Красные тени над Готэмом

      <<Питер>> День у Питера вообще-то складывался отлично. Он раскачивался на паутине над Готэмом, грелся на солнце, ветер приятно остужал пот под костюмом, и, если честно, всё было почти идеально. Он легко приземлился на угол ржавой пожарной лестницы, и та недовольно задребезжала у него под ногами. Дневные патрули всегда были лучше ночных. Люди не спали, ходили по улицам, поднимали головы вверх. Ему это нравилось. Нравилось быть на виду. Нравилось быть тем, на кого люди знали, что могут рассчитывать. Дружелюбный сосед Человек-паук, теперь работает и в Готэме. Очень профессионально. Ему даже не нужен был усиленный слух, чтобы почувствовать напряжение внизу. Аллея преступлений и примыкающий к ней Нарроуз всегда словно были под давлением, будто сама улица заранее готовилась к чему-то плохому. Обычно он старался не заходить слишком далеко, патрулируя этот район: это было близко к их дому, а у Мэтта имелось на этот счёт своё мнение. Но сегодня всё ощущалось иначе. Пятеро мужчин кучковались за мусорным контейнером, наполовину скрытые кривой тенью обрушившегося навеса. Скрытность явно не была их сильной стороной. Один всё время нервно подталкивал носком ботинка спортивную сумку, словно та могла взорваться. Другой то и дело косился в сторону улицы. А резкий химический запах, поднимавшийся вверх, практически кричал: наркосделка. И, похоже, крупная. Питер спустился уровнем ниже и бесшумно приземлился на крышу припаркованной машины. Подвеска просела под его весом. Так. Легко. Быстрое обезвреживание. Без травм. Уйти раньше, чем кто-нибудь начнёт стрелять. Пожалуйста. Он оттолкнулся от машины, выстрелил паутиной и чисто выдернул сумку из рук её владельца. Та шлёпнулась о кирпичную стену и намертво прилипла к ней. — Эй! — крикнул один из них, и голос у него сорвался. Питер спрыгнул в переулок, низко пригнувшись, пока мужчины резко разворачивались к нему. — Добрый день, господа, — сказал Питер, легко приземляясь между ними. — Небольшой факт: обычно незаконные наркотики передают в помещении. А вы тут... устроили всё прямо на улице. Посреди бела дня. Смелый ход. Эта фраза, видимо, оказалась волшебной, потому что в следующую секунду у всех в руках уже были пистолеты. Небольшие. Руки дрожали так, будто этот этап они вообще не продумывали. — Ты выбрал не тот переулок, парень, — прорычал самый высокий. — По-моему, для наркосделки любой переулок не тот, — ответил Питер, уходя в сторону, когда один из них бросился на него. Он дёрнул паутину, поймал того за запястье и тут же прилепил руку к переду собственной куртки мужчины. Тот попытался рвануться назад, перестарался и впечатался лицом в землю с таким звуком, что Питер невольно поморщился. — Уф. Да уж. Это... слушай, твой нос потом точно подаст официальную жалобу. Другой налетел сзади. Питер пригнулся, подсек ему ноги и прилепил его к асфальту прежде, чем тот успел понять, где вообще верх, а где низ. Один из оставшихся попятился к стене, выпучив глаза. — М-мы на кого-то работаем! Ты связался не с той группой! Питер выстрелил паутиной и выдернул пистолет прямо у него из руки. — Ага. Конечно. Классика. — Ты не понимаешь, — запинаясь, выдохнул мужчина. — Если ты мешаешь этим сделкам, Кр... (Опасность) Предупреждение пронзило его — громкое, резкое, неотвратимое. Питер дёрнулся в сторону за мгновение до того, как пули рассекли воздух, настолько близко, что он почувствовал жар у плеча. Он приземлился в низкую стойку, а пульс тяжело отдавался в ушах. Он резко обернулся к новому нападавшему и застыл. — Красный Колпак? — выпалил он. — Босс! — крикнул один из головорезов. — Босс? — эхом повторил Питер, уклоняясь от следующего выстрела. — Подождите, что? Мы же на одной стороне... вроде бы?! — Ты лезешь на мою территорию, — прорычал Колпак, по-прежнему держа его на мушке. — И за это ты в меня стреляешь? — Питер едва не споткнулся от собственного изумления. — Это... вау. Жёстко, вообще-то. — Это резиновые пули, — буркнул Колпак. Не опуская оружия, он кивнул в сторону тех, кто был прилеплен к стене. — Пошли вон отсюда. Один из запутанных в паутине замялся. — Эм, босс... Колпак даже не посмотрел на него. — Разберись. Тот тут же заткнулся. Питер поднял обе руки ладонями наружу, потому что это казалось универсальным знаком «пожалуйста, не стреляй в меня снова». — Ладно, смотри. Я не пытался отжать у тебя твой... бизнес? Криминал? Как это вообще называется. Я просто остановил наркосделку в переулке, потому что обычно именно так и поступают герои. — Ты в Готэме, — ровно сказал Колпак. — Здесь всё иначе. — Да, я уже начинаю это замечать, — пробормотал Питер хотя бы для того, чтобы не зацикливаться на полном безумии происходящего. Колпак подошёл ближе. Он намеренно заставил свои ботинки скребнуть по бетону, и чувства Питера мгновенно напряглись, всё тело приготовилось к новой порции резиновых пуль. Но Колпак не выстрелил. Он лишь чуть поднял пистолет, указывая им на прилепленных к кирпичной стене людей. — Эти идиоты работают на меня, — сказал он. — А значит, никакие случайные линчеватели-недоучки не будут разбивать им лица. Питер моргнул. — Эй, я никому лицо не разбивал. Это земля постаралась. Настоящий злодей здесь — гравитация. Молчание Колпака ясно дало понять, что шутка не зашла. — В следующий раз увидишь моих людей — просто иди мимо. — Это... не совсем так работает героизм, — сказал Питер, стараясь звучать уверенно, а не растерянно. — И потом, я вообще не знал, что это твои люди. Они как-то не начали с визитки. Повисла долгая пауза. Позу Колпак почти не изменил, но Питер уловил сдвиг — меньше желания убить и больше раздражения. Безопаснее не стало, просто... иначе. Угроза по-готэмски. Наконец Колпак убрал пистолет в кобуру. — Тебе повезло, что ты ребёнок, — сказал он. — Мне восемнадцать, — автоматически ответил Питер, и ложь сорвалась прежде, чем он успел её остановить. Бэтмен в это верил, а последовательность была важна, когда врёшь сразу нескольким пугающим взрослым. Колпак замер, будто решал, не пристрелить ли его хотя бы за это. Потом что-то слишком тихо пробормотал и отвернулся. Прилепленные паутиной головорезы начали дёргаться, пытаясь освободиться. Один метнул на Питера взгляд, словно хотел что-то сказать — извиниться, пожаловаться или, может, попросить помощь с переквалификацией, — но Колпак рявкнул: «Шевелитесь», и все тут же рванули. Питер медленно выдохнул, плечи немного расслабились, когда на него перестали быть нацелены стволы. — Готэм странный, — пробормотал он себе под нос. — Тебе не положено иметь мнение, — прорычал Колпак, не оборачиваясь. — Грубо, — буркнул Питер. Питер уже почти собирался вернуться на крыши, но Колпак никуда не уходил. Он остановился у выхода из переулка и слегка повернулся так, чтобы стало ясно: он прекрасно знает, что Питер всё ещё стоит у него за спиной. — И почему ты вообще оказался на моей территории? — спросил Колпак. Не с любопытством. С обвинением. Питер замялся ровно настолько, чтобы самому почувствовать себя глупо. — Эм... предотвращал преступление? — сказал он, заставляя себя пожать плечами, хотя жест вышел неубедительным. — В этом обычно и смысл. Геройские дела. Колпак коротко, без тени веселья усмехнулся, и звук полоснул по переулку. — Это не игра, — сказал Колпак. — Нельзя просто влететь, навалять паре идиотов и считать, что дело сделано. Готэм пережёвывает таких детей, как ты. — Я не ребёнок, — автоматически сказал Питер, напрягая челюсть. — Ребёнок, — тут же отрезал Колпак. — И хуже того — глупый. Бегаешь тут в спандексе, влезаешь в драки, в которых ничего не понимаешь. Питер скрестил руки на груди, в основном чтобы Колпак не заметил, как дрожат ладони. — Я понимаю, что торговля наркотиками — это плохо, — пробормотал он. — Ты ничего не понимаешь, — сказал Колпак. — Правила Готэма удерживают людей в живых. Моих людей, мою территорию, мои последствия. Когда ты влезаешь и всё портишь, кто-то погибает. Питер моргнул. В животе неприятно скрутило. — Я... я помогал. — Ты мешал, — ровно сказал Колпак. — Если бы те парни решили, что ты угроза для меня, ты бы сейчас тут не стоял. Они достали бы не резиновые пули, а настоящие. И тогда ты был бы мёртв, а мне пришлось бы разгребать последствия. Это задело. Питер выпрямился, и в груди поднялся жар. — Я уже имел дело с настоящими пулями. — Конечно, имел, — без впечатления ответил Колпак. — Я отсюда чувствую, как от твоих нервов детской присыпкой несёт. Питер нахмурился. — Это вообще не имеет смысла. Колпак наконец полностью развернулся к нему и скрестил руки на груди, словно разговор уже был закончен. — Тебе тут не место. Пальцы Питера дёрнулись по швам — нервы, привычка и желание что-нибудь сделать вместо того, чтобы просто стоять и слушать это. — Мне не место нигде, где нужна помощь? — спросил Питер. — Это как-то противоречит должностной инструкции. — Инструкции? — переспросил Колпак. — Это не твоя работа. Это ты играешь в супергероя, потому что думаешь, будто неуязвим. — Я не думаю, что неуязвим, — сказал Питер уже тише. — Я просто думаю, что люди заслуживают того, кто не пройдёт мимо. Колпак долго смотрел на него. Питер не видел его глаз, но всё равно чувствовал этот взгляд, давящий в грудь и будто бы провоцирующий его дрогнуть. — Этот город тебя убьёт, — наконец сказал Колпак. — И ты даже не успеешь понять как. — Да, — выдохнул Питер через нос. — Мне это постоянно говорят. Где бы я ни оказался. — Он поднял подбородок. — И что? Я всё ещё здесь. — Потому что тебе везло, — ответил Колпак. — А не потому что ты умный. — Он покачал головой, словно приговор уже давно вынесен. — Ты проблема. Держись подальше от моей территории, Человек-паук. В следующий раз я даже предупреждать не стану. Он развернулся и ровным шагом двинулся прочь, как человек, который точно знает, где заканчивается каждая тень и откуда ждать каждую угрозу. — Ты это называешь предупреждением? — пробормотал Питер. Громче, чем собирался. Нервы всё ещё звенели, адреналин никак не хотел утихать. — Ты просто начал стрелять. И, кстати, промазал. — Это были резиновые пули, — сказал Колпак, не оборачиваясь. Голос у него был ровный, будто тема уже закрыта. — И я не пытался в тебя попасть. Питер почувствовал, как вдоль позвоночника пополз жар. — Я уворачивался и от настоящих пуль. Колпак медленно обернулся через плечо. Без тени впечатления. — Не от готэмских. — Это вообще ничего не значит, — резко ответил Питер. — Пули — они и есть пули. — Ты просто не понимаешь... — Нет, — перебил Питер, делая шаг вперёд раньше, чем успел передумать. Голос всё равно повысился, несмотря на все попытки удержать его ровным. — По-моему, это ты не понимаешь. Колпак остановился. Тишина растянулась. Питер не отступил. Но и не бросился вперёд. Просто твёрдо встал на месте, теперь уже устойчиво, и перестал терпеть, когда с ним разговаривают как с идиотом, случайно свернувшим не в тот переулок. — Я этим занимаюсь уже много лет, — сказал Питер. Он заставил слова прозвучать чётко и собранно. — И да, меня ранили. В меня стреляли. Меня резали. Меня сбрасывали с крыш. И не один раз. Колпак не шевельнулся. — Я не новичок, — продолжил Питер. — Я не наивный. И уж точно не какой-то ребёнок, который просто нарядился. — Его челюсть напряглась. — Я не знал, что те парни работают на тебя. Это моя ошибка. Не стоило вмешиваться. За это — прости. Серьёзно. Он перевёл дух, уже медленнее. — Но ты не имеешь права разговаривать со мной так, будто я никто. Ты меня не знаешь. На мгновение Питеру показалось, что Колпак сейчас начнёт спорить. Или рассмеётся. Или достанет ещё какое-нибудь оружие. Но вместо этого Колпак тихо сказал: — Этот город уложит тебя в могилу. Питер почувствовал, как эти слова тяжёлым грузом ложатся на него — весомо, но не сокрушая. Этот мир всегда пытался сделать именно это. Он вдохнул, собираясь. Он не собирался умирать здесь. И вообще не собирался умирать. Он собирался вернуться домой, к тёте Мэй. Питер поднял подбородок. — Пусть попробует.

***

К тому моменту, как он вернулся в здание, Питер всё ещё кипел. Едва дверь за ним захлопнулась, он сразу направился к мини-холодильнику и дёрнул его на себя скорее потому, что нужно было чем-то занять руки, а не от голода. — О, привет, Жучок. Как прошёл патруль? — Питер обернулся и увидел Уэйда, развалившегося на диване так, будто тот лежал там уже несколько часов. — Уэйд... разве тебе не надо быть на работе? — спросил Питер, доставая напиток. Уэйд пожал плечами, даже не поднимая головы. — Неа. Смена начнётся часа через... не знаю, через один. Или через два. Время — понятие условное. — он чуть приподнял подбородок. — Так ты ответишь на вопрос? Ты выглядишь как-то... взвинченно. Питер выдохнул через нос. — Да нормально всё. Столкнулся с Красным Колпаком. Он придурок. — О-о, следи за языком, Пити, — пропел Уэйд. — Но вообще? Согласен. Понятия не имею, что Мэтт в нём нашёл. И вообще, настоящее предательство. Мэтт тусуется с другим героем в красном? Грубо. А потом его ещё и похищают из-за этого парня? Вдвойне грубо. — Уэйд моргнул, глядя на него снизу вверх. — Но эм... а ты-то почему на него злишься? Я думал, он тебе нравился. — Нравился, — сказал Питер, потирая затылок. — Но он разговаривал со мной как с беспомощным ребёнком. — Ну... ты и есть ребёнок, — сказал Уэйд так, словно это был самый очевидный факт в комнате. Питер резко повернул к нему голову. — Он разговаривал со мной так, будто я беспомощный. Будто знает меня. — Пальцы сжались на бутылке так сильно, что пластик чуть смялся. — Он не имеет права указывать мне, кто я такой, и... Он осёкся. Челюсть свело. Несколько секунд он просто стоял, напряжённый, дыша неровно. Потом медленно выдохнул, и напряжение спало достаточно, чтобы он снова смог двинуться. — Даже не знаю, почему меня это так задело, — пробормотал он. Он одним махом допил энергетик, который достал, и выбросил банку в мусор. Потом он подошёл к холодильнику, достал контейнер с остатками еды и без особого интереса поковырялся в ней. — Как... работа? — Аркхэм? — Уэйд приподнялся на диване, локоть утонул в подушке. — Я там как дома. Питер нахмурился. — В смысле? — О, я безумный псих. Аркхэм полон безумных психов. Мы там как горошины в одном стручке. — Уэйд... ты не... — начал Питер, оборачиваясь к нему. — Безумный? Уверяю тебя, ещё какой, — почти весело сказал Уэйд. — Нет, я не об этом... Ты не плохой. Уэйд моргнул, потом отвёл взгляд так, будто потолок внезапно стал ужасно интересным. — Ага, малыш. Как скажешь. Что помогает тебе спать по ночам. Питер нахмурился, стараясь не показать раздражения. — Я серьёзно. — Да вот в этом и проблема. — Уэйд неопределённо ткнул пальцем в его сторону. — Ты говоришь такие вещи с искренностью диснеевского протагониста, и у меня от этого мозг через уши вытекать начинает. Питер фыркнул. — Ты опять это делаешь. Уэйд моргнул. — Делаю что? — Увиливаешь от того, что я сказал. Уэйд развёл руками, будто ответ был очевиден. — Я не увиливаю. Я уточняю. Большая разница. У тебя извилины перепутались, малыш. Я не из хороших парней. Питер шагнул ближе, пытаясь заставить его хотя бы посмотреть на себя. — Но и не из плохих. Уэйд коротко и слишком громко рассмеялся. — О, нет, ещё как из плохих. Номинант на премию. Золотая звезда. Спроси у кого хочешь. — Я и спрашиваю тебя, — тихо сказал Питер. На мгновение улыбка Уэйда дрогнула. Всего на секунду. Будто к такому заходу он не подготовился. Потом он снова криво улыбнулся. — Ну, значит, спрашиваешь не того человека. У меня ужасное суждение. Я однажды женился на космической сущности. Или она на мне. Кто-то из нас точно был пьян от могущества. — Уэйд, — мягче сказал Питер, — я знаю, как выглядят плохие люди. — И всё же ты со мной разговариваешь, — пробормотал Уэйд. — Малыш, тебе нужны образцы получше. Питер не отвёл взгляда. — Может, это тебе нужен кто-то, кто скажет, что ты не то чудовище, каким себя считаешь. Уэйд открыл рот, явно собираясь выдать какую-нибудь шутку или отговорку, но ничего не сказал. Он почесал шею сбоку, вдруг став беспокойным. — Ну да... только не рассчитывай, что я с тобой соглашусь в ближайшее время. — Ничего страшного, — сказал Питер. — Я и не просил. Уэйд тяжело вздохнул и сполз обратно на диван, будто пытался исчезнуть в нём. — ...Ты вообще знаешь, какой ты раздражающий? Питер пожал плечами. — А ты всё равно остаешься со мной рядом. Уэйд не стал спорить. Не велел уйти. Просто сидел, уставившись в никуда, и плечи у него были уже чуть менее напряжены, чем раньше. — И ты не беспомощный, Питер, — сказал Уэйд спустя минуту почти неохотно. — Ты типа... вообще лучший герой на свете. Сердце и душа нашей команды. Питер моргнул, не ожидая этого. — ...Если я сердце и душа, то кем тогда выходите ты и Мэтт? Уэйд застонал так, будто сам вопрос причинял физическую боль. — О, ну только не превращай это в групповой проект. У меня уже тут чувства пошли. Я и так на пределе. Питер выждал. Уэйд всегда сдавался до того, как наступала тишина. — Ладно, — наконец сказал Уэйд и махнул рукой, будто стряхивал тему в сторону. — Мэтт — мозг. Очевидно. Не в смысле «он любит математику». А в смысле «он сначала думает, а потом уже прыгает с крыши». У него всё под контролем. Ну, он отлично делает вид, что под контролем. Питер постарался не улыбнуться. — А ты? Уэйд тут же ещё глубже утонул в диване, будто мечтал, чтобы тот его целиком проглотил. — Не знаю. Селезёнка. — Селезёнка? — переспросил Питер. — Ага. Странный орган. Его легко угробить. Никто толком не знает, зачем он нужен, но все почему-то уверены, что в него лучше не тыкать ножом. Питер фыркнул раньше, чем успел сдержаться. Уэйд ткнул в него пальцем. — Видишь? Самоосознание. У меня его навалом. Это считается навыком. Питер подошёл ближе и сел на край журнального столика прямо перед ним. — Но я вообще-то не спрашивал, каким органом ты был бы, Уэйд. Уэйд замер, плечи сразу напряглись. — ...А. Да. Я знаю. Питер не стал давить. Уэйд мгновенно закрывался, если загнать его в угол. Поэтому он просто понизил голос, сделал его спокойнее и мягче. — Я спрашивал, кем ты являешься для команды. Уэйд коротко хмыкнул. — О, это легко. Я катастрофа. Тот самый пример, на который все показывают со словами: «Вот так делать не надо». Питер медленно выдохнул, и это было где-то между вздохом и тихим смешком. — Это неправда. — Ещё какая правда, — тут же отбил Уэйд, опережая любые попытки его утешить. — Тебе шестнадцать, а ты уже спасаешь город как на подработке. У Мэтта весь этот набор: обострённые чувства, спокойствие, собранность. А я? — Он показал на себя, будто ответ был очевиден. — Я ходячий знак предупреждения с фактором регенерации. Питер покачал головой. — Уэйд, без тебя вообще не было бы Команды Красных. Уэйд замолчал. По-настоящему. Целую секунду не двигался, не говорил и не уходил от темы. Ровно столько, чтобы Питер успел заметить, как эти слова его задели, прежде чем Уэйд тут же попытался это похоронить. Он вскинул руки вверх. — Ну, это-то очевидно. Без меня вы двое были бы... скоординированными. Сфокусированными. Эмоционально стабильными. Настоящий кошмар. Питер тихо рассмеялся. — Уэйд... — Нет-нет, дай мне это, — сказал Уэйд, выпрямляясь на диване так, будто принимал овации. — Да, спасибо, я — краеугольный камень этой операции. Клей. Блестящий армированный скотч, который всё тут держит. Питер приподнял бровь. — Блестящий? — Не подвергай сомнению мои эстетические решения, — оскорблённо фыркнул Уэйд. — В общем, суть в том, что без меня вы развалитесь. Поэтому я невероятно скромен и смиренен в оценке собственного вклада. Питер посмотрел на него. — Ты буквально назвал себя блестящим скотчем. — Да, но эмоционально скромным, — настоял Уэйд, постучав себя по груди. — Глубоко внутри. Где-то в районе селезёнки. Питер посмотрел на него несколько секунд. Он увидел, как это происходит: голос Уэйда всё ещё оставался громким и дурашливым, но под ним уже снова устраивалось что-то тише. Щит возвращался на место. — Но ты меня всё-таки услышал, — мягко сказал Питер. — Да? Ещё одна пауза. Короче предыдущей, но всё-таки явная. Потом Уэйд снова откинулся назад, сцепив руки за головой, будто вообще ни на секунду не завис. — Да, малыш. Услышал. — Улыбка у него была слишком широкой, из тех, что Уэйд надевал, когда не хотел, чтобы кто-то смотрел слишком пристально. — И не переживай. Счастливый талисман Команды Красных никуда не денется. Глаза у него вдруг округлились. — Вообще-то этот счастливый талисман сейчас опоздает на работу! Он сорвался с дивана так быстро, что Питер едва успел проследить. — Я думал, у тебя ещё час или два? — крикнул ему вслед Питер, уже с улыбкой. — Ну так я же не математик! — завопил Уэйд, уже наполовину скрывшись на лестнице. Питер покачал головой, посмеиваясь себе под нос. Без Уэйда комната сразу стала чуть тише — но и чуть легче тоже.

***

      <<Уэйд>> Уэйд шагнул в комнату отдыха, уже тянуясь к коробке с помятыми пончиками, когда резко остановился. Все охранники столпились у дальнего стола, плечи напряжены, тела повернуты внутрь, будто они охраняли что-то хрупкое. Или опасное. Тишина в комнате была какой-то неправильной. — Эм, — сказал Уэйд, опуская руку. — А что это у нас за ансамбль марьячи? Никто не засмеялся. Никто даже не смутился. Олсен ткнул пальцем в Стокса. — Стокс. Ну давай, мужик. Почему ты не можешь это сделать? Ты ему нравишься. — Ни за что, — без паузы ответил Стокс. — В прошлый раз это делал я. Теперь очередь кого-то из вас, уродов. Ричардс тут же вскинул обе руки. — Даже не начинайте. У нас с женой сегодня свидание, и я не собираюсь этим рисковать из-за... чего бы это ни было. Уэйд перевёл взгляд с одного на другого. — Так. Круто. Отличный момент командного единения. А из-за чего именно мы сейчас паникуем? Все головы одновременно повернулись к нему. Это ему совсем не понравилось. Мендес чуть выпрямился. — А давайте поручим это новичку? — Новичок, скорее всего, сам себя угробит, — небрежно заметил Гаррисон. — Хотя... — Он пожал плечами. — Зато я тогда выиграю спор. Уэйд медленно отступил на шаг и поднял руки. — Почему от вас сейчас так и несёт «ритуальным жертвоприношением»? Может, кто-нибудь всё-таки объяснит, прежде чем я начну орать и сделаю это проблемой для всех?

***

Оказалось, Уэйда только что ловко подставили под... что именно? А, точно. Перевести Джокера из одиночной камеры. Видите ли, клоун заслужил «хорошее поведение». Или какую-то такую же нелепость. А значит, Аркхэм решил, что пора снова выпустить его в общую часть, чтобы он с новыми силами травмировал остальных пациентов. По дороге остальные успели снабдить Уэйда советами: «Не провоцируй его». «Не разговаривай с ним». «Не смотри ему в глаза». «Не существуй слишком громко». Честно говоря, звучало это не как инструкция по обращению с печально известным серийным убийцей, а как памятка по присмотру за истеричным малышом с коллекцией ножей. Кеды Уэйда поскрипывали по отполированному полу Аркхэма, пока он шёл по залитому люминесцентным светом коридору. Чуть поодаль настороженно держалась кучка медсестёр, следивших за ним так, будто в любую секунду что-то должно было пойти катастрофически не так. Уэйд их игнорировал. Всё его внимание было приковано к человеку впереди. Джокер сидел в смирительной рубашке — самой настоящей, старой, шаблонной смирительной рубашке — пристёгнутый к транспортировочному креслу. Он тихо и фальшиво напевал что-то, что когда-то, возможно, было классикой, прежде чем он искорёжил мелодию до неузнаваемости. Напев ломался, запинался, и от этого у Уэйда неприятно покалывало кожу. — Доброе утро, солнышко! — бодро сказал Уэйд, останавливаясь за креслом. — Пора размять ножки. Нельзя же вечно сидеть в одиночке. Я почти уверен, что время тихого часа не входит в твою страховку. Голова Джокера дёрнулась к нему — почти слишком резко. Глаза у него были яркие, настороженные, будто внутри щёлкнул переключатель. — Ах! Свеженькое мясо! — пропел он. Голос гладкий, почти дружелюбный, но под ним было что-то острое. Внимательное. — А я как раз думал, что мне нужен новый партнёр по танцам. Уэйд моргнул один раз. — Партнёр по танцам, значит? Ну, я иногда наступаю людям на ноги. И на лица тоже. Тут уж как день пойдёт. — Он поднял руку и пошевелил пальцами. — Выбирай на свой вкус. Он толкнул кресло — кресло на колёсах, транспортировочное кресло, неважно — вперёд: достаточно медленно, чтобы выглядеть непринуждённо, и достаточно уверенно, чтобы ремни туже натянулись на рубашке Джокера. Обычная процедура. Ничего личного. Почти. — Так что, — продолжил Уэйд, — сам пойдёшь или мне катить тебя по коридору как убийственный шар для боулинга? Джокер подался вперёд настолько, насколько позволяли ремни. Кожа натужно скрипнула. Глаза его распахнулись шире, чем следовало бы, и Уэйд почувствовал тот самый сдвиг — момент, когда кто-то опасный решает, что ты ему интересен. — Зачем идти, — прошептал Джокер, — если можно закручиваться? Зачем вообще двигаться, если можно просто взорваться? Смех начался низко, а потом резко полез вверх, отражаясь от плитки и стекла. Он наслаивался сам на себя, заполнял коридор, подбирался слишком близко. Это был не тот смех, которым делятся. Это был смех, которым прощупывают. Уэйд почувствовал, как в животе неприятно сжалось. Он это проигнорировал и, наоборот, откинулся назад, расслабляя позу. — Взрываться весело, — сказал он, лениво крутанув кресло. — У меня это, как правило, буквально. Профессиональный риск. Улыбка Джокера медленно расползлась шире, нарочито, довольно, будто Уэйд только что подтвердил то, что клоун уже давно про него решил. Не дал ему новую информацию, а просто подтвердил догадку. Потом последовал ещё один смешок. Короткий. Острый. Контролируемый. — О-хо-хо! А ты острый! Мне это нравится! Большинство заикается. Потеет. Бежит. Или умирает. Иногда всё сразу! Уэйд пожал плечами, слегка крутя кресло носком. — Заикание скучное. Пот — гадость. Умирать у меня сегодня не в меню. Бегать можно, но я ненавижу кардио. Он будто бы лениво скользнул взглядом вверх, отмечая камеры в углах под потолком. Зафиксировал их про себя и снова посмотрел на Джокера. — И чисто для справки: я не записывался тебе в экскурсоводы. Я тут просто курьер. Улыбка Джокера растянулась ещё сильнее, почти благоговейно. Яркий и пристальный взгляд был прикован к Уэйду, будто тот сам зашёл ровно в ту точку, где Джокер всё это время ждал увидеть кого-то. — Посланник! — проворковал он. — Переносишь хаос из одной точки в другую... но ты... — взгляд скользнул вниз, задержался на маске Уэйда. — Ты переносишь меня. И ты уродливый. Дыры. Дыры в лице. Уэйд фыркнул. — Тебе бы о таком помалкивать. Ты вообще слышал о солнечном свете? И зелёный тебе совершенно не идёт. Он снова лениво крутанул кресло. Джокер внезапно дёрнулся вперёд — весь из ломаного движения и щёлкающей энергии, — но ремни резко дёрнули его назад. Цепи загремели, металл впился в металл. Джокер замер, потом выпрямился с таким видом, будто Уэйд испортил идеально выстроенный ритм сцены. — Ты кто такой? — прорычал Джокер. — Никто конкретный, — ответил Уэйд. — У меня даже бейджик есть, если тебе так приспичило узнать. Если, конечно, чтение не стало утраченным искусством. Джокер медленно втянул воздух сквозь зубы, склоняя голову набок. Он подался ближе, насколько позволяли ремни, будто прислушивался к чему-то, что не имело отношения к звуку. — Ты любишь веселье, Уолтерс? — В основном беспорядочное, — ответил Уэйд. — Насилие по желанию. Всё зависит от дня. Что-то изменилось. Улыбка не исчезла, но стала острее. Интерес лёг на место ровно и намеренно. Уэйд узнал этот взгляд — взгляд, которым тебя выбирают. Он никак не отреагировал. Не напрягся. Не ускорился. Только продолжил лениво крутить кресло, позволяя этому движению слегка выбивать всё из равновесия. Джокер следил за ним, пока вращение замедлялось, глаза ловили каждый малейший сдвиг. Не так, будто он решал головоломку. Скорее как будто ответ у него уже был, и теперь он просто ждал, когда Уэйд догонит. — Как любопытно, — пробормотал Джокер. — Ты похож на человека, которого разорвало на части, а потом собрали обратно неправильно. — Близко, — сказал Уэйд. — Но я предпочитаю формулировку «с огоньком». Джокер снова рассмеялся — на этот раз ниже, задумчивее. Не тем громким театральным хохотом, которого от него все ждали. — Творчество — опасная дорожка, Уолтерс. В один момент ты просто выходишь за рамки, а в следующий уже вырезаешь новые у кого-то в лёгких. — Это как-то очень быстро эскалировало, — заметил Уэйд. — Но ладно. Каждому нужно хобби. Глаза Джокера сузились. Хаос чуть отступил, и под ним проступило нечто другое — острая и холодная сосредоточенность. — Ты шутишь, — сказал он. — Но сам не смеёшься. Почему? Смех — лучшее лекарство. Уэйд задумчиво промычал, покачавшись на стуле. — Смеяться утомительно. Я берегу это для случаев, когда особенно хочется испортить кому-то драматический момент. Джокер снова подался вперёд, цепи скрежетнули и натянулись. Он рванулся ближе, улыбка дёрнулась, лицо оказалось почти рядом. — Ты меня не боишься. Уэйд встретил его взгляд спокойно. — А должен? И, если честно, кроме вспышек на краю сознания — он сам в этом кресле, кожа ремней врезается в запястья, а металл холодит позвоночник — проблема была не в страхе. Раздражение? Да. Злость на воспоминания, которые пытаются пролезть наружу? Определённо. Но страх? Нет. Если бы всё действительно полетело под откос, он мог бы свернуть клоуну шею ещё до того, как тот договорит. Вопрос был только в том, стоила ли уборка потом этих усилий. Улыбка Джокера дёрнулась — недостаточно сильно для полноценного оскала, но была слишком остра, чтобы быть безобидной. Она потянула один уголок рта, будто жила собственной жизнью. — Большинство боится, — сказал он. — Они дрожат. Потеют. Уговаривают себя, что храбрые. А ты... как бы это назвать... расслабленный. Уэйд поёрзал на стуле, вытянув одну ногу и оттолкнувшись ботинком от пола. Стул тихо скрипнул, когда он развернул его на пол-оборота — ровно настолько, чтобы сменить угол. Не нависнуть. Не отступить. Просто показать, что он может двинуться когда угодно. — Ну да, — сказал он, — я встречал вещи пострашнее парня, который сам смеётся над собственными панчлайнами. Джокер моргнул. Медленно. Нарочно. Будто откладывал этот момент на потом. — Ты встречал что-то страшнее меня? Уэйд пожал плечом. — Однажды видел, как ребёнок завалил мутантного носорога со скейтбордом. После такого масштаб восприятия как-то меняется. Это была бессмыслица. И не бессмыслица. Он не стал пояснять, что именно. Просто оставил это висеть в воздухе — кривым и недоговорённым. Глаза Джокера остались на нём. Веселье из них не исчезло, но истончилось, заострилось. Клоун больше не ловил шутки — он выискивал трещины. Реакции. Что-нибудь, за что можно зацепиться и потянуть. Шутка в том, что Уэйд и правда видел, как Питер это сделал. С первых рядов. — Расслабься, Хохмач, — добавил Уэйд тоном почти скучающим. — Если бы мне хотелось поорать и порыдать, я бы позвонил своему психотерапевту. — У тебя есть психотерапевт? — Джокер прозвучал почти искренне довольным, будто это был его любимый факт за день. — Нет, — сказал Уэйд. — Но если бы был, он бы уволился. Вот тут Джокер действительно рассмеялся. Громко, резко, так, что смех отразился от стен. Он откинулся назад настолько, насколько позволяли ремни, плечи тряслись. Когда звук стих, он снова наклонил голову и прищурился, изучая Уэйда как нечто до странности недоделанное. — О-о, — мягко сказал он. — Я вижу. Маленькую трещину в маске. — В какой ещё маске? — спросил Уэйд, изобразив широко раскрытые невинные глаза. — В той, за которой, как тебе кажется, ты прячешься. — Голос Джокера опустился, выровнялся, лишился подпрыгивающей театральности. — Весь этот шум. Все эти шутки. Люди, которые так много шутят, всегда что-то скрывают. Что-то вкусное. Что-то холодное осело низко в позвоночнике Уэйда. Не страх. Узнавание. То самое чувство, когда ты отлично понимаешь, что именно делает Джокер и насколько хорошо он это делает. Лицо Уэйда не дрогнуло. Он так и остался сидеть развалившись, одна рука лежала на спинке стула, поза была ленивой, будто ему совершенно некуда торопиться. Будто он не находился в психушке, полной худших идей Готэма, если бы тем выдали зубы. — Дружище, — сказал он, — если бы я что-то скрывал, ты был бы последним, кому я бы об этом рассказал. Ты слишком много болтаешь. На секунду Джокер не засмеялся. Не ухмыльнулся. Не моргнул. Коридор будто сжался, затаив дыхание. Как если бы это был тот самый момент, когда что-то вот-вот ломается или начинает кровоточить. А потом Джокер снова подался вперёд, ремни скрипнули, а глаза его загорелись чем-то уродливым и жадным. — О, мы с тобой прекрасно поладим, — прошептал он. Голос стал тонким, острым. Голодным. — Ты как раз тот человек, которого мне бы очень хотелось вскрыть. Медленно. Слой за слоем. Я хочу посмотреть, как ты выглядишь внутри. Проверить, так же ли там уродливо, как снаружи. Пальцы Уэйда едва заметно дёрнулись о спинку стула. Рефлекс. И тут же замерли. Он не поднялся. Не стал угрожать. Не оскалился. Он просто посмотрел на Джокера — по-настоящему посмотрел — и позволил уголку рта тронуться в маленькой, бесцветной улыбке. — Осторожнее, — тихо сказал Уэйд. — Я сильно пачкаюсь.

***

      <<Мэтт>> Мэтт был раздражён — не настолько, чтобы сорваться, но вполне достаточно, чтобы ощущать, как напряжение стягивает плечи. Ему нужно было поговорить с Колпаком. Не с Джейсоном. С Колпаком. Разобраться Мэтту нужно было с маской, а не с человеком под ней. Поэтому после работы он сразу отправился в убежище. Когда он пришёл, там было тихо. Пыль осела по углам. Под дверью тянуло слабым сквозняком. Он ждал, слушая гул города снаружи и далёкую вибрацию машин, проходившую через бетон. Прошло двадцать минут, прежде чем он услышал, как подходит Колпак: тяжёлые ботинки на пожарной лестнице, ритм сдержанный, но неохотный. Затем наступили полные три минуты тишины. Колпак стоял за дверью, дышал ровно, но неуверенно, будто решал, стоит ли Мэтт вообще этого разговора. Наконец дверь со скрипом открылась. — Мэтт, — сказал Колпак. — Колпак, — ответил Мэтт, поворачивая голову на звук его шагов. — Ты меня избегаешь. — Нам не о чем говорить, — тут же резко отбил Колпак, защищаясь, был напряженным как струна. Господи, дай ему сил. — А я вот не согласен, — сказал Мэтт. — Сядь. — Он указал в сторону стола. Не идеально, но достаточно близко. — Ты не можешь мной командовать, — пробормотал Колпак. — Тогда пожалуйста. — Голос Мэтта остался ровным, спокойным, таким спокойным, в котором не было места спору. Колпак не сдвинулся. — Чего ты хочешь? — Как продвигается дело? — спросил Мэтт. — Откуда мне знать? — буркнул Колпак. — У тебя есть связи в полиции, — сказал Мэтт. — Не делай вид, будто это не так. Колпак не шелохнулся, даже вес не перенёс. Если хотел стоять там статуей — пожалуйста. Мэтт выдвинул стул, сел и чуть повернул голову в его сторону. — Не обязательно рассказывать мне всё. Колпак наконец выдохнул с раздражением, но всё же явно уступая, чтобы заговорить. — Чёрная Маска в тюрьме. Как и почти весь его ближний круг. И этот член городского совета, Рэднер, под следствием. Они сейчас потрошат Kane Rebuilds. Мэтт кивнул. Часть напряжения ушла из плеч, но не вся. — Есть что-то ещё. — Что? — тут же спросил Колпак, уже заранее защищаясь. — Кому ты сказал, что мы работаем вместе? Колпак фыркнул. — А это тут при чём? Мэтт медленно выдохнул через нос. — Чёрная Маска знал. Знал, что я связан с тобой. Он всё время на это давил. Хотел подтверждения. — Мэтт слегка пошевелился, вспоминая удар, жжение. Кровь. — Я ему ничего не дал. Но лицо мне всё равно разбили. Колпак замолчал. Мэтт ждал. Зрение ему не требовалось — пульс Колпака ускорился, изменившись от раздражения... и чего-то ещё. Вины, глубоко зарытой, но всё-таки присутствующей. — Чёрт, — пробормотал Колпак. — Что? — надавил Мэтт. — Единственные, кому я говорил, — это другие линчеватели, — сказал Колпак. — И я доверяю им настолько, чтобы они не болтали. Ещё могли знать некоторые мои люди, которые видели нас вместе. Мэтт чуть откинулся назад. — Значит, у тебя может быть крыса. Молчание Колпака стало острее, воздух вокруг него натянулся. Мэтт слышал это по тому, как изменилось дыхание: медленное, контролируемое и яростное. — Такого не должно было случиться, — наконец сказал Колпак. Голос его не был громким, но в нём появилась такая кромка, что у Мэтта на руках встали дыбом мелкие волоски. — Никто из моих людей не должен был раскрывать рот. Ни про тебя. Ни про что вообще. Мэтт не ответил сразу. В этом не было нужды. Оба они и так знали: ему не место в делах Колпака, и он не должен был быть втянут во внутренний бардак его организации. — Ты не входишь в мою цепочку, — продолжил Колпак, теперь уже горячее. — Ты не один из моих людей. Ты мне не подчиняешься. Так что никто — никто — не должен был открывать рот насчёт тебя. Мэтт услышал, как скрипнула кожа — Колпак начал мерить комнату шагами, беспокойный, злой. Сердце у него билось слишком быстро и тяжело выдавая смесь раздражения и чего-то ещё более острого. Предательство всегда звучало одинаково, даже для кого-то вроде Колпака. Мэтт сложил руки перед собой. — Я решил, что тебе стоит знать. — Ещё бы я хотел это знать, — огрызнулся Колпак. А потом, тише, но всё ещё кипя: — Я не терплю крыс. Мэтт чуть склонил голову. — Я не прошу тебя делать ничего радикального. Просто... имей это в виду. — Теперь имею, — прорычал Колпак. — Кто бы ни проболтался, ему конец.

***

Мэтт вошёл на фабрику и сразу почувствовал перемену. Воздух был натянутым, беспокойным. Сердцебиение Питера выделялось сразу — слишком быстрое и неровное, как у человека, который пытается не показывать тревогу. И здесь должно было быть ещё одно присутствие. Уэйда. Шумное по-своему, непредсказуемое, невозможное пропустить. Его не было. Питер задержался у двери на кухню, руки у него всё время двигались, замирали, а потом снова принимались за что-то. Ткань тихо шелестела, пока он переносил вес с ноги на ногу. — Где Уэйд? — спросил Мэтт, снимая куртку. — Он ещё не вернулся со смены? Уже седьмой час. Питер покачал головой. Мэтт уловил мягкое касание волос к худи. — Нет. Нет, он вернулся. Но потом снова ушёл, минут через... десять. Сказал, что ему нужно выпить. — Питер замялся, потом медленно выдохнул. — Он выглядел... не очень. Челюсть Мэтта напряглась. Когда Уэйд выглядел не очень, это значило не то же самое, что для большинства людей. И редко заканчивалось тихо. — Я пойду его найду, — сказал Мэтт, уже разворачиваясь к двери. — О. Ладно. Тогда я... э-э... подожду здесь, — ответил Питер. Голос держался ровно, но напряжение под ним никуда не делось. — В холодильнике должна быть еда, — сказал Мэтт. — Если нет, закажи что-нибудь. Он не стал ждать ответа. К тому моменту, как он вышел в коридор, внимание уже растягивалось наружу, за стены и на улицу. Город поднимался вокруг него слоями звука — трафик, голоса, далёкие сирены. Он фильтровал всё это, разыскивая один знакомый, хаотичный ритм, пока выходил наружу.

***

Далеко идти не пришлось в поисках Уэйда. Ближайший бар был шумный, потрёпанный и наполненный тем самым шумом, в котором люди прятались, когда не хотели, чтобы их нашли. Едва Мэтт переступил порог, воздух будто навалился на него — выдохшееся пиво, въевшееся в старое дерево, жир от жареной еды, осевший в вентиляции, пот со смесью чего-то резко тревожного. Слишком много сердцебиений, и каждое пыталось заглушить себя само. Помещение подстроилось без лишних слов. Стулья сдвинулись. Ботинки скрипнули назад. Люди чуть отклонились в стороны, освобождая ему проход. Белая трость и спокойное, размеренное сердцебиение делали их нервными. Он не был пьян, не шатался, и это делало его труднее распознать. Людям удобнее было иметь дело с проблемами, которые они понимали. Уэйд не отреагировал. Либо не заметил, как вошёл Мэтт, либо заметил и сознательно решил не подавать вида. Мэтт не мог понять, что именно, да это и не имело значения. Он подошёл к барной стойке и сел на табурет рядом. Уэйд тяжело и устало выдохнул. — Отличное место для мигрени, — негромко сказал Мэтт. Уэйд фыркнул. — Ага. Пытался, знаешь ли, поплакать в душе. Не помогло. Алкоголь показался следующим логичным шагом. По крайней мере, он перебивает запах провала. Мэтт слушал. Тихий стук стекла о дерево. Пальцы Уэйда слишком быстро выбивали неровный ритм, а потом резко замирали. Дыхание ломалось в конце каждого вдоха — контролируемо, но лишь едва-едва. — Плохой день? — спросил Мэтт. Уэйд издал звук, который почти дотягивал до смеха, но не попал. — ...Что-то вроде. — Хочешь поговорить? — Не за исповедью пришёл, святой отец, — пробормотал Уэйд. — А если просто к другу? Паузу заполнил бар — наслаивающиеся голоса, скрежет ножки стула по полу, глухой механический гул джукбокса, застрявшего между песнями. Дыхание Уэйда чуть замедлилось, напряжение отпустило самую малость. — Ты как ищейка, — сказал Уэйд. — Даже в жалости к себе спокойно поваляться не даёшь. Мэтт повернул лицо к нему. — Что случилось? Повисла короткая тишина. Пульс Уэйда резко подскочил, потом выровнялся, словно тот успел поймать собственную реакцию. — Ты когда-нибудь думаешь, — сказал Уэйд уже тише, — может ли человек уйти так далеко от того, кем он раньше был, что это вообще начинает что-то значить? Мэтт остался неподвижен. Просто позволил этому пространству быть. — Потому что я всё время об этом думаю, — продолжил Уэйд. Голос у него истончился, натянулся. — Думаю о том, кем я был. И... господи. Мэтт услышал, как Уэйд провёл ладонью по лицу, кожа шероховато заскользила под пальцами. — Я был чудовищем, — сказал Уэйд. — Эгоистичным. Жестоким. Безрассудным. Кусок дерьма, и всё тут. Мэтт не перебил. Иногда молчание было единственным, что не делало хуже. — Ты же видел меня, — сказал Уэйд, ещё тише, ещё ближе к чему-то беззащитному. — Настоящего меня. Просто мистер Хайд на двух ногах, который делал вид, что у него есть причины. Короткий и пустой смешок всё же вырвался, больше выражая какой-то отклик, чем веселье. — И теперь я сижу здесь и думаю, всё ещё ли я тот самый человек, — продолжил Уэйд. — Или просто научился лучше себя продавать. Мэтт повернул голову к нему. — Ты уже не тот. Уэйд фыркнул. Звук вышел колючим, защитным, как будто он готовился к драке. — И откуда тебе знать? — Потому что я помню. Уэйд застыл. Не так, как замирают, задумавшись или выпав из разговора. Это было мгновенно. Вдох оборвался на середине. Сердце ударило один раз так резко, что Мэтт почти почувствовал это через стол. Пальцы сжали стакан так, что край тихо протестующе скрипнул. Комната не изменилась, но Уэйд — да. Всё в нём инстинктивно ушло внутрь, приготовилось к удару. Мэтт помнил прекрасно. Насилие без паузы. Шутки, которые были не смешными, а жестокими. Беспокойную энергию, от которой люди начинали держаться подальше, сами не понимая почему. Человека, для которого граница была лишь рекомендацией и который переступал её, потому что только тогда хоть что-то казалось настоящим. Раненого, бесцельного, опасного именно потому, что он и не пытался быть кем-то другим. Мэтт помнил всё это. И голос его остался ровным. — Я знаю, кем ты был, — тихо сказал он. — И знаю, кто ты сейчас. Уэйд не ответил. Не шевельнулся. Мэтт уловил лёгкое движение челюсти, напряжение в ней, то, как его хватка на стакане чуть ослабла, — будто Уэйд удерживал себя на месте, дожидаясь удара. Мэтт чуть повернулся к нему. — Ты больше не тот человек, — сказал он. — Не потому, что закопал его. А потому, что выбрал им не быть. Ответ Уэйда вышел низким и шероховатым, как будто он протащил его через слишком узкое горло. — Я иду по канату, Рогатик. В любую секунду могу сорваться. Я вообще не должен был зайти так далеко. Мэтт слышал всё, что стояло под словами — неровное дыхание и пульс в районе шеи, который на мгновение сбился, прежде чем выровняться. Напряжение человека, который сам себе не доверяет. Он подождал. Несколько секунд. Дыхание Уэйда не стало совсем ровным, но хотя бы перестало звучать так, будто вот-вот треснет. — То, что ты уже зашёл так далеко, — спокойно сказал Мэтт, — и есть доказательство. Уэйд выдохнул. Не смех. Что-то близкое к недоверию, прикрытому тонкой маской иронии. — Ты говоришь так, будто я пришёл сюда не случайно. Хотя половину времени я просыпаюсь и не понимаю, как умудрился за ночь всё не разрушить. — Но не разрушил, — сказал Мэтт. — Это не аргумент. — Это правда. Уэйд пошевелился; табурет тихо скрипнул. Он снова отпил — стекло стукнуло о зубы — и подозвал жестом новую порцию. Плечи у него опять напряглись, тот самый настороженный зажим, который Мэтт уловил ещё в начале. — Ты говоришь так, будто я что-то построил, — пробормотал Уэйд. — Будто всё это... — Он неопределённо махнул рукой, кольцо на пальце щёлкнуло о стекло. — ...будто это вообще что-то значит. — Значит, — сказал Мэтт. — Как? — тут же резко спросил Уэйд. — Потому что я в наши дни чуть реже намеренно кого-то режу? Великое достижение. «Умеренно менее кровожаден». Прямо хоть на баннер выноси. Мэтт не повёлся. — Тебе не полагается награда за то, что ты не причиняешь людям вред, — сказал он. — Но ты заслуживаешь признания за то, что выбрал стать лучше, хотя остаться хуже было бы проще. Уэйд ещё раз тяжело выдохнул — раздражённо и неровно. — Ты правда думаешь, что я так сильно изменился? — Да, — ответил Мэтт. Уэйд снова заёрзал, беспокойный. — Ты уверен, что это не проекция? Тебе нравятся сломанные вещи, которые пытаются стать лучше. Может, я просто твой очередной благотворительный случай. — Нет, — спокойно сказал Мэтт. — Если бы ты был благотворительным случаем, я бы тебя жалел. Но я не жалею. Я тебя уважаю. После этих слов Уэйд перестал двигаться. Мэтт продолжил — твёрдо, но без жестокости: — Ты вытащил себя из того, кем был. Кусок за куском. Выбор за выбором. Никто тебя оттуда не вынес. Ты сделал это сам. Голос Уэйда опустился ещё ниже, в нём стало меньше обычной колкости. — А если я сорвусь? Если покачусь назад? — Скорректируешься, — сказал Мэтт. — Этим ты и занимаешься всё это время. Ты не сдаёшься. Даже когда очень хочется. Уэйд медленно выдохнул. Не громко, но в этом выдохе была тяжёлая и осязаемая усталость. — Ты говоришь так, будто я сильнее, чем есть на самом деле. — Так и есть, — сказал Мэтт. — Просто ты пока сам себе в этом не веришь. Опустилась тишина. Сердце Уэйда билось неровно и беспокойно, зажатое между раздражением и чем-то, что Мэтт мог бы назвать только дискомфортом. Тем самым, который появляется, когда тебя видят слишком ясно. — Люди не просыпаются однажды другими, — добавил Мэтт. — Ты работал ради этого. Даже когда сам не понимал, что именно делаешь. Уэйд сглотнул. Звук чётко прошёл сквозь слабую музыку, звон стекла и гул разговоров, сливавшихся в шум. — Или я просто в одном плохом дне от того, чтобы всё разрушить. — Мы все в одном плохом дне от этого, — сказал Мэтт. — Но ты этого не сделал. И это важно. Дыхание Уэйда чуть сбилось — ровно настолько, чтобы Мэтт это услышал. Пауза, которая явно была не случайной. — Перестань говорить так, будто во мне ещё есть что спасать, — пробормотал Уэйд. Резкость из голоса ушла, стёрлась до одной усталости. Мэтт не улыбнулся. Не смягчил слов. Просто чуть повернулся к Уэйду — ровно и твёрдо. — Ты уже спасаем. Уэйд издал короткий, шершавый звук, наполовину смешок, наполовину что-то ещё. — Господи, ты говоришь как ребёнок. Я ещё понимаю, почему он считает, что я хоть чего-то стою: он тогда меня не знал. Но ты? — Хватка на стакане снова усилилась; Мэтт услышал тихий скрип стекла под давлением. — Тебе бы плюнуть мне в лицо и послать к чёрту. Ты-то прекрасно знаешь, каким чудовищем я был. Мэтт не колебался. — Если бы ты всё ещё был тем человеком, неужели ты думаешь, что я подпустил бы тебя к Питеру? — Голос его остался ровным, почти деловым. — Тьма есть у всех. Вопрос только в том, выбираем ли мы в ней жить. Уэйд не ответил. Но пульс, который всё это время колотился слишком быстро, начал замедляться — сперва неровно, потом спокойнее. Будто что-то понемногу отпускало. Уэйд провёл рукой по лицу, и из него вырвался усталый выдох. — Ты подаёшь это так, будто всё просто. Типа... старайся сильнее. Становись лучше. Иди дальше. — Сердце у него снова резко дёрнулось, от возмущения, недоверия, почти страха. — Ты говоришь так, будто уверен, что я не сорвусь. Будто ставишь на меня. Это глупо, Мэтт. — Это не ставка, — сказал Мэтт. — Ещё какая, — резко ответил Уэйд, не громко, но туго по краям. — Ты вкладываешь веру туда, где ей не место. Я могу всё испортить завтра. Я могу всё испортить сегодня ночью. И тогда тебе придётся разгребать то, что я после себя оставлю, только потому, что ты был достаточно глуп, чтобы мне доверять. Мэтт слегка наклонил голову, слушая не столько слова, сколько то, что за ними стояло. — Если бы ты правда собирался снова стать тем, кем был, — сказал он, — ты бы уже это сделал. — Это не... — Уэйд. — Мэтт не повысил голос. И не нужно было. Одно это слово прозвучало чётко и окончательно. — Ты больше не тот человек. И ты не сумеешь выспорить себе право притворяться, будто всё ещё им остаёшься. После этого повисла тишина. Не оборонительная — скорее разболтанная и неустойчивая. Сердцебиение Уэйда снова замедлилось: всё ещё неуверенное, но уже не ждущее удара. Изменение воздуха выдало приближение бармена. Стакан скользнул по стойке и остановился перед Мэттом. Он поднял руку как раз в момент, когда тот доехал, и сомкнул пальцы на холодном стекле, словно заземляясь. — Выпьешь? — спросил Уэйд. Край в его голосе притупился. — Ты же обычно не любишь почти всё, чем тебя угощают. — Это сойдёт, — сказал Мэтт. Уэйд коротко и нехотя выдохнул. — Ну ладно. — Он покрутил в руке остатки своего напитка. — За... что бы это, чёрт возьми, ни было. Мэтт поднял стакан. — За выбор, который мы продолжаем делать. Уэйд фыркнул. — Ты разговариваешь как психотерапевт. — Ты бы не потянул мои расценки, — сухо ответил Мэтт. Уэйд коротко рассмеялся, по-настоящему, без насмешки. Их стаканы тихо звякнули друг о друга, и между ними осело что-то устойчивое. Уэйд выпил первым. Мэтт — следом.