Вода окрасится кровью

Пару дней назад

Цирковой артист замер и сощурил свой ядовито-зеленый взгляд. Теперь вместо девушки перед ним стоял… другой. Почти тот же рост, хотя шут наконец осознал, что тот был немного выше, те же плавные линии плеч, но в глазах был совсем иной насмешливый огонь, будто искры сыпались из-под ресниц. — Ты что, фокусник? — выдохнул Арлекин, и голос прозвучал для него самого неожиданно высоко, — Как ты это сделал? Я весь день за ней ходил, слова подбирал… А это все время был ты? Демон чуть склонил голову, и на губах его расцвела ребяческая и довольная улыбка. Уилл поправил хвост на затылке и смахнул с рукава невидимую пушинку, а затем пожал плечами так непринужденно, словно только что не перевернул весь мир собеседника вверх дном. — Ну, если хочешь, считай меня фокусником, mon cher, — протянул он, чуть растягивая слова, и в голосе его звенела веселая небрежность, — Только у меня реквизит необычный, кхм. — А, эээ?.. — «Кто ты, черт возьми?» — вероятно хотел спросить зеленый шут, но невнятные звуки, которые он издал вместо этого так и не сложились в слова. — А, она моя сестра, правда, не по крови, но так уж вышло. Судьба распорядилась. Вот и присматриваю. Артист хлопнул ладонью по лбу и устало провел по щеке, а в глазах появилась тень веселого отчаяния. — Орлянка, мать твою, — воскликнул он, тыча пальцем в демона, будто тот был главной уликой на месте преступления, — Мы же с тобой… то есть с «ней»… играли в орлянку на поцелуй! А я еще думал: ну надо же, какая она азартная, да еще и на такие ставки соглашается… Теперь-то понятно, почему она вообще на это пошла. Но как я мог столько раз проиграть? У меня же рука легкая, я с картами на арене чудеса творю! — Как знать, может, удача просто решила, что тебе, mon cher, полезно потренировать смирение, — тихо фыркнул и подмигнул Уилл, прикрыв рот ладонью, в его глазах плясали озорные огоньки, — Как знать, как знать. Арлекин покачал головой, смеясь над собственной наивностью, но тут же снова перевел недоверчивый взгляд на мужчину: — Слушай, а ты так спокойно об всем говоришь… Не злишься, что я к ней подкатывал? — Да с чего бы? — демон легко отмахнулся, — Ты ее вроде не обижал, скорее наоборот. «Скорее наоборот — я обижал тебя сегодня куда больше» «Аха, так значит она ему не рассказывала» — их мысли так и остались невысказанными. И тем лучше. — Хотя, — Уилл чуть прищурился, будто подбирая слова, — похоже, у тебя тут шансов особо нет. Тут другой парень из твоего же цирка ей видимо куда больше нравится. Такой, знаешь, молчаливый. Артист на секунду замер, потом снова рассмеялся, но на этот раз уже с особой легкостью, когда разочарование не жалит, а лишь щекочет. — Да-да, есть тут один придурок, — пробормотал он, проводя ладонью по лицу, словно стирая с него остатки растерянности, — Похоже, что удача действительно тренирует мое «смирение»… Ох, блять, в следующий раз хоть табличку повесь: «Не флиртовать — это брат». — Договорились, — подмигнул демон, — А теперь расскажи еще про свой цирк. Мне вот стало интересно, что ты там говорил? Кто там тебя зашивал? — Ах, это. Дааа, просто один неудачный трюк…

•☆ • ☆ • ☆ •

И все же такие мелочи, как перевоплощение, изгнание призраков стали отнимать подозрительно много сил. Легкое беспокойство отдаленно и глухо звенело как будто издалека. Чтобы не вызывать ни у кого подозрений, он всегда уезжал куда-то чуть дальше, в соседний город. — Нет… Нет! Ты же обещал, ты говорил, что у меня есть время! — Но ты все равно заключил со мной контракт, так что будь добр, плати по счетам. Ему было трудно понимать человеческие чувства, хотя он довольно давно жил среди людей. — Если хочешь выжить, то придется измениться, Велиал. Поглощать чужие души было тошнотворной необходимостью. Было ли ему жаль? Может быть. Он не понимал, что конкретно сейчас ощущает, но это не было приятно. По телу каждый раз прокатывался не восторг силы и переполняющей энергии, а липкий холод, словно внутрь вливали ледяную ртуть. А еще, всякий раз, неожиданно к нему возвращались собственные воспоминания из далекого прошлого. Словно это было вчера. Они нервировали, раздражали, осыпали крупной солью раны в душе, которые казалось должны были уже затянуться.

•☆ • ☆ • ☆ •

— Велиал, гляди! Мы теперь почти как братья! — теперь на него взирал, улыбаясь от уха до уха, высокий слегка смуглый мужчина с длинными огненно-рыжими волосами, собранными в высокий хвост. Велиал устало вздохнул. — У меня волосы короткие. И кожа светлее. И нос не настолько прямой, — с раздражением в голосе произнес он, — С каких пор ты, Инферналес, считаешь меня своим братом? Последние несколько сотен лет ты то и дело пытался меня убить. — Все когда-нибудь меняется, — рассмеялся мужчина перед ним, — Ты все-таки мой союзник, и вскоре тоже станешь королем, досадно было бы лишиться такого как ты.

•☆ • ☆ • ☆ •

Сара. Сара была обычной смертной женщиной. И чем таким особенным она привлекла его друга? Это и правда была любовь? Нет, он видел его взгляд. Хищный, одержимый. Но тот никогда, что было весьма удивительно, учитывая природу его друга, не касался ее и пальцем. Велиал всегда крайне осторожно наблюдал за ним из тени. Присматривал. Чтобы… на всякий случай. В ее доме пахло теплым воском и сухими травами. Девушка теребила край скатерти, не поднимая глаз на своего собеседника, и наконец выдохнула: — Я выхожу замуж. Через две недели. Он хороший, спокойный… все вокруг говорят, что мне очень повезло встретить такого человека. Демон замер, его рыжие пряди скользнули по плечу, когда он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, как они ломаются у нее на губах. Он нервно провел пальцами по краю своей чаши. — Две недели, — повторил он тихо, словно пробуя срок на вкус, — Что ж… я рад за тебя. Правда. Пусть у тебя все будет светло и просто. В ответ она лишь кивнула, боясь встретиться с ним взглядом. Ситуация была до ужаса неловкой, перед ней сидел тот, кого она хотела бы увидеть в роли своего мужа, но он как будто нарочно старался избегать ее намеков, взглядов, заранее пресекая любые надежды на ответные чувства. Он вдруг улыбнулся, но не радостно, а так, будто надевал привычную маску, чтобы не выдать, как внутри все сжимается. — Могу ли я ждать приглашения на пир в таком случае? В голосе его прозвучала едва уловимая горечь, и девушка почувствовала ее, как холод, пробежавший по коже. «Ему не все равно, или мне лишь кажется?» Она кивнула и, пытаясь унять дрожь в пальцах, неловко потянулась за кувшином, чтобы сделать хоть глоток и смочить пересохшее горло, но случайно задела ткань, прикрывавшую блюдо, которое кто-то зачем-то оставил на столе. Ткань скользнула в сторону, обнажив гладкую, неподвижную поверхность воды. И в этой зеркальной глади, безжалостно честной, проступил его истинный облик: темные черты трех ужасных голов, искаженные древней силой, глаза, горящие не светом, а бездной, кожа, будто сотканная из сумрака и трещин, из которых сочилась сама тьма. Девушка застыла. Сначала она не поняла, что видит. На долю секунды ей показалось, что это просто обман зрения, вызванный дрожащим светом свечи. Но отражение не исчезало. Становилось все четче, все безжалостнее. И тогда ее накрыло леденящее осознание, что тот, кто сидел напротив нее, кто улыбался ей, говорил с ней, приносил хлеб и вино, был совсем не тем, кем казался. Кровь отхлынула от лица. Ужас накатил волной. Сара ощутила, что мир под ногами треснул и начал осыпаться. Он почувствовал этот взгляд. Увидел, как она отшатывается, как в ее глазах мелькает чистый, первобытный испуг. И вдруг все, что он так старательно прятал, стало невыносимо тяжелым. — Зачем ты это сделала? — выдохнул он, и голос его, прежде мягкий, теперь звучал низко, с хриплым надломом, будто слова царапали горло, — Ты… Зачем? — Я… я не хотела… — прошептала она, и голос ее дрожал, срываясь на шепот, — Я просто… я не знала… «Теперь ты убьешь меня?» Фраза повисла в воздухе, слабая и жалкая. В его взгляде мелькнула тень надежды, будто он еще ждал услышать: «Это ничего не меняет». Но она молчала, и тишина стала приговором. Демон так резко поднялся, что стул с глухим стуком опрокинулся на пол. С горьким смешком он резким движением опрокинул блюдо с водой. Вода хлынула на пол и зеркальная гладь разбилась на тысячи дрожащих осколков. Не глядя на нее, он решительно шагнул к двери. Плечи его были напряжены, спина прямая, словно тот сдерживал в себе целую бурю. — Не бойся, — проговорил он тихо, — Я не трону тебя. Дверь громко хлопнула, закрываясь за ним, и комната будто выдохнула. Сара осталась одна среди остывающего пламени свечи и лужи воды на полу. На мгновение ее накрыло облегчение. Он ушел, сдержал свою ярость, не дал тьме вырваться наружу. Не причинил ей вреда. Слезы сами хлынули из ее глаз, крупным градом скатываясь по щекам. Следом пришел новый страх, холодный и липкий. А что, если он вернется? Что, если однажды эта дверь снова откроется, и на пороге будет стоять не тот юноша с рыжими волосами, а нечто, чье отражение разбило зеркало ее спокойной жизни? И тогда уже ни слова, ни слезы, ни мольбы не помогут. Семь раз он видел, как в ее глазах загорался робкий свет надежды, который появляется, когда человек верит, будто впереди его ждет тихая и простая жизнь. Семь раз он наблюдал, как она надевала свадебное платье, как она шептала себе под нос что-то ободряющее, чтобы унять волнение. И семь раз он холодно стирал эту надежду. Он не прикасался к ней. Никогда. Это было частью его клятвы самому себе: если она не будет его, то не будет ничьей. Ничьей. Это слово громко звенело в его груди облегчением и досадой. Он убивал их — мужей, которых она выбирала, — в ту самую ночь, когда они должны были стать ее опорой. Убивал так, что никто не мог доказать его причастность. Просто еще один несчастный случай, еще одна трагедия, которую город быстро забывал, а она… она оставалась, сгорбленная от горя, но все еще живая. И в этом была его извращенная милость. Но восьмой раз все пошло не так. Восьмой муж был другим. В нем не было той самоуверенной бравады, не было желания покорить ее, подчинить — он просто смотрел на нее так, будто она была чудом, которое ему доверили на хранение. И у него было что-то еще. Амулет ли? Демон почувствовал еще до свадьбы легкий, едва уловимый холод, который царапал его кожу. Он пытался не придавать этому значения. Он привык, что люди ищут защиты в безделушках. Но в этот раз безделушка оказалась настоящей. В ту ночь, когда все разошлись, оставив молодых наедине, демон скользнул в комнату, бесшумный, как тень. Он уже знал, что сделает. Но когда он приблизился, амулет вспыхнул тусклым, но упрямым светом. Этот свет не ослеплял, он просто… отталкивал. Как будто сама ткань мира в этом месте была сшита иначе, и он не мог ее разорвать. Демон замер. Впервые за все эти годы он почувствовал странную, горькую пустоту. Он стоял в двух шагах от ее мужа, который спал и даже не подозревал, что находится на волоске от собственной гибели. Он не мог коснуться, не мог забрать. Странный амулет держал его на расстоянии, как невидимая стена, и демон вдруг осознал, что это была стена из верности, из тихой, упрямой любви, которую этот человек хранил, даже не зная, что ее нужно защищать. Демон отступил. Сначала на шаг, потом еще на один, пока не оказался в прихожей. Затем на крыльце. Он ушел из ее дома, из ее города, из ее жизни. Тихо, как человек, который понял, что проиграл не в битве, а в самой сути своего существования. Он бежал в пустыню. Песок поглощал его шаги, солнце выжигало последние остатки того, что когда-то было гордостью. Дни шли и сливались в одно бесконечное полотно, и с каждым из них демон все яснее понимал, что он просто изгой, который слишком долго цеплялся за невозможное. Ангел нашел его, появившись на горизонте, как неизбежность. Демон даже не попытался скрыться. Ангел подошел, держа копье так, будто это был не инструмент казни, а последнее напоминание о порядке вещей. Демон поднял голову, посмотрел на него, и в его взгляде не было ни ненависти, ни мольбы. Только тихое, горькое признание поражения. — Рафаэль. — Ты знал, что так будет, — сказал ангел, и голос его звучал устало, как у того, кто слишком долго следил за чужой ошибкой. Демон не ответил. Ему нечего было сказать. Он не стал уклоняться, не стал бросаться в последнюю отчаянную атаку, а просто раскинул руки в стороны и открыл свою грудь. Когда копье пронзило его, он не дернулся, не закричал, а принял боль как должное. Мир перед глазами поплыл, очертания горизонта, небо, земля начало смешиваться в общее серое марево. Колени подогнулись, и он рухнул на горячий песок, чувствуя, как тяжесть растекается по всему телу, словно сама пустыня тянула его вниз. Сознание угасало медленно, будто не хотело оставлять его одного в этой безмолвной пустоте. Последнее, что он успел почувствовать почти освобождающую тишину. Песок мягко принял его, а солнце продолжало жечь небо. Ангел ушел, оставив демона лежать посреди безбрежной пустыни. Время текло здесь иначе — медленно, тягуче, будто само пространство не хотело ничего менять. И когда тьма начала понемногу отступать, демон почувствовал не столько боль, сколько тяжесть, сковывающую грудь, словно весь мир навалился на него одним невыносимым грузом. Он приоткрыл глаза и увидел лишь смутную тень, нависшую над ним. — Ты жалок, — прозвучал знакомый голос — холодный и равнодушный, но с той особой мягкостью, которую демон знал с незапамятных времен, — Ты же знаешь, что не сможешь умереть так просто, истекая тут кровью. Демон с трудом повернул голову. Перед ним стоял Велиал. Старый друг, что всегда тихо наблюдал за его одержимостью, называл ее слабостью и и изредка говорил, что привязываться к смертным — значит терять себя. В его глазах не было сочувствия, только привычное равнодушие, приправленное толикой презрения. — Убери это… — прохрипел раненый демон. — Зачем? — друг присел на корточки, небрежно опершись локтем о колено, и склонил голову, разглядывая его, как диковинную, но надоевшую игрушку, — Тебе полезно полежать. Подумать. Ты столько лет гонялся за этой женщиной, столько раз ломал ее судьбу, будто это что‑то значило. А теперь лежишь тут, проткнутый, как обычный смертный, и думаешь, что все кончено. Демон закрыл глаза. Песок под ним был горячим, почти обжигающим, но этот жар казался ничтожным по сравнению с той усталостью, что сковывала его изнутри гораздо глубже, чем рана от копья. Боль вспыхнула острой, ослепляющей волной. Он судорожно втянул воздух, чувствуя, как реальность вновь обретает четкие очертания. Жар солнца, запах раскаленного песка, жесткий взгляд друга, который, несмотря на всю свою грубость, не ушел и не бросил его здесь одного. Он попытался сесть, опираясь на дрожащую руку, и на мгновение замер, прислушиваясь к себе. Рана не затягивалась мгновенно, но сила, дремавшая где‑то в глубине, уже начинала медленно струиться по венам, скрепляя разорванное ангельским копьем плечо. — Почему мне так больно? — спросил он с горькой усмешкой, глядя на друга сквозь прищуренные от солнца глаза. Тот пожал плечами, поднялся и протянул ему руку. — Не знаю. Ты забыл? Я в принципе не способен испытывать хоть какие-то эмоции. Почему тебе больно? Мне помнится, ты когда-то говорил, что боль и страдания — это единственный способ измениться. Демон помедлил, потом вложил свою ладонь в его. Велиал дернул его вверх, поставив на ноги, и демон пошатнулся, но устоял. — Не понимаю, почему каждый раз я прихожу тебе на помощь, — добавил Велиал чуть тише, уже не таким ледяным тоном, что это прозвучало почти по‑человечески заботливо. — Ты приходишь, — демон слабо усмехнулся, коснулся рукой груди, где под кожей уже стягивались края раны, — потому что когда-то я пришел к тебе. И ты этого не забываешь. — Ах, да, тогда ты пришел меня добить, как такое забудешь. Сто лет спустя пустыня почти не изменилась. Но там, где когда‑то лежал пронзенный ангельским копьем демон, теперь стояла фигура, от которой у его старого друга на мгновение перехватило дыхание. Велиал замер, прищурившись от слепящего света, и несколько долгих секунд просто смотрел, не веря своим глазам. Перед ним была она — Сара, женщина, которую его друг столько лет преследовал, ломая судьбы, теряя себя. Те же черты лица, та же линия скул, тот же изгиб губ, будто вырезанный из воспоминаний. И только длинные рыжие волосы выдавали в этом облике прежнего демона. — Ты… — друг запнулся, будто язык отказывался произносить привычные слова, сталкиваясь с чем‑то немыслимым, — Ты окончательно из ума выжил. Может, ты теперь еще и человеком стать захотел? Она чуть склонила голову, и в этом жесте проскользнуло что‑то до боли знакомое. Сдержанная гордость, смешанная с усталостью, которая жила в нем всегда. — Я не сошла с ума, — ответила она спокойно, голосом, в котором все еще слышались отголоски его прежнего гулобокого тембра, чуть хрипловатого, но теперь смягченного, словно время и боль притупили острые края, — Я просто наконец нашла способ носить ее с собой так, чтобы это не разрывало меня изнутри. Друг шагнул ближе, всматриваясь в черты, которые знал слишком хорошо, и покачал головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение. — Но зачем именно так? Она тихо усмехнулась, и эта усмешка тоже была его прежней. Горькой. Но теперь в ней не было той разъедающей тоски. — Сара… Ее больше нет, я надеюсь, что она прожила счастливую жизнь, — тень печали легла на ее лицо при упоминании той, с которой начались его метаморфозы, — Знаешь, я долго думала над тем, что она как-то сказала — любая жизнь ценна и достойна защиты. — И что теперь? Будешь ходить в ее облике и дальше? Представляю лицо Фокалора, когда он узнает. А Баал? Ты хоть понимаешь, что творишь? — Не в ее облике, — поправила она, чуть нахмурившись, и в этом движении снова мелькнул прежний демон, — В нашем. В том, каким он мог бы быть, если бы я раньше научилась не ломать то, что мне дорого. И мне нет дела до того, что подумают остальные. Мое решение не изменится. На мгновение между ними повисла тишина, нарушаемая лишь сухим шелестом ветра. Велиал скрестил руки на груди, разглядывая ее так, будто пытался увидеть за этими знакомыми чертами того упрямого, одержимого демона, которого знал когда‑то. — Ладно, это твой выбор, — пробурчал он наконец, сдаваясь, — Допустим. Но знаешь, это все равно странно. Она чуть улыбнулась, но на этот раз совсем по‑новому, мягко. — Странность — это то, что у нас получается лучше всего, — произнесла она и сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, и в этом взгляде была не просьба, а приказ, — Но, теперь, обращайся ко мне только в женском роде. Не ради игры. Ради того, чтобы я наконец могла перестать быть тем, кто только разрушал. Друг замер, потом медленно кивнул, словно принимая не просто новую форму обращения, а целую новую реальность. — Хорошо, — сказал он, смиряясь, — Если это поможет тебе перестать быть тем, кем ты был… была? Она опустила взгляд, будто проверяя, как ложится на нее это слово, и кивнула. — Спасибо.

•☆ • ☆ • ☆ •

Вечер мягко опускался на город. Зеленый шут мысленно материл Пьеро, который снова незаметно улизнул из поля его внимания. Конечно же, он не мог не сорваться с места и не пойти выяснять, что такого случилось с той девчонкой, от чего она так отчаянно убегала от полицейских. Арлекин неторопливо брел обратно в цирк, желая задержаться на улицах города еще подольше и размышляя, сказать ли сначала Пьеро, что он собирается сдать его с потрохами Джестеру за то, что тот уже несколько дней нарушает свое правило тишины, или уже не церемониться, а пойти сразу к фиолетовому шуту. Внимание артиста привлекла уже знакомая мужская фигура на противоположной стороне улицы, и в его глазах промелькнул прежний азарт. — Хреново же ты за сестрой присматриваешь, — язвительным тоном окликнул Уилла Арлекин.