыносим, — сказала она. — Знаю, — ответил Перси. — Но ты меня любишь. — Люблю, — вздохнула она. — К сожалению. — Не «к сожалению», а «к счастью». Он поцеловал её. Ирэн почувствовала, как страх отступает. Не полностью — но достаточно, чтобы сделать глоток кофе. Кофе был горьким, чёрным, обжигающим — как она любила.

***

В четверг, за день до свадьбы, Джинни пришла к ним в дом. Без стука — она уже чувствовала себя здесь своей. Она пахла утренним воздухом и немного мятой — наверное, жевала жвачку. — Собирайся, — сказала она Ирэн. — Ты переезжаешь в Нору до завтра. — Зачем? — удивилась Ирэн. — Чтобы Перси не видел тебя в свадебном. Это традиция. Жених и невеста не должны видеть друг друга перед церемонией. — Мы видели друг друга каждое утро последние полгода. — Это другое. — Джинни взяла её за руку. — Завтра ты проснёшься невестой. А он — женихом. Вы должны встретиться у алтаря с чистым сердцем и полным отсутствием информации о том, что надела другая сторона. — Это звучит как бред, — сказал Перси из-за спины. — Традиция, — поправила Джинни. — И не лезь. Ты поедешь к Биллу. Или к Джорджу. Или просто останешься здесь. Но Ирэн сегодня ночует в Норе. Ирэн посмотрела на Перси. Он пожал плечами — мол, я тут ни при чём. — Хорошо, — сказала Ирэн. — Но я возьму Рыжика. — Рыжик — это святое, — согласилась Джинни. — Котов можно. Рыжик, услышав своё имя, приоткрыл один глаз, оценил обстановку и снова закрыл. Он был готов к переезду. Главное, чтобы кормили вовремя.

***

Нора встретила её запахом пирогов и кошек. Молли хлопотала на кухне, Маргарет сидела за столом с чашкой чая, и обе они одновременно закричали: “Ирэн!” и “Дочка!” — Идём наверх, — сказала Джинни, увлекая её к лестнице. — У нас есть план. — Какой план? — Мы перекрашиваем тебе волосы. Ирэн остановилась. — Что? Зачем? — Чтобы было красиво, — ответила Джинни. — Не кардинально. Просто немного освежить цвет. Мама принесла краску. Маргарет одобрила. Ирэн посмотрела на свою мать. Маргарет кивнула. — Я всегда хотела, чтобы ты попробовала что-то новое, — сказала она. — А свадьба — лучший повод. — Но я никогда не красила волосы, — сказала Ирэн. — Первый раз всегда страшно, — заметила Молли, поднимаясь с чашкой. Чай пах мятой и бергамотом. — Но я помогу. Я иногда себя красила. И мужа один раз. Правда, он потом неделю ходил зелёный. — Зелёный? — переспросила Ирэн. — Я перепутала краску. Но у тебя будет нормально. Обещаю. Ирэн вздохнула. Она поняла, что спорить бесполезно. — Хорошо, — сказала она. — Но только чуть-чуть. — Чуть-чуть, — согласилась Молли. — Самую малость, — добавила Маргарет. — На один тон, — подытожила Джинни. Ирэн поднялась наверх, в комнату, которую Молли называла «девичьей» — здесь когда-то спала Джинни, а теперь останавливались гости. На кровати лежали полотенца, на столике — баночки с краской, кисточки и расчёски. Краска пахла аммиаком и чем-то цветочным. — Садись, — сказала Джинни, указывая на стул. — И расслабься. Ирэн села. Закрыла глаза. Процесс занял около часа. Молли и Маргарет, как и следовало ожидать, начали спорить почти сразу. — Я думаю, нужно больше золотистого, — сказала Маргарет. — У неё от природы тёплый оттенок. — Золотистый сделает её непохожей на Уизли, — возразила Молли. — Пусть будет медный. Это благородно. — Медный — это рыжий. — А что плохого в рыжем? — Ничего. Просто Ирэн не рыжая. — А теперь будет немного рыжей. В честь нашей семьи. Джинни вмешалась: — А что, если сделать что-то среднее? Золотисто-медный? — Такого оттенка не существует, — отрезала Молли. — Существует, — парировала Маргарет. — Я видела в журнале. — В магловском журнале? — В волшебном. «Ведьмополитен» за прошлый месяц. — «Ведьмополитен» пишет ерунду, — сказала Молли. Ирэн открыла глаза. — Мама, — сказала она. — Молли. Вы обе умные, красивые и талантливые. Но сейчас мои волосы на вашей совести. Пожалуйста, не ссорьтесь. Молли и Маргарет переглянулись. Вздохнули. И продолжили красить — молча, сосредоточенно. Джинни поймала взгляд Ирэн и подмигнула.

***

Когда краска была смыта, а волосы высушены, Ирэн посмотрела в зеркало и не узнала себя. Её волосы — прежде русые, мышиные, незаметные — теперь отливали тёплым золотисто-медным светом. Не рыжие, как у Уизли. Но и не скучно-русые. Живые. Тёплые. Она выглядела так, будто только что вернулась с моря — отдохнувшей, счастливой, молодой. Пахло от них краской и чем-то сладким — шампунем, наверное. — Ого, — сказала она. — Ого — это точно, — согласилась Джинни. — Перси упадет, когда увидит. — Надеюсь, не в обморок, — сказала Молли. — Или в обморок, — добавила Маргарет. — Это было бы драматично. Ирэн рассмеялась. Её отражение в зеркале смеялось вместе с ней. — Спасибо, — сказала она. — Вам обеим. — Не за что, — ответила Молли. — Ты теперь наша дочь. Мы должны заботиться. Они спустились в гостиную. Молли заварила чай — мятный, с мёдом, — Маргарет достала печенье (имбирное, хрустящее, с сахарной глазурью), Джинни разлила по чашкам. Рыжик, который всю процедуру проспал на кресле, проснулся, потянулся и перебрался на колени к Ирэн. — Ты красивая, — сказала Маргарет, глядя на дочь. — Всегда была красивой. Но сегодня — особенно. — Это из-за волос, — сказала Ирэн. — Это из-за счастья, — возразила Молли. — Счастливые женщины красивее. Они пили чай, болтали о пустяках — о погоде, о планах на осень, о том, что Рыжик, кажется, прибавил в весе («Ты его перекармливаешь», — сказала Маргарет. «Он сам просит», — ответила Ирэн). А потом разговор затих, и Молли вдруг сказала: — Маргарет, я хочу вас поблагодарить. — За что? — удивилась та. — За Ирэн. За то, что вырастили такую дочь. Она изменила Перси. Он стал... человеком. Раньше он был как механизм — работал, спал, работал. А теперь — живёт. Улыбается. Мечтает. Это благодаря ей. Маргарет помолчала. Потом сказала: — А я хочу поблагодарить вас за Перси. Он дал Ирэн то, чего у неё никогда не было. Семью. Веру в себя. Она была... потерянной. До него. А теперь — нашла себя. Молли протянула руку через стол. Маргарет взяла её. Они сидели так — две женщины, две матери, которые когда-то спорили о начинке для торта, а теперь держались за руки и вытирали слёзы. — Мы теперь родственницы, — сказала Молли. — Семья, — поправила Маргарет. — Не только родственницы. Семья. Ирэн смотрела на них, и у неё щипало в носу. — Не плачь, — сказала Джинни. — А то я расплачусь, а у меня тушь. — У тебя нет туши, — заметила Ирэн. — Это моя трагедия. Они рассмеялись — все четверо, сквозь слёзы, сквозь счастье.

***

Вечером, когда Молли и Маргарет ушли на кухню готовить ужин (пахло луком, морковью и чем-то мясным), Ирэн осталась с Джинни в гостиной. Рыжик спал на кресле, свернувшись калачиком. — Ты готова? — спросила Джинни. — Кажется, да, — ответила Ирэн. — Я боюсь, но хочу. Очень хочу. — Это нормально. Я тоже боялась перед свадьбой. Думала, что Гарри сбежит. — Не убежал? — Нет. Но я споткнулась. Гарри поймал. Мы упали вместе. Все смеялись. Это было лучшей частью церемонии. Ирэн улыбнулась. Они помолчали. В кухне слышались голоса Молли и Маргарет — они снова спорили, но теперь мягко, без прежней остроты. — Ты знаешь, — сказала Ирэн. — Я никогда не думала, что у меня будет семья. В прошлой жизни я была одна. Работа, квартира, никаких друзей. А теперь... у меня есть Перси. Есть ты. Есть Элспет. Есть Флер и Гермиона. Есть родители. Две мамы, которые ссорятся из-за торта. — Это и есть семья, — сказала Джинни. — Ссоры, примирения, пироги. И любовь. — И кошки, — добавила Ирэн, кивая на Рыжика. — И кошки, — согласилась Джинни. Они чокнулись чашками. — Завтра ты станешь Уизли, — сказала Джинни. — Готова к этому? — Я готова стать женой Перси, — ответила Ирэн. — А фамилия — это просто буквы. — Мудро, — сказала Джинни.

***

Ночью, когда дом затих, Ирэн не спала. Она лежала на кровати в «девичьей», смотрела в потолок и слушала, как где-то вдалеке ухает сова. Рыжик устроился у неё в ногах и мурлыкал — низко, убаюкивающе. Завтра. Она станет его женой. Она представила себе алтарь, цветы, Перси в свадебной мантии. Представила, как он будет смотреть на неё — серьёзно, с любовью, с тем блеском в глазах, который появлялся только когда он видел её. Представила, как они скажут «да». Как поцелуются. Как гости будут хлопать. И улыбнулась в темноту. — Завтра, — прошептала она. — Завтра я стану твоей. Рыжик мурлыкнул громче — он одобрял. Где-то в другом конце Лондона, в доме, который они делили на двоих, Перси сидел на диване с чашкой чая и смотрел на пустое место рядом с собой. Ему не спалось. Он думал о ней. О её улыбке, о её серьёзных глазах, о том, как она морщит нос, когда пьёт слишком горячий кофе. О том, как она впервые сказала «я люблю тебя» — тихо, боясь, как будто эти слова могли разбиться. — Завтра, — сказал он пустой комнате. — Завтра она станет моей. И улыбнулся. Потому что знал — завтра начнётся новая жизнь. Лучшая жизнь. Их жизнь.

***

Первое сентября. Двадцать два месяца после попадания. Ирэн проснулась затемно. Сквозь неплотно задёрнутые шторы в «девичьей» комнате Норы пробивался серый предрассветный свет. Где-то вдалеке кричал петух — Артур держал трёх штук, говорил, что они лучше любого будильника. Рыжик спал у неё в ногах, свернувшись тугим клубком, и даже не пошевелился, когда она осторожно высвободилась из-под одеяла. Ирэн села на кровати, обхватила колени руками и закрыла глаза. Сегодня. Она выходит замуж. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а в животе порхала целая стая взбесившихся бабочек. Ирэн не помнила, когда в последний раз так волновалась. Наверное, никогда. Даже в прошлой жизни, когда защищала диссертацию или выступала перед советом директоров, она была спокойна — холодна, собрана, непроницаема. А сейчас — дрожала. — Ты чего? — раздался сонный голос Джинни. Она спала на соседней кровати, укрывшись пледом с головой, и теперь высунула нос. — Ещё темно. Спи. — Не могу, — прошептала Ирэн. — Волнуешься? — Очень. Джинни вздохнула, села, потёрла глаза. Видимо, решила, что сон все же для слабаков. — Я тоже не спала. Думала о том, как мы с Гарри целовались у алтаря, а Рон потом сказал, что это было отвратительно мило. — Это был комплимент? — Для Рона — да. Они помолчали. Где-то внизу завозилась Молли — на кухне зажёгся свет, послышался звон посуды. Пахло жареным беконом и кофе. — Мама не спит, — сказала Джинни. — Видно, что волнуется за тебя. — За меня? — Ты теперь её дочь. Она за всех своих волнуется. Ирэн почувствовала, как к горлу подступает комок. — Не плачь, — сказала Джинни. — А то я тоже расплачусь, а у меня и правда нет туши. — У тебя никогда нет туши. — Вот видишь. Ирэн рассмеялась. Тихо, чтобы не разбудить весь дом. Но внутри неё что-то отпустило — напряжение, страх, неверие. Она выходит замуж. За Перси. За человека, который приносил ей кофе каждое утро. Который ждал её у лифта. Который подарил ей пять кошек (пока одну, но остальные обещаны). Который сказал «я люблю тебя» первым. И который не переставал говорить это каждую минуту. — Я пойду в ванную, — сказала Ирэн. — Приводить себя в порядок. — Удачи, — сказала Джинни и снова укрылась пледом с головой.

***

В ванной было тихо и тепло. Пахло мылом и лавандой — Молли вешала саше с сушёными цветами. Ирэн посмотрела в зеркало и не узнала себя. Не потому, что она изменилась за ночь — а потому, что в её глазах было что-то новое. Спокойствие. Уверенность. Счастье. Она умылась холодной водой — та обожгла щёки, — расчесала волосы — золотисто-медные, переливающиеся в утреннем свете. Потом достала из косметички то, что купила на прошлой неделе под влиянием момента — набор для макияжа. Элспет учила её пользоваться тенями и тональным кремом, но Ирэн всё равно боялась. — Ты справишься, — сказала она своему отражению. — Ты справлялась и с большим. Макияж занял полчаса. Ирэн делала всё медленно, аккуратно, как учила Элспет: тональный крем — тонким слоем (он пах миндалём и почему-то огурцами), тени — нейтральные, бежевые, подводка — едва заметная стрелка, тушь — один слой, чтобы не осыпалась. Губы — розовая помада, почти прозрачная, с лёгким фруктовым запахом. Она посмотрела в зеркало. — Ого, — сказала она. К ней вернулась не просто Ирэн. Вернулась та Ирэн, которая была внутри — счастливая, уверенная, красивая. Без страха. Без прошлого. Без груза, который она тащила за собой две жизни. Она улыбнулась своему отражению. Отражение улыбнулось в ответ.

***

Когда она вышла из ванной, в доме уже кипела жизнь. Молли носилась по кухне с волшебной палочкой — пироги сами выпрыгивали из духовки, чайник заваривался без помощи рук, а скатерть сама расстилалась на столе. Маргарет резала овощи за столом, Элспет раскладывала салфетки, а Гермиона и Флер украшали гостиную цветами. — Невеста! — закричала Элспет, увидев Ирэн. — Ты уже встала? А мы думали, ты будешь спать до последнего! — Не смогла, — призналась Ирэн. — Волновалась. — Ты прекрасно выглядишь, — сказала Гермиона, оглядывая её с ног до головы. — Макияж сама делала? — Сама. — Не ожидала. Ты молодец. — Спасибо. Флер подошла, взяла Ирэн за руки. Её пальцы были прохладными, гладкими — вейловская кожа. — Ты сияешь, — сказала она. — Как звезда. Как солнце. Как бриллиант. — Иди завтракать, — скомандовала Молли. — Через час придут остальные гости. Тебе нужно набраться сил. Ирэн села за стол. Рядом с ней тут же устроился Рыжик — он спрыгнул с лестницы и теперь требовал свою порцию рыбы. — Сегодня не твой день, — сказала Ирэн коту. — Сегодня мой. Рыжик фыркнул и уткнулся носом ей в колени. Это означало: «Твой день — мой день. Рыбу давай». Молли положила ей на тарелку яичницу, бекон, тосты и маленький кусочек пирога — на всякий случай. Всё пахло так вкусно, что Ирэн почувствовала, как урчит в животе. — Ешь, — сказала она. — Платье у тебя с запасом. Не бойся. — Я не боюсь, — ответила Ирэн. — Я просто... не могу поверить. — Во что? — Что это происходит со мной. Что у меня есть семья. Что я выхожу замуж. Что я... счастлива. Маргарет отложила нож. Подошла к дочери, обняла. От неё пахло мукой и ванилью. — Ты заслужила, — сказала она. — Каждую минуту счастья. Ирэн уткнулась носом в мамино плечо и постаралась не заплакать.

***

Писем от Перси пришло восемь штук. Первое — в семь утра, когда Ирэн ещё завтракала. Сова постучала в окно, сбросила маленький пергамент и улетела. «Доброе утро, Ирэн. Сегодня ты станешь моей женой. Я не спал. Думал о тебе. П.У.» Второе — в половине восьмого. «Надеюсь, ты выспалась. Хотя вряд ли. Я тоже не выспался. Но это того стоит. П.У.» Третье — в восемь. «Ты уже встала? Позавтракала? Мама, наверное, кормит тебя пирогами. Не спорь. Ешь. Тебе нужны силы. П.У.» Четвёртое — в половине девятого. «Я смотрю на твою подушку. Её нет. Ты в Норе. Но я всё равно смотрю. И представляю, что ты рядом. П.У.» Пятое — в девять. «Ты, наверное, уже красишься. Или одеваешься. Или пьёшь чай. Я хотел бы быть там. Но традиции есть традиции. П.У.» Шестое — в половине десятого. «Грегори приехал. Он говорит, что я выгляжу как загнанный кролик. Я выгляжу как жених. Это разные вещи. П.У.» Седьмое — в десять. «Гарри здесь. Он принёс магловское шампанское. Говорит, что мы должны выпить за нервные клетки. Я не пью до церемонии. Но за тебя — выпью. П.У.» Восьмое — в половине одиннадцатого. «Ирэн. Я люблю тебя. Сильнее, чем вчера. Слабее, чем завтра. Спасибо, что сказала „да“. Спасибо, что ты есть. Скоро увидимся. Перси». Ирэн прочитала все восемь писем. Перечитала последнее три раза. Потом сложила их в конверт и убрала в карман халата — туда, где лежало кольцо. Рядом с сердцем. — Восемь писем? — спросила Джинни, заглядывая через плечо. — Он сошёл с ума? — Он влюблён, — ответила Ирэн.

***

Первое сентября. Нора. Два часа до церемонии. После завтрака в доме Уизли воцарился хаос. Молли носилась между кухней и гостиной с волшебной палочкой в одной руке и списком гостей в другой. Маргарет раскладывала букеты — белые лилии и красные розы. Элспет и Гермиона надували воздушные шары (магические, они сами принимали нужную форму и летали под потолком). Джинни искала туфли Ирэн — те самые, белые с бантиками, — и ругалась с Рыжиком, который, кажется, спрятал одну из них под диван. — Кто видел туфли? — кричала Джинни, заглядывая под диван. — Белые, с бантиками! — Может, их унёс Рыжик? — предположила Флер. — Он любит блестящие вещи. — Рыжик спит на кресле! — крикнула Элспет из кухни. — Я только что его видела! — Значит, он их уже спрятал, — вздохнула Джинни. Ирэн сидела на стуле посреди гостиной, в халате, с уже готовым макияжем и причёской, и чувствовала себя экспонатом в музее. Все суетились вокруг неё, но никто не знал, что делать дальше. — Платье! — вспомнила Молли, останавливаясь как вкопанная. — Ирэн, платье! Его нужно надевать! — Я знаю, — сказала Ирэн. — Но я не могу надеть его одна. — Конечно, не можешь! — Маргарет отложила букеты. — Я помогу. — И я, — добавила Молли. Они переглянулись. В их взглядах снова вспыхнуло то самое напряжение, которое Ирэн уже научилась распознавать. Ещё секунда — и они начнут спорить о том, как правильно застёгивать пуговицы. — Мама, — сказала Ирэн, глядя на Маргарет. — Молли. Вы обе очень заняты. Молли, у тебя торт в духовке. Мама, у тебя букеты не до конца связаны. Я не хочу, чтобы вы отвлекались. — Но ты не можешь надеть платье одна! — возразила Молли. — Я знаю. — Ирэн обвела взглядом комнату. Джинни искала туфли, Гермиона колдовала над шарами, Элспет раскладывала салфетки. И только одна стояла в стороне, спокойная, как горное озеро, и смотрела на неё с мягкой улыбкой. — Флер, — сказала Ирэн. — Поможешь мне? Флер удивилась. Её брови взлетели вверх — красиво, как у птицы. — Я? — переспросила она. — Ты уверена? — Уверена. Ирэн не знала, почему выбрала Флер. Может быть, потому что Флер была единственной, кто не суетился. Кто стояла в стороне и не создавала лишнего шума. Кто пахла лавандой и спокойствием. Кто была вейлой — наполовину, но даже этой половины хватало, чтобы чувствовать рядом с ней умиротворение. — Хорошо, — сказала Флер. — Идём. Она взяла Ирэн за руку и повела наверх — в «девичью» комнату, где на кровати под чехлом висело платье. В комнате было тихо. Слышно было только, как внизу кричит Молли, что торт подгорает, и как Джинни наконец нашла туфли под креслом. — Садись, — сказала Флер, указывая на стул. Ирэн села. Флер сняла чехол — и белая ткань заструилась в воздухе, как вода. Платье было простым — Ирэн не хотела пышных юбок и кружев. Простой крой, длинные рукава, вырез-лодочка. Но Флер посмотрела на него и покачала головой. — Чего-то не хватает, — сказала она. — Чего? — Жизни. Она достала палочку — ту самую, из вишнёвого дерева, с гравировкой на рукоятке — и провела над платьем. Ткань замерцала, а потом по подолу, по рукавам, по воротнику поползли тонкие веточки яблоневого цвета. Белые, нежные, с маленькими розовыми бутонами. Они двигались — медленно, как живые, распускались и снова сворачивались, создавая иллюзию вечной весны. — Ой, — сказала Ирэн. — Это французская магия, — объяснила Флер. — Моя бабушка научила. Она говорила, что платье невесты должно дышать. Должно расти. Как любовь. — Оно прекрасно, — прошептала Ирэн. — Слишком прекрасно. Я не достойна. — Ты достойна, — твёрдо сказала Флер. — Ты выходишь замуж за человека, который любит тебя. Ты заслуживаешь самого красивого платья в мире. Ирэн хотела возразить, но Флер уже подняла платье и помогла ей встать. — Руки вверх, — скомандовала она. Ирэн подняла руки. Флер надела платье — аккуратно, как надевают драгоценность. Ткань скользнула по телу, обняла плечи, упала к ногам белой волной. Яблоневые ветки задвигались быстрее — будто радовались вместе с ней. — Повернись, — сказала Флер. Ирэн повернулась к зеркалу. И замерла. Из зеркала на неё смотрела незнакомка. В белом платье, с золотисто-медными волосами, с нежным макияжем и глазами, которые сияли. Яблоневые ветки вились по подолу, по рукавам, по воротнику — живые, дышащие, прекрасные. Пахло от платья весной — яблонями, травой, чем-то неуловимым. — Это я? — спросила Ирэн. — Это ты, — ответила Флер. — Та, которой ты всегда была. Просто раньше не видела. Ирэн провела пальцами по ткани. Ветки тянулись к её рукам, как живые. — Флер, — сказала она. — Спасибо. — Не за что, — ответила вейла. — Ты — моя семья. Я должна сделать тебя самой красивой. Они стояли перед зеркалом — две женщины, две невестки, две подруги. Флер поправила фату, заколола её шпильками, отступила на шаг. — Идеально, — сказала она. — Идеально, — согласилась Ирэн. Когда они спустились вниз, в гостиной стало тихо. Молли замерла с половником в руке. Маргарет выронила букет. Джинни открыла рот. Элспет заплакала — в три ручья, размазывая тушь по щекам. — Ты... — начала Молли. — Невероятно, — закончила Маргарет. — Я говорила, — сказала Флер с лёгкой улыбкой. — Она прекрасна. Ирэн стояла посреди гостиной, в платье, которое цвело, и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Пахло цветами, воском и ещё чем-то праздничным — шампанским, наверное. — Не плачь, — сказала Джинни. — А то я расплачусь, а у меня... — У тебя нет туши, — закончила Ирэн. — Знаю. Они рассмеялись — все, даже Молли, даже Маргарет, даже Элспет, которая рыдала в три ручья. — Рыжик! — вдруг вспомнила Гермиона. — Где Рыжик? Кот, услышав своё имя, спрыгнул с кресла, подошёл к Ирэн, обнюхал её платье, чихнул (пыльца, наверное) и уселся рядом — охранять. — Он одобряет, — сказала Флер. — Коты не ошибаются.

***

Первое сентября. Сад Блэквудов. Час до церемонии. Перси стоял у крыльца их дома — того самого, который Маргарет и Джеймс подарили Ирэн, — и смотрел на сад. Ровно год назад он впервые переступил порог этого дома, принёс забытую папку с отчётами и пробыл там ровно пять минут, потому что Ирэн была на работе, а он не решился ждать. Тогда сад был запущенным — яблони росли как попало, дорожки заросли травой, скамейка под старой яблоней покосилась. Пахло сыростью и увяданием. Теперь здесь было всё по-другому. Белые скамейки рядами выстроились перед алтарём — простым деревянным сооружением, которое Билл и Чарли сколотили накануне. Алтарь украшали белые лилии и красные розы — те самые, из-за которых Молли и Маргарет спорили три дня, пока Ирэн не сказала: «Пусть будут и те, и другие. Вместе». Дорожки были расчищены и посыпаны лепестками. Яблони цвели — во второй раз за лето, словно специально к этому дню. Пахло мёдом, весной и счастьем. — Ну как? — спросил Билл, подходя сзади. — Нравится? — Красиво, — ответил Перси. — Очень красиво. — Мама сказала, что если ты не будешь плакать у алтаря, она тебя проклянёт. — Она не умеет проклинать. Перси усмехнулся. Но внутри у него всё дрожало — как в тот день, когда он впервые поцеловал Ирэн. Как в тот день, когда она сказала «да» на его предложение. Как сегодня утром, когда он проснулся без неё рядом. Пахло от него потом и одеколоном — он наносил его три раза, всё никак не мог успокоиться. Из дома выбежал Джордж с рулоном белой ткани. — Перси! Где здесь левый угол? Мама сказала, что драпировка должна быть строго под сорок пять градусов! — Какой левый угол? — не понял Перси. — У алтаря! Ты что, не слушал мамино письмо-кричалку? Перси вздохнул. Молли, не надеясь на то, что сыновья запомнят все инструкции, записала их в специальное письмо-кричалку. Сегодня утром она отправила его вместе с совой, и когда братья собрались в саду, письмо разорвалось и заорало голосом Молли на весь участок: «Скамейки — ровно, цветы — только белые и красные, драпировка — под сорок пять градусов, никаких шуток, Джордж, я тебя вижу!» — Я не слушал, — признался Перси. — Я думал о другом. — О невесте? — Джордж подмигнул. — Правильно делал. Но с драпировкой помоги, а то мама убьёт. Перси помог. Драпировка легла ровно. Джордж отбежал на несколько шагов, прищурился, кивнул и побежал дальше — проверять, не спрятал ли кто-нибудь фейерверки под скамейками (он сам и спрятал, но для порядка нужно было убедиться). Рон нёс стулья для музыкантов. Чарли поправлял цветочные горшки. Билл развешивал гирлянды. Артур, который должен был просто наблюдать, пытался подключить магловскую колонку к волшебной арфе и что-то бормотал про «универсальный переходник». Перси смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не то, от которого хочется плакать — а то, от которого хочется жить. Он ссорился с братьями, уходил из семьи, возвращался, снова ссорился. А теперь они стояли здесь, в саду его невесты, и готовили его свадьбу. — Спасибо, — сказал он, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. — За что? — спросил Рон, вытирая пот со лба. — За то, что вы здесь. — Куда мы денемся, — ответил Джордж. — Мама прибьёт. Но Перси видел — они рады. Даже Рон, который ворчал громче всех. Даже Джордж, который прятал боль за шутками. Даже Чарли, который прилетел из Румынии и пропах драконами. Даже Билл, который ничего не слышал левым ухом, но всё равно кивал в такт. Они были его семьёй. И они приняли Ирэн — как свою, как родную, как ту, кто сделал их брата счастливым. Гости начали прибывать за полчаса до церемонии. Сначала пришли те, кто жил ближе всех — соседи Блэквудов из Корнуолла, старые друзья Маргарет и Джеймса по раскопкам, коллеги Перси из Министерства. Перси стоял у калитки и здоровался с каждым — как полагается жениху. Гарри стоял рядом и подсказывал имена. — Это твоя тётя Мюриэль, — шептал Гарри, когда к калитке подплыла пожилая женщина в огромной шляпе с перьями. — Она принесла фамильный оберег. Скажи «спасибо». — Спасибо, тётя Мюриэль, — сказал Перси. — Ты выглядишь лучше, чем в прошлый раз, — ответила тётя. — Когда ты был зелёным от маминого супа. Перси не стал уточнять. Потом пришли Уизли — те, кто не участвовал в подготовке. Двоюродные братья, троюродные сёстры, чьи-то мужья и жёны. Молли говорила, что их будет около пятидесяти. Оказалось — около сотни. Просто родственников. — Мама, — сказал Перси, когда Молли вышла встречать гостей. — Ты говорила, что будет пятьдесят. — Я ошиблась, — ответила Молли с невинным видом. — Их всегда больше, чем кажется. — А сколько их сейчас? — Сто двадцать. С родственниками Блэквудов — двести. Перси закрыл глаза. Двести гостей. В саду, где изначально планировалось пятьдесят. — Ирэн не испугается? — спросил он. — Ирэн уже смирилась, — ответила Маргарет, подходя сзади. — Мы с Молли предупредили её вчера. Она сказала: «Лишь бы торт не упал». — А торт не упадёт? — спросил Перси. — Торт в надёжных руках, — сказала Молли. — У Флер. Она заколдовала его так, что он сам летает. Перси открыл глаза. Посмотрел на сад — на двести гостей, которые рассаживались на скамейках, на музыкантов, настраивающих инструменты, на цветы, на яблони, на небо. — Двести человек, — повторил он. — Ирэн не испугается. Она уже испугалась один раз — когда сказала «да» моему предложению. Дальше — легче. — Ты прав, — сказал Джеймс Блэквуд, появляясь из-за его спины. — Она не из пугливых. Перси повернулся. Отец Ирэн стоял перед ним — в строгом сером костюме, с белой лилией в петлице. Он пах одеколоном и почему-то морем. — Мистер Блэквуд, — сказал Перси. — Джеймс, — поправил тот. — Мы договаривались. — Джеймс. Они помолчали. Вдалеке музыканты заиграли что-то медленное, красивое. — Я хочу сказать тебе кое-что, — начал Джеймс. — Перед тем, как ты станешь моим зятем. — Я слушаю, — сказал Перси. Джеймс посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах — серых, как у Ирэн, — было что-то тёплое и серьёзное одновременно. — Я доверяю тебе, — сказал он. — Не потому, что ты старший советник. Не потому, что ты из хорошей семьи. А потому, что я видел, как ты смотришь на мою дочь. Как ты держишь её за руку. Как ты приносишь ей кофе по утрам. — Он помолчал. — Она сама стала счастливой, — сказал Перси. — Я просто был рядом. — Не просто, — возразил Джеймс. — Ты был тем, кто показал ей, что она достойна любви. А это — самое трудное. Перси почувствовал, как к горлу подступает комок. — До тебя она была... закрытой. Боялась. Работала, чтобы не думать. А теперь — она другая. Открытая. Смеющаяся. Живая. — Я заметил, — тихо сказал Перси. — Но она всё та же, — добавил Джеймс. — Та же Ирэн, которая в детстве боялась кошек, но приносила домой бездомных котят. Та же, которая плакала над книгами, но никогда не жаловалась. Она изменилась, но осталась собой. И ты помог ей это понять. Перси молчал. Слова застревали в горле. — Я доверяю тебе, — повторил Джеймс. — Поэтому я спокоен. Ты должен быть спокоен тоже. Потому что с тобой она — другая, но такая же. И это — лучшее, что могло с ней случиться. Он протянул руку. Перси пожал её — крепко, по-мужски. — Спасибо, — сказал Перси. — Я не подведу. — Знаю, — ответил Джеймс. — Поэтому я и спокоен. Они стояли так — жених и отец невесты, два мужчины, которые любили одну женщину. Каждый по-своему, но одинаково silno. Из дома донёсся звук флейты. Музыканты заиграли громче. — Начинается, — сказал Джеймс. — Мне пора. Скоро её приведут. — Идите, — сказал Перси. — Я подожду. Джеймс ушёл. Перси остался у алтаря — один, под яблоней, хоть и в окружении двухсот гостей, которые шушукались и улыбались. Он смотрел на дорожку, усыпанную лепестками, и ждал. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. В животе порхали драконы — не бабочки, драконы. Чарли, наверное, подкинул. Но внутри, глубоко, было спокойно. Потому что он знал — она идёт. И ничего больше не имело значения. Музыка заиграла громче. Перси стоял у алтаря и чувствовал, как время замедляется. Каждая секунда тянулась вечность. Он слышал, как где-то слева всхлипнула тётя Мюриэль (она всегда плакала на свадьбах, даже на чужих). Как справа Джордж шепнул Рону: «Спорим, он расплачется?» — «Не расплачется», — ответил Рон. «Спорим?» — «На что?» — «На пять галлеонов». — «Идёт». Перси не слушал их. Он смотрел на дорожку, усыпанную лепестками. На яблони, которые цвели — вопреки календарю, вопреки природе, только ради этого дня. На небо — синее-синее, без единого облачка. И на неё. Она появилась из-за поворота — белое платье, золотисто-медные волосы, фата, которая струилась на ветру. Ирэн шла медленно, держа отца под руку, и смотрела только на него — на Перси. Ни на гостей, ни на цветы, ни на небо. Только на него. Перси забыл, как дышать. Она была прекрасна. Не той холодной красотой, которая оставляет равнодушным, а той — живой, тёплой, настоящей. Платье струилось за ней, яблоневые ветки — работа Флер — вились по подолу, распускались и снова сворачивались, как будто время застыло в вечной весне. Пахло от неё цветами, весной и чем-то далёким-сладким. Фата падала на плечи, открывая серьги — сапфировые, те самые, с Рождества. На шее — кулон от Флер, серебряная кошка с сапфировыми глазами. На пальце — бриллиантовое кольцо, которое он подарил ей в саду у родителей. — Она идёт, — прошептал Гарри, стоявший рядом свидетелем. — Я вижу, — ответил Перси. Голос дрожал. Он не заметил, как по его щеке скатилась слеза. Потом ещё одна. Он не вытирал их. Не мог. — Я говорил, — прошептал Джордж. — Пять галлеонов. — Заткнись, — ответил Рон, но в его голосе тоже слышались слёзы.

***

Джеймс вёл дочь по дорожке медленно — не потому, что она не могла идти быстрее, а потому, что хотел продлить этот момент. Ещё несколько секунд — и он передаст её другому мужчине. Не навсегда — она всегда останется его дочерью. Но теперь её сердце будет принадлежать не только ему и Маргарет. — Ты красивая, — сказал он, не глядя на неё. — Спасибо, папа, — ответила Ирэн. — Я люблю тебя. — Я знаю. Они остановились у алтаря. Джеймс поцеловал дочь в щёку, взял её руку и вложил в руку Перси. Его пальцы были тёплыми, уверенными. — Береги её, — сказал он. — Всю жизнь, — ответил Перси. Джеймс отошёл к Маргарет, которая уже вытирала слёзы фартуком (она не успела переодеться, потому что помогала с цветами, и теперь стояла в фартуке среди гостей, но никто не смеялся). Молли стояла рядом, держала её за руку, и обе матери смотрели на детей с такой любовью, что, казалось, в саду стало светлее. Служащая Министерства — невысокая женщина в синей мантии, которую наняли специально для церемонии, — начала читать слова. Обычные слова, которые говорят на всех свадьбах. О любви. О верности. О том, что брак — это не только радость, но и труд. Перси не слушал. Он смотрел на Ирэн. На её глаза — серые, с золотыми искрами от солнца. На её губы — чуть приоткрытые, розовые, пахнущие помадой. На её руки — тонкие, длинные, с кольцами, которые он подарил. На её платье — живое, дышащее, цветущее. — Мы собрались здесь сегодня, — говорила служащая, — чтобы соединить двух людей в священных узах брака... Перси сжал руки Ирэн. Она сжала в ответ. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю, — ответила она. — ...пока смерть не разлучит вас, — закончила служащая. — Обещаю, — сказал Перси. — Обещаю быть с тобой. В радости и в горе. В богатстве и в бедности. В болезни и в здравии. Обещаю любить тебя, когда ты забываешь поесть. Обещаю приносить кофе каждое утро. Обещаю не давать тебе работать по ночам. Обещаю... — Перси, — перебила Ирэн, и в её голосе был смех сквозь слёзы. — Ты должен сказать «обещаю» один раз. Не целую речь. — Я не умею коротко, — сказал он. — Знаю. — Она улыбнулась. — Поэтому я тебя и люблю. Служащая кашлянула. — Мисс Блэквуд, вы готовы дать свои обещания? Ирэн посмотрела на Перси. На его рыжие волосы, растрёпанные ветром. На его глаза — красные от слёз. На его губы — дрожащие. — Обещаю, — сказала она. — Не обещаю, что буду идеальной. Я буду забывать есть, работать допоздна, спорить с тобой о формулах. Но я обещаю, что всегда буду возвращаться. Домой. К тебе. Обещаю любить тебя даже тогда, когда ты будешь невыносим. А ты будешь. Часто. — Я знаю, — сказал Перси. — Обещаю, что мы заведём пять кошек. Даже если ты против. — Я не против. — Обещаю, что яблони в нашем саду будут цвести каждый год. Даже если придётся колдовать. — Я помогу. — Тогда... — Ирэн повернулась к служащей. — Я готова. — Кольца, — сказала служащая. Рон выступил вперёд — красный, взволнованный, сжимающий в руках две маленькие бархатные подушечки. Перси взял кольцо — тонкое, золотое, с гравировкой «Ирэн. Всегда» — и надел на палец невесты. Ирэн взяла его кольцо — простое, серебряное, с выгравированной датой — и надела на палец жениха. — Объявляю вас мужем и женой, — сказала служащая. — Можете поцеловаться. Перси не стал ждать. Он притянул Ирэн к себе — крепко, как будто боялся, что она исчезнет — и поцеловал. Не нежно, как в первый раз. А требовательно, страстно, с той любовью, которую копил двадцать два месяца. Ирэн ответила. Её руки обвили его шею. Его руки сжали её талию. Гости зааплодировали. Кто-то засвистел. Тётя Мюриэль разрыдалась в голос. А потом — фейерверк. Джордж, который всё это время стоял в кустах с волшебной палочкой наготове, взмахнул ею, и небо над садом взорвалось золотыми, серебряными, красными искрами. Они рассыпались звёздами, сложились в сердечки, потом в кошек, потом в слова «Перси + Ирэн». Гости ахнули. Дети завизжали от восторга. — Джордж! — крикнула Молли. — Я же сказала — без фейерверков! — Ты сказала «без фейерверков до поцелуя»! — крикнул он в ответ. — А после — можно! Молли хотела возразить, но Маргарет взяла её за руку. — Пусть, — сказала она. — Ради такого дня — можно всё. А потом началось то, чего Ирэн не ожидала. Яблони — те самые, старые, которые росли в саду ещё до того, как Блэквуда купили этот дом, — вдруг зашевелились. Ветки качнулись, и с них посыпались лепестки. Тысячи лепестков — белых, розовых, золотистых в лучах солнца. Они кружились в воздухе, падали на жениха и невесту, на гостей, на скамейки, на алтарь. И падали не хаотично — а плавно, красиво, как в замедленной съёмке. Ирэн подняла голову. Лепесток упал ей на нос. Она чихнула. Перси обнял Ирэн за плечи. Лепестки падали на них, застревали в волосах, в воротниках, в складках платья. — Ты плакал, — сказала Ирэн, глядя на его покрасневшие глаза. — Нет, — сказал Перси. — Врёшь. — Я просто... на меня упал лепесток. В глаз. — В оба глаза? — Лепестков было много. Ирэн рассмеялась. Поцеловала его в щёку — мокрую от слёз. — Я тебя люблю, — сказала она. — Я тебя люблю, — ответил Перси. — Сильнее, чем вчера. Слабее, чем завтра. — Ты уже говорил это. В письме. — И повторю ещё тысячу раз. Гости умилялись. Элспет рыдала в три ручья, размазывая тушь по щекам. Гермиона вытирала глаза платком. Флер улыбалась и держала за руку Билла. Джинни сжимала локоть Гарри и шептала: «Они такие красивые». Рыжик, которого кто-то (скорее всего, Джордж) выпустил из дома, сидел на скамейке рядом с тётей Мюриэль и смотрел на происходящее с кошачьим величием. На его шее красовалась маленькая бабочка — белая, с розовыми крапинками. Флер постаралась. Церемония закончилась. Гости потянулись к Норе через портал — там был накрыт банкет, с трёхъярусным тортом, музыкой и танцами. Но Перси и Ирэн не спешили. Они стояли под яблоней — одни, в окружении падающих лепестков, и смотрели друг на друга. — Мы женаты, — сказала Ирэн. — Мы женаты, — подтвердил Перси. — Пойдём, — сказала Ирэн. — Там наша жизнь. Начнём её сегодня. Они пошли к выходу из сада, держась за руки. Лепестки падали на них, устилая дорогу. Рыжик бежал следом, путаясь в фате и мурлыкая. А впереди их ждали годы. Три года спокойного счастья, рождение сына Фредерика, двойняшек, Ребекки и Эллис, пятнадцать лет семейной жизни, Хогвартс, взросление детей и пять кошек — Рыжик, Снежка и ещё три, которых они подобрали на улице. Рыжик был первым. Потом появилась Снежка — белая, пушистая, с голубыми глазами, которую Ирэн нашла в коробке у порога. Потом — Барс, толстый рыжий кот, который прибился к ним сам, когда Фреду было три. Потом — Матильда, чёрная кошка с белыми лапками, которую Эллис притащила из школы. И наконец — Кекс, маленький рыжий комочек шерсти, которого Ребекка выпросила на день рождения. Пять кошек. Как и мечтала Ирэн. Они спали на диване, на креслах, на кровати — везде, где было тепло. Иногда, возвращаясь домой, Ирэн насчитывала только четыре и начинала волноваться, а потом находила пятую в шкафу или под кроватью.