Тиканобу

Какаши молча наблюдал за Сакурой. Она перечитывала договор уже, кажется, в шестой раз и, судя по тому, как снова вернулась к первой странице, явно собиралась пройтись по нему ещё раз. Листы едва заметно дрожали в её пальцах, хотя сама она держалась так, будто дело было не в нервах, а исключительно в привычной врачебной дотошности. Это начинало его раздражать. Её медлительность слишком явно выглядела последней формой сопротивления. Левое плечо ныло глухо и настойчиво. Гай, то ли по привычке, то ли из чистого скотства, швырнул его на маты так, что удар снова пришёлся на старую травму. Какаши поморщился и медленно повёл плечом, будто этого движения могло хватить, чтобы унять въедливую, тупую боль. Не хватило. Сакура сразу подняла голову. Взгляд её быстро скользнул по его лицу, по плечам, задержался на левой руке чуть дольше, чем нужно, и Какаши почти увидел тот самый миг, когда в ней, поверх злости, страха и унижения, сработал простой и безусловный врачебный инстинкт. — У тебя травма? — спросила она раньше, чем, кажется, успела напомнить себе, что вообще-то должна на него злиться. Какаши чуть склонил голову. — Жив. Сакура раздражённо выдохнула. — Это не ответ. — Для меня вполне. Она посмотрела на него так, будто всерьёз прикидывала, не швырнуть ли в него договором. Потом всё же отложила бумаги на стол — резко, без лишней аккуратности. — Дай посмотреть. Какаши едва заметно усмехнулся. — Ты ещё не подписала. — А ты ещё не умер, — отрезала Сакура. — Не испытывай моё терпение. Несколько секунд он просто смотрел на неё: на сжатый рот, на напряжённые плечи, на ту усталую злость, которая держала её сейчас не хуже упрямства. Она всё ещё была бледной, всё ещё явно не спала и сидела в чужом кабинете так, будто сама до конца не верила, что действительно здесь. И всё же стоило перед ней возникнуть понятной задаче, как в ней сразу что-то собралось. Какаши подошёл ближе и остановился у стола. Сакура поднялась слишком быстро, будто не хотела, чтобы расстояние между ними определял он. Потянулась к его пиджаку — и на короткий миг замерла, только теперь по-настоящему осознав, насколько близко они стоят. — Снимай, — сказала она сухо. — Командный тон тебе идёт, — лениво заметил Какаши. — А тебе, похоже, нравится быть невыносимым. Он стянул пиджак, потом без спешки расстегнул рубашку, открывая плечо. Сакура следила за этим с таким сосредоточенным раздражением, будто сама его неторопливость действовала ей на нервы сильнее боли, о которой шла речь. Когда ткань наконец сдвинулась, она тихо цокнула языком. — Ты издеваешься? Кожа уже начинала темнеть синяком. Старый шрам у ключицы — бледный, тонкий — только сильнее подчёркивал свежий ушиб. Сустав выглядел неопасно, но удар был из тех, что сначала кажутся терпимыми, а потом боль забирается глубже. Сакура осторожно коснулась его плеча кончиками пальцев. Какаши почти незаметно напрягся — не столько от боли, сколько от самого прикосновения. Её руки были прохладными, точными, слишком уверенными для человека, которого ещё недавно сюда почти силой привезли. Она двигалась быстро, но без суеты: пальцы по кости, по мышце, ниже, снова выше. — Больно? — Нет. — Врёшь. — Немного. — Сильно? — Терпимо. Сакура вздохнула. — Растяжение. Возможно, глубокий ушиб. Руку выше поднять можешь? Какаши поднял — до точки, где боль полоснула остро. — Вот именно, — сухо сказала она. — Не геройствуй. — Поздновато для таких советов. Сакура на секунду замолчала. И именно теперь, когда она стояла совсем близко, Какаши особенно ясно увидел, насколько она на пределе. Но под всем этим в ней по-прежнему жило что-то жёсткое, упрямое, не желающее сгибаться. Она отпустила его плечо и чуть отступила. — Нужен холод, фиксация и покой. Хотя последнее, подозреваю, в твоём случае звучит как насмешка. — Ты быстро освоилась. Сакура посмотрела на него прямо. — Нет, — сказала она. — Я просто умею работать. В этой фразе было столько сухой, почти злой гордости, что Какаши на миг замолчал. Она всё ещё спорила. Даже сейчас. Сакура снова взяла договор в руки, но уже не так, как раньше. Не как щит, за который можно спрятаться, а скорее как задачу, которую всё равно придётся решать, даже если само её существование вызывало раздражение. — Здесь слишком размытые формулировки, — сказала она, пролистывая страницу. — «Оказывать медицинскую помощь по требованию семьи» — это вообще что значит? Я врач, а не имущество. — Это значит, что тебе будут говорить, где и когда ты нужна. — Я и без договора поняла, как у вас здесь всё устроено. Какаши опёрся бедром о край стола, не сводя с неё взгляда. — Подписывать никто не заставляет. Сакура медленно подняла на него глаза. Молчание длилось недолго, но и этого хватило, чтобы между ними снова встало всё, о чём оба и так знали. — Нет, — тихо сказала она. — Вы просто сделаете так, что отказ ничего не изменит. Какаши промолчал. Ложь здесь и правда была бы бессмысленна. Сакура коротко усмехнулась — зло, устало, почти беззвучно — и снова опустила взгляд на бумаги. — Ненавижу вас, — произнесла она ровно. — Для работы сойдёт. Какаши перевёл взгляд на вернувшегося Наруто. Сакура поставила подпись резко, будто вбила гвоздь в крышку гроба. — Отлично, — лениво произнёс Наруто. — Вовремя. Он опустился в кресло и привычным движением перекатил в ладони нефритовые шары баодин. Их тихий, чистый звон мягко разрезал тишину кабинета. Какаши едва заметно напрягся. Эти шары он знал слишком хорошо. Подарок учителя. Настоящий камень. Вещь не просто дорогая — личная. Наруто почти никогда с ними не расставался, и Какаши давно понял: чем спокойнее тот выглядит, тем внимательнее нужно следить за его руками. Звон повторился — ровный, почти убаюкивающий. — Мой близкий человек умирает, Сакура, — сказал Наруто, не глядя на неё, словно обращался не к ней, а в пустоту перед собой. Голос у него был спокойный. — Ему выжигает чакровые каналы. Мы не понимаем, что это за техника и как её остановить. Он чуть наклонил голову, всё ещё перекатывая шары в ладони. — Сейчас он в искусственной коме. Под техникой мнимой смерти. Мы держим его так, чтобы эта дрянь не расползалась дальше. После короткой паузы звук нефрита вдруг стал слышнее. Наруто подался вперёд. Шары остановились. Он аккуратно уложил их в шкатулку из красного дерева — слишком аккуратно для человека, только что говорившего о чьей-то медленной смерти, — и поднял взгляд. Теперь прямо на Сакуру. — Справишься? Сакура нахмурилась. — Мне нужны все наблюдения, — начала она быстро, уже собирая мысли. — Динамика состояния, доступ к телу, нормальное помещение, инструм... — Тебе дадут всё, — перебил Наруто. Спокойно, без нажима, но так, что продолжать было бессмысленно. Он уже повернул голову к Какаши. — Какаши. — Да. — Сопровождаешь её. Выполняешь любые распоряжения. Достаёшь всё, что потребуется. Всё. Какаши кивнул и слегка склонил голову. — Понял. Ещё до того, как он повернулся, Какаши почувствовал на себе взгляд Сакуры — пристальный, слишком внимательный. Она смотрела не на Наруто, а на него, словно пыталась заново расставить всё по местам и понять, где именно заканчивается его собственная воля и начинается чужая. Возможно, впервые она увидела, что граница там куда тоньше, чем ей хотелось бы. Какаши выдержал этот взгляд спокойно. Не отвёл. Не ответил. Объяснять здесь всё равно было нечего. — Один вопрос, — подала голос Сакура. Она не спешила. Даже теперь, когда подпись уже стояла и путь назад окончательно потерял всякий практический смысл, Сакура всё равно держалась за форму с тем упрямством, которое, кажется, и было единственным, что она ещё считала по-настоящему своим. — В договоре не указана сумма оплаты, — сказала она, проводя взглядом по странице так, будто действительно искала там не цифры даже, а последнюю возможность перевести происходящее в хоть сколько-нибудь понятную плоскость. Потом подняла глаза — сначала на Наруто, потом на Какаши, и в этом коротком движении было слишком многое: настороженность, злость, усталость и всё ещё не до конца убитая потребность понимать, по каким правилам её заставляют играть. — Не буду врать, что мне это неважно. Такая техника потребует долгого лечения, потом восстановления. Вы выдернули меня из жизни, и я хочу хотя бы понимать, за что именно. Голос у неё оставался ровным, но эта ровность уже держалась на одной только воле и потому звучала почти острее любой вспышки. — И насколько это незаконно. Какаши едва слышно выдохнул и на мгновение прикрыл глаза, чувствуя не столько раздражение даже, сколько ту глухую усталость, которая всегда приходила, когда сталкивались два мира, слишком чужих друг другу, чтобы хоть на секунду поверить в возможность нормального разговора. Дело было не в Сакуре — вернее, не только в ней. Просто она всё ещё смотрела на происходящее из той реальности, где вопросы о законе, границах и допустимом действительно могли что-то изменить, где мир ещё держался на разделении между правильным и неправильным, если найти достаточно точную формулировку. Какаши же слишком давно жил там, где цену вещам назначали не юридические определения, а чужая кровь, чужая полезность, чужая способность вовремя договориться. Он коротко провёл ладонью по лицу, уже почти заранее зная, чем это кончится. Наруто, к его удивлению, не разозлился. Наоборот — кивнул со спокойной, почти мягкой собранностью. Он молча взял лист бумаги, быстро написал на нём сумму и повернул к Сакуре. Какаши даже смотреть не стал. И так знал, что там. Но реакцию Сакуры пропустить не смог. Она вдохнула резко, почти судорожно, и на короткое мгновение у неё сделалось такое лицо, будто тело среагировало раньше мысли: сначала шок, потом попытка удержать его, потом злость — та самая, которая всегда приходит, когда тебя не просто ставят перед фактом, а ещё и делают это с пугающей лёгкостью. — Да вы издеваетесь, — выдохнула она. — Я за год получаю в два раза меньше. Когда она снова подняла взгляд, в ней уже не было только раздражения. Теперь там проступило нечто жёстче — почти оскорблённое чувство собственной меры, как будто предложенная цифра не столько соблазняла, сколько унижала именно тем, насколько откровенно покупала её жизнь, её время, её молчание. — Как я это легализую? Вы вообще понимаете, что это значит? Эти ваши грязные деньги... Договорить она не успела. Удар ладонью по столу прозвучал резко и глухо, без всякого внешнего театра, но от этого не менее страшно. Сакура вздрогнула и оборвалась на полуслове, а Какаши уже двигался вперёд, потому что успел заметить главное раньше всех остальных: не сам жест, а то, как Наруто поднялся. Как изменилось его лицо. Как в глазах проступил тот красный отблеск, который ещё не означал полной потери контроля, но всегда говорил о том, что следующий шаг может стать хуже. — Господин, — спокойно сказал Какаши, оказываясь рядом раньше, чем напряжение успело перейти во что-то необратимое. — Я объясню. Улажу. На Сакуру он в этот момент даже не посмотрел. Просто взял её за запястье — жёстко, без деликатности, потому что сейчас не было ни времени, ни смысла что-то смягчать. Несколько долгих секунд Наруто смотрел на них обоих, и Какаши чувствовал этот взгляд почти кожей, ощущая в нём не столько ярость, сколько ту опасную, до предела сдержанную злость, которая всегда держалась у Наруто ближе к страху, чем ему самому хотелось признавать. Потом он сел обратно — слишком резко для своей обычной манеры — и снова взял в руки шары. Их тихий, ровный звон вернулся в кабинет, как возвращается порядок после мгновенного, но вполне реального сбоя. — Позови Шикамару, — бросил он, уже не глядя. Какаши только кивнул и потянул Сакуру за собой. Она попыталась вырваться почти сразу, и это тоже было предсказуемо: вся её злость, вся сдержанность, вся гордость уже и так держались на пределе, а теперь к ним добавилось ещё и унижение от собственной вспышки. Но Какаши не отпустил. Провёл её по коридору быстрым шагом, почти не замедляясь, пока не свернул за угол, где воздух казался глуше и где хотя бы на несколько секунд можно было остаться без чужих глаз и без того напряжения, которое в кабинете уже стало слишком плотным. Он остановился так резко, что Сакура едва не врезалась в него, и только тогда разжал пальцы. На её коже наверняка останется след, мельком подумал он, но раскаяния не почувствовал — только усталое раздражение от того, насколько легко она, умная и вроде бы собранная, всё-таки полезла туда, где слова уже давно не были просто словами. Теперь он наконец посмотрел на неё по-настоящему. Щёки у неё всё ещё горели, дыхание сбилось, глаза были злые, упрямые, слишком яркие на побледневшем лице. И за всей этой вспышкой, за всей этой гордой яростью, которая так упрямо не давала ей согнуться, Какаши всё равно видел главное — страх никуда не делся. Он просто сменил форму, спрятался поглубже. — Ты совсем идиотка? — спросил он тихо. Голос у него не повысился, но жёсткость в нём была такая, что смягчать слова уже не имело смысла. Сакура вскинула голову. — Я задала обычный вопрос. — Нет, — отрезал Какаши, не отводя взгляда. — Ты задала его не там и не так. Он шагнул ближе, скорее по привычке сокращая дистанцию до той точки, где собеседник уже не может позволить себе роскошь говорить, не чувствуя чужого присутствия всем телом. Не чтобы напугать её — хотя это, конечно, тоже сработало, — а потому, что некоторые вещи проще вбивать именно так: не словами, а расстоянием, тоном, невозможностью отступить внутрь себя. — Ты сейчас не в больнице, Сакура, и не на собеседовании, — сказал он уже ровнее. — Здесь за формулировки не спорят просто ради принципа. Она стиснула зубы так сильно, что на скулах дрогнули мышцы. — А где я, по-твоему? Какаши коротко усмехнулся. Ему почти хотелось ответить честно: там, где тебя пока ещё берегут только потому, что ты нужна. Но вслух он сказал проще: — Там, где за такие слова наказывают. Сакура замолчала. Ненадолго, но этого хватило, чтобы он увидел, как смысл до неё всё-таки дошёл — не в полном объёме, не до конца, но уже достаточно, чтобы злость на секунду споткнулась о холодную мысль: всё могло пойти хуже. — Он ударил по столу, — сказала она наконец, и в этой фразе было уже меньше вызова, чем ей, наверное, хотелось бы. Скорее попытка удержать за собой хотя бы моральную правоту. — Но не тебя, — спокойно ответил Какаши. — Обрати внимание на разницу. Она отвернулась. — Ты думаешь, я буду молчать? — спросила Сакура тише. — Просто возьму деньги и сделаю вид, что всё нормально? Какаши смотрел на неё внимательнее, чем собирался. На эту упрямую линию рта, на всё ещё напряжённые пальцы, на ту странную смесь правильности и ярости, которая в ней раздражала его почти так же сильно, как вызывала что-то вроде уважения. — Я думаю, — сказал он после короткой паузы, — что ты хочешь спасти человека. И добавил уже совсем тихо: — Или нет? Она не ответила сразу, и это молчание сказало ему больше, чем если бы она начала спорить. Потому что, как бы её ни ломало от происходящего, как бы ни бесили её этот дом, эти люди, он сам, — в центре всего для неё всё равно оставался пациент. Не деньги. Не принуждение. Не обида. Именно человек, которого нужно вытаскивать. Какаши выпрямился. — Тогда научись выбирать, когда говорить. И как. Он уже развернулся, собираясь идти дальше, но на секунду всё же задержался. Не потому, что хотел успокоить её — на это у него не было ни времени, ни привычки, — а потому, что почему-то счёл важным сказать ещё одно. — И эти деньги не про легализацию, — бросил он через плечо. — Они про то, чтобы ты не думала, будто тебя используют бесплатно. Когда он ушёл, Сакура осталась стоять на месте, сжав пальцы так сильно, словно ей нужно было удержать не себя даже, а хотя бы остатки прежней ясности. И Какаши, уже не глядя на неё, всё равно почему-то был уверен: именно сейчас она впервые по-настоящему начала понимать не то, как отсюда выбраться, а во что именно уже вошла.

***

Сакура зашла за Какаши в комнату наблюдения и сразу задержала взгляд на заваленном столе. Папки, отчёты и распечатки лежали слоями — с пометками, заломами, разными почерками. Было видно, что над ними работали долго и без толку. Она молча собрала волосы в пучок, вымыла руки, надела халат и маску. Привычные действия немного успокоили. Не глядя на Какаши, подошла к стеклу. Палата была оборудована по высшему разряду. Здесь не просто лечили — удерживали человека на грани всеми доступными средствами. Сакура перевела взгляд на пациента и замерла. — Это... — выдохнула она почти беззвучно. — Джирайя-сама. Имя далось с трудом. Она не ожидала увидеть его здесь — и уж точно не в таком состоянии. В её мире Джирайя был легендой. Посредник, которого не трогали даже самые опасные люди, потому что он слишком глубоко сидел в чужих договорённостях. Таких либо убирают показательно, либо вытаскивают любой ценой. Она долго смотрела на него, прежде чем заставила себя отвернуться. Подошла к столу и взяла первую папку. Сначала читала быстро, потом всё медленнее, возвращаясь к одним и тем же страницам, выискивая несостыковки. Очень скоро всё остальное перестало существовать. Какаши остался где-то на краю восприятия. Сакура полностью ушла в документы, показатели и поиск ошибки в системе. Время размылось. Она переходила от отчётов к стеклу и обратно, делала пометки на чужих бумагах, уже не задумываясь, имеет ли на это право. Лишь однажды она подняла голову и заметила Какаши. Он сидел на диване с прикрытыми глазами. В его лице впервые проступила обычная человеческая измотанность. Сакура задержала взгляд чуть дольше, чем следовало, и отвернулась. Когда она вернулась к документам, ощущение неправильности стало только сильнее. На первый взгляд всё выглядело логично — каналы разрушались. Но чем дольше она в них всматривалась, тем яснее чувствовала подвох. Слишком ровное повреждение в одних местах. Слишком странная реакция организма в других. Слишком упорядоченная динамика там, где хаос должен был быть полным.

***

Сакура откинулась на стуле и потёрла глаза. Уже минут сорок она перебирала эти проклятые бумаги. — Не понимаю, — пробурчала она наконец и обернулась. Какаши сидел на диване, откинувшись назад, с прикрытыми глазами. Во сне его лицо выглядело неожиданно спокойно. — Эй, — позвала она чуть громче. Какаши открыл глаза мгновенно, будто и не спал. — Где отчёт по проверке на токсины? — спросила Сакура. — Я не могу его найти. Может, не все документы принесли? Какаши поднялся, подошёл и молча перебрал несколько папок. — Все здесь, — сказал он. — Отчёта по токсинам нет. Сакура замерла. — Какого хера? — вырвалось у неё. — Это же базовая вещь! Когда источник неясен, первым делом исключают отравление или комбинированное воздействие! Она резко поднялась. — Зови всех, кто работал с ним раньше. Хоть одного нормального токсиколога среди ваших «специалистов» найти можно? — Их уже допрашивали, — ответил Какаши. — Допрашивали, — повторила она с горькой усмешкой. — Замечательно. А анализы делать кто-нибудь собирался? Какаши достал телефон и коротко отдал распоряжение. Что-то явно было не так. Симптомы выглядели слишком ровными и аккуратными. Когда в комнату вошли двое врачей, Сакура говорила сухо и требовательно. Через двадцать минут она отпустила их и опустилась обратно за стол. — Они ничего толком не проверяли, — сказала она тише. — Или результаты неполные. Нужно больше данных. Она помолчала, потом добавила, не поднимая глаз: — Если это действительно комбинация… то мы уже потеряли время. Какаши стоял рядом, молча наблюдая за ней. — Что тебе нужно? — спросил он наконец. Сакура подняла взгляд. В глазах всё ещё плескалась злость, но уже появилась сосредоточенная решимость. — Полный доступ в лабораторию. Свежие пробы. И чтобы никто больше не решал за меня, что важно, а что нет. Какаши медленно кивнул. — Сделаю. Через полчаса он вернулся с пластиковым контейнером пробирок и тонкой папкой. Сакура даже не спросила, как он это достал так быстро. — Свежие пробы, — сказал он, ставя контейнер на стол. — Можешь работать здесь. Сакура кивнула и сразу потянулась за первой пробиркой. Следующие два часа прошли в почти полной тишине. Она работала быстро, но без суеты. Иногда тихо ругалась, когда очередной тест давал неоднозначный результат. Какаши почти не вмешивался. Только раз молча поставил рядом бутылку воды. В какой-то момент она откинулась на стуле и тяжело выдохнула. — Есть следы, — сказала наконец хриплым голосом. — Неявные. Нейротропное вещество с чакровой составляющей. Кто-то очень грамотно смешал. Техника разрушает каналы, а токсин усиливает и маскирует. Она замолчала, глядя на Джирайю через стекло. — Умно, — добавила тихо. — Очень умно. Какаши подошёл ближе. — Сколько у нас времени? Сакура невесело усмехнулась. — Могу попробовать замедлить и стабилизировать. Но полностью остановить без точного состава — нет. Нужно время и ещё пробы. Она повернулась к нему. — И я хочу поговорить с тем, кто нашёл его первым. С тем, кто реально был на месте. — Это будет сложно. — Мне плевать, — отрезала Сакура. — Если хотите, чтобы он выжил — сделайте.

***

В комнате уже давно горел искусственный свет. За окном сгустились сумерки, потом вечер, а Сакура всё ещё сидела за столом, сгорбившись над распечатками. Глаза жгло, в висках пульсировала боль, спина ныла. Она не спала больше суток. Напротив сидела Шизуне — единственный человек в этом доме, которого Сакура могла хотя бы терпеть. Спокойная, немногословная, с тёмными кругами под глазами не меньше, чем у самой Сакуры. Говорила мало, но по делу, и явно понимала, о чём речь. Не запуганная «специалистка», а настоящий врач. Они уже несколько часов перебирали анализы, переписывали схемы поддержки и пытались найти хоть какую-то лазейку в этой ловушке. — Если заблокировать основной поток по центральному каналу… — устало проговорила Шизуне, потирая переносицу, — токсин начнёт накапливаться быстрее. Но если не блокировать — техника продолжит жрать каналы. Мы уже пробовали оба варианта. Ничего не работает надолго. Сакура закрыла глаза и откинулась на стуле. Голова кружилась. — Значит, нужно одновременно и подавлять, и выводить, — хрипло сказала она. — Но мы не знаем точный состав токсина. А без этого любое средство может только ускорить процесс. Это как пытаться тушить пожар, не зная, чем он пропитан. Шизуне кивнула. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ты первая, кто это так чётко сформулировал. Остальные… они видели только чакровую технику и сразу сдались. А ты копаешь глубже. Сакура невесело усмехнулась. — Потому что я не из вашего мира. Я не знаю, что здесь «нормально», а что — смертный приговор. Мне приходится предполагать худшее. Она открыла глаза и посмотрела на Шизуне. Та выглядела не лучше, с привычной, почти обречённой усталостью человека, который слишком долго работает в этом мире. — У нас максимум двое суток, — тихо добавила Сакура. — Может, меньше. Если токсин продолжит распространяться такими темпами, то через двенадцать-четырнадцать часов начнутся необратимые изменения в центральных каналах. Шизуне кивнула. Между ними на столе лежала свежая распечатка с последними показателями. Цифры были неутешительными. Сакура встала, чтобы хоть немного разогнать кровь в ногах, и подошла к стеклу. Джирайя лежал неподвижно под тусклым светом приборов. Большой, сильный мужчина, о котором она слышала ещё студенткой, сейчас выглядел просто… хрупким. Это злило больше всего. — Есть одна экспериментальная схема… Я разрабатывала её вместе с прежней командой после похожих случаев. Она теоретически должна замедлять распространение по каналам и частично стабилизировать чакровые потоки. Мы никогда не применяли её на таком тяжёлом поражении, как у Джирайи-сама. Я даже не уверена, сработает ли она в сочетании с токсином. Сакура резко обернулась — в глазах на миг потемнело. — Риск? — Высокий, — честно ответила Шизуне. — Особенно учитывая возраст и то, сколько он уже держит. Но если ничего не делать — через двенадцать часов будет только хуже. Сакура провела ладонью по лицу. Кожа казалась горячей и сухой. Она уже почти не чувствовала разницы между злостью, усталостью и отчаянием — всё смешалось в одну вязкую массу. — Давай распишем по этапам, — сказала она, возвращаясь к столу. — По минутам. Что вводим первым, что вторым. Какие показатели мониторим каждые пятнадцать минут. Если начнёт падать давление или чакра — сразу отходим. Никаких геройств. Шизуне кивнула и потянулась за чистым листом. Они работали молча, только иногда перебрасываясь короткими, отрывистыми фразами. Сакура чувствовала, как тяжелеют веки, как мысли начинают заплетаться, но продолжала писать. Каждое слово давалось через силу. В какой-то момент она заметила Какаши. Он стоял у двери, прислонившись к косяку. Когда он предложил ей отдохнуть, Сакура даже головы не подняла. — Нет. Когда он стабилизируется — тогда и посплю. Какаши не стал спорить. Вскоре он молча поставил на край стола кружку с горячим чаем и отошёл обратно к двери. Запах мяты ударил в нос. Сакура стиснула зубы, но всё же сделала глоток и снова склонилась над схемой. Какаши остался стоять — молчаливый, неподвижный, с тяжёлым взглядом. Просто напоминание, что он никуда не денется. Вечер медленно переходил в ночь, а решение всё ещё не давалось.

***

— Так, — Сакура ущипнула себя за переносицу, отгоняя сон. — Что по итогу мы имеем? Вывод из мнимой смерти займёт часа четыре? Шизуне кивнула, потирая воспалённые глаза. — Минимум четыре. В его состоянии — скорее пять-шесть. Если повезёт. Сакура долго молчала, глядя на распечатки. Буквы плыли перед глазами. Она несколько раз моргнула, собирая мысли. — Значит, сначала аккуратно выводим из комы, потом сразу гемосорбция и блокада по основным каналам. Параллельно запускаем схему по токсину. Если давление рухнет — адреналин и чакровый толчок. Если нет… будем импровизировать. Шизуне кивнула. — Риск огромный. — Знаю, — Сакура провела ладонью по лицу. — Но ждать дальше нельзя. Какаши стоял у стены и молча слушал. Он не вмешивался и не предлагал отдых. Просто наблюдал. Сакура бросила на него короткий взгляд, но ничего не сказала. Следующий час ушёл на подготовку. Шизуне носила оборудование и препараты, Сакура в последний раз перепроверяла дозировки. Пальцы дрожали, ручка то и дело выскальзывала. Когда всё было готово, она встала, оперлась руками о стол и глубоко вдохнула. — Начинаем. Они вошли в палату. Воздух внутри был тяжёлым, холодным, пропитанным запахом медикаментов. Сакура подошла к койке и на несколько секунд положила пальцы на запястье Джирайи. Пульс слабый, нитевидный, но ещё держался. — Держись, — почти беззвучно выдохнула она. Какаши остался за стеклом. Руки скрещены на груди, взгляд прикован к происходящему. Ни слова. Только тяжёлое, немигающее наблюдение. Шизуне стояла по другую сторону койки. Их взгляды встретились на секунду — коротко, без лишних слов. Обе понимали, насколько тонкая грань лежит между «попробовать» и «убить». — Начинаем вывод, — сказала Сакура твёрдо. — Поэтапно. Контроль каждые три минуты. Сначала всё шло относительно стабильно. Сакура постепенно снижала глубину мнимой смерти, внимательно следя за показателями чакры и давления. Но на четвёртой минуте мониторы резко запищали. — Пульс падает! — тихо, но напряжённо сообщила Шизуне. — Вижу. Поддерживающий импульс, малой мощности! Сакура положила ладонь на грудь пациента, направляя тонкую, точечную чакру. Руки дрожали от усталости. Концентрация давалась с огромным трудом — в голове шумело, перед глазами вспыхивали тёмные пятна. Она ненавидела это больше всего: тело отказывалось слушаться именно тогда, когда от него зависела чья-то жизнь. Джирайя начал подавать первые признаки пробуждения — слабые подёргивания пальцев, неровное дыхание. Но вместе с этим стала проявляться настоящая картина повреждений. Токсин, приглушённый комой, теперь распространялся гораздо быстрее. — Чёрт… — прошипела Сакура, когда один из мониторов взвыл особенно пронзительно. — Каналы в левом секторе пошли вразнос! Шизуне, блокируй! Сейчас! Напряжение в палате стало почти осязаемым. Воздух казался густым. Пот заливал глаза, маска прилипла к лицу, спина ныла так, будто на ней висел мешок с камнями. Сакура уже не чувствовала ни голода, ни жажды — только оглушающую усталость и холодный, липкий страх ошибки. На одном из этапов давление упало так резко, что мониторы завыли в унисон. Сакура мгновенно отреагировала, направив чакру в другую точку, но пальцы предательски дрожали. — Держи его! — хрипло бросила она Шизуне. — Не дай каналу развалиться полностью! Шизуне работала молча, но Сакура видела, как у той побелели костяшки пальцев. Обе понимали: ещё одна такая волна — и они могут потерять пациента прямо здесь. Время тянулось мучительно медленно. Минуты складывались в часы. Но в какой-то момент показатели начали стабилизироваться. Медленно. С трудом. Но стабилизироваться.

***

Какаши стянул маску, медленно вдыхая холодный ночной воздух. На улице стояла тишина, только листья изредка шелестели над головой. По территории бесшумно скользили тени АНБУ — привычная, почти невидимая охрана. Он знал, что Наруто появится ещё до того, как услышал шаги. — Знал, что ты тут будешь, — раздался голос Наруто у него за спиной. Какаши едва заметно кивнул подошедшим мужчинам, но оборачиваться не стал. — Как он? — спросил Наруто. — Она выяснила, что это яд, — ответил Какаши ровно, без лишних слов. — Что? — резко вскинулся Шикамару. — Какого хера? — Сакура сказала практически то же самое, когда узнала, что мы даже не проверили токсины. Наруто долго молчал. Какаши чувствовал, как воздух вокруг него постепенно тяжелеет, становясь густым и опасным. — Значит, это не просто техника… — тихо проговорил Наруто. В его глазах коротко полыхнул алый отблеск. — Кто-то очень умно подложил нам свинью. И этот кто-то до сих пор ходит по нашему дому. Шикамару скрестил руки на груди, лицо стало жёстким. — Уже составляю список. Начнём с тех, кто имел доступ к Джирайе в последние две недели. Плюс все, кто контактировал с поставщиками медикаментов. Если это внутренний предатель — я его найду. И заставлю очень долго сожалеть. Наруто кивнул, но взгляд остался тяжёлым. — Не просто найди. Я хочу знать, на кого он работает. Кто-то из старых кланов? Или это новая мелкая шваль решила поиграть в большие игры? — Он повернулся к Какаши. — А ты что думаешь? Какаши молчал несколько секунд, глядя в темноту. — Думаю, что это не случайность. Слишком чистая работа. Слишком точно под симптомы. Кто-то хорошо подготовился. Наруто тихо хмыкнул. В этом звуке не было ничего весёлого. — Как она тебе? — наконец спросил он. Какаши задумался, глядя в непроглядную черноту сада. — Упрямая. Слишком честная для этого мира. Но не ломается. Работает даже тогда, когда должна уже падать. Наруто помолчал, потом добавил: — Следи за ней. И не дай ей сдохнуть раньше времени. Она теперь слишком ценный актив. Если кто-то из наших решит, что проще убрать свидетеля… ты знаешь, что делать. Какаши едва заметно кивнул. Перед глазами снова всплыло лицо Сакуры — бледное, с тёмными кругами под глазами, но с этим упрямым, почти яростным блеском. Она только что вытащила Джирайю с того света, стоя на грани собственного срыва. Ночной ветер прошёлся по саду, холодный и равнодушный. Тени АНБУ замерли, словно чувствуя нарастающее напряжение. Какаши прикрыл глаз. «Раньше времени, значит…» Он стоял ещё несколько секунд, глядя в темноту. В голове крутилась одна мысль: эта женщина не из их мира. Она не сломается легко. А когда такие, как она, наконец ломаются — это всегда выходит особенно громко и кроваво. — Долго она всё равно не продержится, — тихо добавил он, почти себе под нос. Но даже произнося эти слова, Какаши поймал себя на том, что не до конца в них верит.