Некому, кроме меня.

***

Можно ли вообще это назвать ночью..? Вряд-ли, учитывая, что Серёжа с Игорем оказались рядом только к утру, а потом, после ещё получаса рыданий и плача, уже просто от бессилия Игорь перетащил их обоих на кровать. Там они и вырубились, ибо детские организмы, даже у старшего, просто не вывозили происходящее, отправив их в сон. В такой же нервный, страшный и неприятный, как и эта ночь, сон, а потому Серёжа лежал, ни на секунду не разжимая пальцы на одежде брата, боясь, что он вновь пропадёт и оставит его в одиночестве. Игорь не уходил. В тишине, еле слышном хныканье Серёжи и слабом мычании Игоря, они спали почти до обеда, а может спали бы и дольше, если бы Серёжа не открыл слипавшиеся от высохших слёз глаза утром, боясь даже пошевелиться. Сон прошёл быстро, он снова вспомнил всё, что произошло... В груди вновь заныло. Он не плакал: слёзы катились сами, стекали по щекам, которые уже горели от не наступившей истерики. Он часто моргает, но вздохи не выходят, остаётся только крепко сжимать зубы и чувствовать, как свербит в носу и смотреть прямо перед собой. Он тих, только иногда рвано вздыхает, шумно втягивая воздух, которого не хватает, носом, лишь бы не привлечь к себе внимания и не разбудить Игоря. Не хотелось, чтобы брат проснулся, успокаивал его, чтобы видел слепляющие ресницы слёзы на часто моргающих глазах, не хотелось, чтобы он смотрел на него ни с жалостью, ни с отвращением, ни с обвинением. Хотелось, чтобы он просто не знал. Никогда не узнал об этой очередной слабости, о дрожи, о боли в груди, о слезах после.. Того, что случилось. Истерика в темноте комнаты медленно проходит. Слёзы комом отступают от горла, застывая где-то в груди, которая так просто уже не пройдёт. Воздух он вдыхает уже ртом, совсем тихо, чтобы получить больше, ибо иначе его уже не хватало. На щеках остаются теперь уже остывшие, холодные дорожки от слёз, которые мальчик вытирает, водя щекой о наволочку, вновь вздыхая. Кружится голова, а он беспомощно прикрывает глаза с покрасневшими веками, когда дверь в комнату тихо открывается. Уснуть снова не позволяет ласковая и аккуратная рука Елены Львовны. Девушка садится на кровать, нежно гладит дрожащее плечо Серёжи. Сама то уже не спала, Федя убежал с утра пораньше, успев бутерброд схватить, а детей, уснувших на их кровати, надо было будить, как бы плохо им не было. И самой то тошно было от произошедшего, все в этой семье сегодня ходили как в тумане, потому что важную её часть отрезали от сердца острым ножом. — Ребят, просыпайтесь... Тихо зовёт она, нежно гладя уже обоих мальчиков по плечам. Вряд-ли сейчас у них будет аппетит, но голодать тоже нельзя, тем более она уже сварила овсяную кашу на завтрак. Ведь ещё какая-то надежда есть, Федя мог вернуться домой и сообщить эту новость... Но даже если не так, нужно будить их, потом головы будут болеть. — Пора вставать.. Серёжа открывает глаза первым, почти дёргается, инстинктивно вжимаясь в Игоря сильнее. Всё хорошо, это тётя Лена, но он просто спросонья и от слёз не сообразил сразу, прижимаясь к тёплу и безопасности в лице брата. Тот сразу прижимает младшего к себе после того, как тот дёргается испуганно, даже раньше, чем просыпается сам, и открывает глаза от касаний по плечу, просто инстинктивно, наверное, только так реагируя последние мучительные часы, как той ужасной ночью, так и за время, что спали. Брата обнимает крепче, поглаживая по голове чтоб успокоить. — Сейчас встанем, тёть Лен... Слегка хрипло после вчерашних надрывных истерик шепчет он, продирая глаза, сильно протерев их костяшками пальцев, переводя опустошенный взгляд на мальчишку у себя в объятиях. Выплакали уже всё, что смогли, уже никаких сил не оставалось, а сон их восстановить не помог. Просто устали, потеряли все силы, а в груди до сих пор больно тянуло за утрату самого близкого человека. — Давайте, поесть надо... И как же сильно хотелось рассказать детям, что Федя сейчас ушёл в реанимацию, что шансы, пускай и совсем мизерные, были, но она не могла, ведь если муж вернётся с плохими новостями, то дети, надеявшиеся и цеплявшиеся за слова, уже не смогут поверить в смерть и пережить это вновь. Она гладит вновь и уходит на кухню накладывать завтрак. Не была психологом, не могла помочь и успокоить, потому что плохо было всем. Серёжа не отстраняется от Игоря до того самого момента, пока девушка не пропадает с поля зрения, а её шаги не удаляются в сторону кухни. Слёз уже и правда нет, только покрасневшие от плача глаза болят и слипаются, просто устав, как и оба ребёнка. —.. Игорь... Бормочет он тихо, зовёт его, просто констатируя для себя факт его нахождения здесь. Он рядом, всё хорошо... Брат только слушает, как Елена Львовна уходит, идёт накладывать завтрак, запах которого уже доносился с кухни. Нужно поесть... С вечера ни крошки в рот не положили, хотя аппетита все равно особо не было. Серёжа под боком тихо зовёт его, на что Игорь почти сразу реагирует, вновь поглаживая его по спине и волосам, наверное так успокаиваясь и сам от монотонных действий, заостряя внимание на брате: — Я тут. Пойдём поедим... Нужно хоть немного... Уговаривает, потому что был уверен, что и у Серёжи аппетит отсутствовал. Конечно, голова была забита совершенно не мыслями о еде. Ещё и дядя Федя куда-то пропал, иначе бы хоть заглянул к ним. Хотя неудивительно, работа-то наверняка не закончена.. Там мало кто думал вообще о том, что что-то произошло, для них это обычное дело. Хотя Игорь точно был уверен, что и семье Прокопенко тяжело далась эта утрата. Сам то знал их сколько себя помнил, а отец и подавно... И несмотря на всё, завтрак правда оказывается вкусным. Насколько это было возможно вообще в такой ситуации, конечно, но вкусным, хотя это и была простая молочная каша от Елены Львовны с горячим сладким чаем. До кухни они еле добрались, по пути, по наставлениям женщины, всё же переодевшись, ибо спали в той же самой одежде, что пришли, разве что без курток и ботинок. За небольшим столом, где они уже были ранее, Серёжу слегка отпускает, оставляя только пустоту, но сердце тянет не смолкая, грозясь вызвать слёзы, потому что он помнит, что именно в эту квартиру, на эту кухню их приходил забирать отец ещё так недавно. Игорь сидел рядом. Почти впритык, как и раньше. Вообще вставать не хотелось, но он все равно заставлял себя, переодеваясь вместе с Серёжей и бредя на кухню, где сразу сели есть. Вкусная каша, тёплый, почти горячий, чай.. И гнетущее молчание, которое никто не решался прервать, даже сидящая напротив тётя Лена. Да наверное и не стоило... Гром медленно ест, загребая ложку за ложкой, глядя замыленным от усталости взглядом, то и дело потирая глаза. Только на Серёжу иногда поглядывал, просто машинально, или сам ища поддержки, или уж стараясь показать, что тоже мог поддержать, снова прижать к себе, если тому будет надо. Дверь в квартиру распахивается громко, когда Федя чуть ли не с разбега проходит к кухне. Бежал ведь, правда. Столько эмоций успел испытать, просто кошмар. Врачей конечно чуть ли не расцеловал, но те настолько были уставшие после ночи реанимации, что только неловко улыбались, наблюдая за тем, как Федя суетился возле всё ещё не очнувшегося друга. Ну как возле, за пределами палаты, куда его перевели, потому что тревожить его не позволили, но это уже было упавшим с души камнем. Все уже похоронить успели, а этот лежит под кучей приборов. Ну ничего, поваляется в больничке, оклемается, а там уж и всё хорошо будет. Как бы не хотелось хоть ещё немного там побыть, он быстрее спешил к детям, что думали, что их отец мёртв, к жене, что переживала не меньше. Да, могли бы мальчишек обнадежить заранее, но он вместе с Леной решил, что не стоит. Зато сейчас, прямо в обуви, он проходит на кухню, выдыхая и кладя руку на сердце: — Живой. И это слово было самым нужным на свете, таким, какое смогло бы затмить сотни других. Улыбка появляется сама собой, пока он смотрит за реакцией на кухне, где, кажется, атмосфера до этого была совсем уж печальная. Бедные мальчишки, настрадались тоже... У Серёжи даже ложка из рук выпадает, звонко ударяясь о край тарелки. Он, в целом, сразу дёргается на шаги, просто не ожидав такого быстрого и резкого шума, а потом сразу оборачивается. Он слышит, как тётя Лена вздыхает, как прижимает руки к лицу, шепча что-то вроде "Слава Богу", а сам смотрит на дядю Федю, стоявшего в куртке и тяжёлых ботинках, стянувшего с головы шапку и прижав её к сердцу. Живой. Их отец..? Никто другой и быть не мог. Константин Гром жив, даже если сейчас был в больнице, ему же помогут, да? На голубые глаза снова накатывают слёзы, когда он оборачивается на Игоря. Облегчение настолько быстрое и резкое, что он снова с ним не справляется, просто плачет от происходящего, тихо всхлипывая и втягивая голову в плечи. Живой... Он вернётся к ним, Серёжу никуда не отдадут и всё снова будет, как раньше... А брат и поверить не может, сначала даже не обернувшись на пришедшего, после слов просто замерев, потупив взгляд в свою же тарелку. Жив? Жив. Фёдор Иванович не стал бы врать, а значит это всё действительно так. Тётя Лена выдыхает, радуется, конечно же, как и пришедший мужчина, а Игорь просто дар речи теряет, переводя затравленный взгляд в сторону прихожей. Папа жив... — Правда?.. Будто не верит всё ещё, просто боится, что это сон и он проснётся с ужасным отчаянием, или что ему послышалось совсем не то, что на самом деле было сказано. Шепчет сейчас так жалобно, поджимая дрожащие губы, что даже смотреть на него, казалось бы, уже взрослого, но на самом деле такого маленького, было жалко. Бедные дети.. Сердце за них болело у Феди, видеть сейчас эти потерянные взгляды, слышать Игоря, что просто по детски наивно боялся, что это не так. Но мужчина подходит к ним, кладя руки обоим на плечи. — Правда, Игорёк, правда.. Шапку кладёт на стол, а этих двоих сразу к себе старается прижать, пожалеть, поддержать, как мог. — В больнице он, всё хорошо, очнется скоро. Сам то рад был. Как же он без Кости? Друг, товарищ по работе, сколько лет уже напарники, да он родной уже, как же без него.. К тому же ещё тяжелее было думать о том, что было бы с детьми, оставшимися на него с Леной. Ну ничего, всё хорошо главное. Конечно, не быстро, но прогнозы у врачей были вполне утешительные. Серёжа чувствует, как на плечо ложится чужая рука, и сам подаётся ближе, прижимаясь к мужчине. Всё хорошо... Отец живой, в больнице и скоро очнётся. Они увидятся. А когда он поправится, то и он, и Игорь снова заживут, как раньше. Паренёк видит, как Тётя Лена просто тихо плачет, кажется, от счастья, а сам только тихо бормочет: —.. И вы не вернёте меня.. Обратно в детдом..? Таким вопросом он явно заставил обоих взрослых опешить, но не спросить просто не мог, правда переживая по этому поводу так, что даже сессии с психологом не всегда помогали. Он не хотел туда возвращаться больше никогда и ведь больше уже не надо, ведь Костя живой..! И Игорь обещал... Тётя Лена плачет ещё сильнее. Вопрос, поставленный так внезапно, заставляет мужчину растеряться, не позволяя даже найтись с ответом так сразу. — Что ты, Серёжа, мы бы тебя и так не вернули... Негромко отвечает он, поглаживая мальчишку по спине: — Тебя никто бы не возвращал, ты же тоже Костин сын, как бы мы вообще могли тебя отдать? Не думай о таких глупостях, мы все тебя очень любим. Ближе притягивает и Игоря, что просто молча прижимался, снова тихо плача от переизбытка эмоций. Им ещё нужно время чтобы отойти от всего этого... Побудут у них, они с Леной за ними присмотрят, пока Костя в больнице.

***

Всё наладится. За это Фёдор Иванович теперь не переживал, просто выполнял что должен. Мальчишки жили у них с Леной в квартире, некоторые их вещи уже привезли сюда. К Косте их, конечно, ещё не пускали, да и толку не было, тот почти всё это время был в отключке, а если и нет, то тревожить его не стоило. Сам Федя только пару раз приезжал просто проведать, успокоить сердце, что всё хорошо и друг идет на поправку. Несколько дней прошло у тёти Лены и дяди Феди, но уже всё не так, как в первую ночь, потому что они точно знают: отец жив. Да, к нему сейчас не пускали, да, они не могли увидеться, но он был жив и этого хватало, чтобы стараться жить обычной жизнью, только единожды сходив в квартиру, чтобы забрать важные вещи первой необходимости. Именно отец заставлял братьев стараться жить. И Серёже тут нравилось.. Тётя Лена любила их, заботилась, была очень милой девушкой, такой же хорошей, как и дядя Федя, но с папой было бы всегда лучше, при любом раскладе. Именно поэтому радости не было предела, когда в один из дней, когда Константин пришёл в себя и врачи уже разрешили посещение, Федя решил взять с собой Игоря с Серёжей, сообщим им о такой возможности за обедом. Ну, конечно, как же ещё, когда всё равно это время переживали и ждали встречи. Их и уговаривать не надо: собираются почти мгновенно, хватает какой-то минуты, как они уже стоят одетые, а Серёжа, убрав листочек в файлик, держит в руках рисунок, который нарисовал специально для отца. Что-то совершенно простое, какой-то щенок, с ошейником, на котором висел брелок в виде молнии. Здание больницы встречает их не очень радушно: больные люди, врачи в халатах, тишина, холод, противные запахи болезней и обшарпанные стены ведут их в палату к отцу, в которой Серёжа, стоит только двери закрыться за их спинами, забывает обо всём, как и Игорь, сразу делая несколько шагов вперёд, к мужчине, лежащему на кровати: — Папа! Игорь подходит ближе, видя, что отец уже очнулся, хоть и был подключён к капельнице, а Серёжа слегка мнётся, вновь втягивая голову в плечи, пока слушает сквозь дверь, как Фёдор Иванович о чём-то говорит с медсестрой в коридоре, оставив братьев одних. Дети оба одеты в зимнюю одежду по самые носы, ведь февраль снова запорошил всё снегом. Надо было видеть сколько радости вызвало у детей банальная возможность увидеться хоть ненадолго, в часы посещения, с отцом. Да, они были под надзором тёти Лены с дядей Федей, всё было хорошо, но желание чтобы всё вернулось как было стойко оставалось с ними каждый день. И вот сейчас им разрешили увидеться, они уже стояли с Игорем в палате, неловко переминаясь возле отцовской койки. Стыдно. Особенно сейчас, наверное только Игорю, что всё ещё волновался о реакции папы на случившееся, на то, что Игорь украл пулю, что потащил Серёжу, подверг себя и его опасности, да вовсе помешал выполнению работы, что могло стоить жизни… Будет ругаться, младший Гром был просто уверен, что ему влетит, если не сейчас, то точно потом, а пока он просто боялся увидеть на себе разочарованный взгляд. Но сейчас мужчина поднимает только взгляд уставшего и больного человека. Незабываемая ночка выдалась тогда, а после и последующие дни в реанимации и в палате, где вокруг то и дело сновали врачи и медсестры, спасшие ему жизнь. Ну, хотя бы выжил, что уж теперь. Но приятного тоже мало, простреленное место болело до сих пор даже под обезболивающим при каждом неловком движении, да и без движения тоже. К руке подключена капельница, на тумбе лежит пару склянок с таблетками. Федя говорил, что позже привезёт сыновей, но, честно говоря, Косте пока не особо до этого было. Нет, увидеться с ними было нужно, да и хотелось тоже, но явно не в таком противном состоянии. Взгляд на зашедших переводит, слабо улыбаясь: — Ну привет..) Он почти полностью лежал, лишь слегка приподнявшись на подушку, чтобы было удобнее. Серёжа стоит на месте ещё несколько секунд, но после того, как отец здоровается, сдерживать радость он уже не может. Сколько слёз было выплакано, сколько криков слышали соседи, пока они с Игорем не знали, что он жив? —.. Привет... Рыжий мальчик сразу шагает ближе к отцу, оказываясь прямо около его кровати, но пока рисунок только сжимает пальцами опущенной руки. Может, ещё не время дарить... А может и вовсе не стоит дарить, ему не понравится, потому что они с Игорем виноваты в произошедшем..? Может, если бы они не отвлекли его тогда... То всё было бы хорошо..? Серёжа оборачивается на брата, который стоит, окутанный страхом и просто боится даже подойти или что-то сказать, явно считая, что он в чём-то виноват. В том, что взял ту пулю..? Серёжа не знает. Но берёт на себя ответственность, только бы Игорю было полегче и не пришлось вновь портить отношения с отцом. Он же выжил... —... Пап, прости нас, пожалуйста.. Паренёк вновь поворачивает голову к нему, сводит брови домиком и просто не знает, как быть. А если отец злится на них и не простит? Он из-за них мог умереть! Оставить их одних и виноваты в этом были бы только они оба, в своём одиночестве и страхе. На глаза вновь накатывают слёзы, а голову он опускает, стоя, в отличие от Игоря, прямо возле кровати. Ожидаемо, что эти двое начнут так замявшись, да ещё и с извинений. Вообще было за что, правильно, что понимали свою причастность и ответственность. Только вот если Серёжа, который был лишь виноват в том, что поддержал идею, извинялся первым, то Игорь, будучи старшим и ответственным, просто стыдливо тупил взгляд в пол, сжимая ладони в кулаки. Костя только вздыхает, устало и тяжело. Нет, сейчас это обсуждать не хотелось, а уж тем более ругаться. — Потом об этом поговорим, точно не сейчас. Твёрдо, насколько сейчас может, просит он, протягивая свободную руку к Серёже, что встал рядом, чтобы легонько провести по предплечью. — Садись рядом, всё хорошо Только потом переводит взгляд на Игоря, что кажется чуть ли не плакал, поджимая губы и всё ещё даже не имея сил взгляд поднять. — Игорь, тебя тоже касается, иди сюда. Дети. Маленькие и глупые, как бы то ни было. Себя тоже не оправдывал, тот ещё дурак, но приятного мало, что помимо него чуть не пострадали ещё и они. Младший Гром подходит только через пару мгновений, явно колеблясь, но всё-таки оказываясь рядом вслед за Серёжей, поднимая стыдливый взгляд, тоже тихо извиняясь, решив что сказать что-то всё равно был должен: — Ну всё, чего раскисли, живые же, всё хорошо. — Не ругай Игоря! Мы не хотели ничего плохого, мы не подумали... Рыжий парень садится рядом, чувствуя чужую руку на плече, сжимает губы, просто понимая, что их не простили, а разговор отстрочился. И всё-таки он встаёт на сторону Игоря, зная, что отец будет ругать именно его, как старшего, но так не желая этого брату. Да, виноваты, оба, но папа же любит их, он не должен ругаться..! Мальчик оказывается на кровати, опускает голову, чувствуя, как Игорь садится рядом с ним, а рука Серёжи, которая крепко сжимала свой рисунок щенка, всё ещё опущена ниже койки. Идея подарить его выглядела для мальчика всё хуже и хуже, он уже и не знает, стоит ли вообще, ведь они виноваты, а папа на них, наверняка, всё ещё злился. — Серёж, я всё сказал. Мы обсудим это потом, когда я выпишусь, ясно? Сейчас разбираться кто прав и неправ я не хочу. Но этих двоих сейчас становилось откровенно жалко, как бы Костя не злился на всю эту ситуацию. Мельком глянув на капельницу в руке, чтобы не дёрнуть ненароком, он с трудом приподнимается, садясь на койке, опираясь на перила свободной рукой. — Я не ругаюсь на вас. Выдыхает всё же, а после и вовсе притягивает к себе сначала Серёжу, а после хватая и севшего к ним Игоря, чтобы тоже чуть прижать к себе. — Я рад, что вы оба целы.. Добавляет уже тише, более мягко и по-отцовски взволновано. Игорь тут же прижимается к тёплому телу отца сам, осторожно, но цепляясь за эту возможность отсрочить все проблемы ещё ненадолго, пока отец позволял им быть рядом без всех обсуждений, просто обнимая их. Серёжа тоже прижимается ближе, слышит голос отца, который вновь стал таким простым и любящим, как совсем недавно, до всего этого ужаса. Мальчик уже и не надеялся его услышать, но сейчас всё правда хорошо, хотя и рисунок он до сих пор не дарит. —.. Ты нас простишь..? Спрашивает всё-таки, даже несмотря на то, что отец говорит этого не делать, уверяет, что они всё решат после. Серёжа просто не может не спросить. Он приподнимается, жалобно глядя на отца, просто чтобы услышать положительный ответ. Одно слово, которое значило бы для него всё. Ему просто это было нужно и всё остальное уже неважно... Пусть ругает, за дело же, пусть возмущается потом, сколько хочет, если после всего этого он точно их простит, если будет гарантия и Серёжа может не переживать. Отец вздыхает, надрывно и тяжело, прижимая мальчишек ближе к себе: — Конечно.. Шепчет, просто не имея даже другого варианта ответа в голове. Это же его дети, как он их мог не простить? Злился, да, но лишь потому что беспокоился за них, хотел научить жизни, объяснить, что правильно, а что нет. Просто исполнял роль родителя. — Как вы там у Феди с Леной? Всё хорошо? Чуть помолчав, отец переводит тему, отстраняясь, чтобы вновь облокотиться на подушку, потому что сидеть было физически тяжело. Игорь, чуть успокоившись от реакции родителя, слегка улыбается, садясь ближе к Серёже, который всё ещё держал не подаренный рисунок в файлике. — У нас нормально всё... А сам глазами осторожно указывает брату на рисунок, намекая, чтобы тот всё же подарил и не мялся. Серёжа отвечает Игорю неуверенным взглядом, словно правда сомневался в том, что нужно дарить рисунок. И всё же он садится ровнее, приподнимая его и показывая отцу, аккуратно и робко, будто боялся, что ему не понравится. —.. Я вот.. Тебе нарисовал. Глупо, наверное, но он думал, что так отцу будет проще, что он будет вспоминать о доме, о них, что быстрее так пойдёт на поправку. Всё ведь будет хорошо, да...? Теперь да, он был уверен. Рисунок в руках сына Константин как-то даже и не заметил за всеми этими разговорами и не особо весёлой атмосферой, но когда паренёк показывает ему, что нарисовал, решив подарить, на губах невольно появляется улыбка, а взгляд заинтересовано бегает по листу, который мужчина берёт в руки. — Ого.. Это очень красиво, сынок. И действительно, пёс, нарисованный на бумаге, был очень даже хорошим для работы восьмилетки, прорисованным и реалистичным. Косте правда понравилось, тем более, что это был подарок. Оставит себе, конечно же, как иначе. И ещё долгие годы этот листочек провисит на холодильнике, прикреплённый каким-то ярким магнитиком.