Некому, кроме меня.

***

Мотоцикл явно не был приспособлен для зимнего ночного леса, где и дорогу то дорогой можно было назвать с натяжкой. Но старенький аппарат Феди только исправно гудел, а потом стих, когда они оказались там, где было нужно. Почти без звука погасла фара, перестав освещать снег и мрачные стволы деревьев, когда Костя, спросив у Юры бинокль, сразу направился ближе к склону, чтобы быстрее разглядеть место, куда они приехали. В деле Анубиса — странного убийцы, что смог так быстро уничтожить все преступные банды — наконец-то появилась зацепка. Именно она по тонкой нити привела напарников к особняку недалеко за городом, в который сейчас, поздним вечером, съезжались машины явно для чего-то незаконного. Нужно было брать их прямо сейчас. — Гром, а... Ты нас подождать не хочешь? Слышится голос Юры Смирнова, который сидел в коляске мотоцикла, в целом-то и не жалуясь, но всё равно глядя на обоих. Ехать втроём на таком мотоцикле было тоже идеей Грома, который уже никого не слушал, только загорелся идеей закрыть уже это дело. Юра поднимает взгляд из под тёмных прядей на владельца мотоцикла, что уже встал на снег, слезая с металлического коня. — Федь, о-отстегни меня. Привычная за долгие месяцы зимы поздняя темнота ночи сейчас раздражала больше всего за все зимние дни, потому что совсем ничего не было видно и разглядеть что-то было невозможно даже в бинокль. Машины всего метрах в пятидесяти отсюда, мелькавшие за столами деревьев, люди в чёрных балахонах, что ходили туда-сюда, встречая приехавших, и тёплый свет смущали Костю, замершего, глядя в бинокль, всё сильнее. Он опускает руки, сжимая предмет сильнее и, хмуря брови, смотрит вдаль, даже забыв на пару мгновений о своих напарниках. Сзади слышатся тяжёлые, нежеланные шаги и шелест, похожий на тот, как если бы кто-то копался в карманах кожаной куртки. Федя подходит ближе, суя зубочистку в зубы и смотрит на пугающее одним своим видом поместье. К протянутому другом биноклю даже не прикасается, тот так и остаётся лежать в руке Грома, между ними, пока Прокопенко качает головой: — Не надо нам туда. Это был не тот ответ, который хотел услышать напарник. Тот хмурится, опуская руку с биноклем и смотрит на друга так, будто тот только что его предал. Федя же даже головы не поворачивает: — Спецов надо вызывать. Костя смотрит на него, будто он не говорил логичные вещи, а предлагал раздеться и бежать туда голышом, чтобы сектанты их испугались. Осознание того, что Гром не шутил, а действительно собирался пойти туда прямо сейчас с одним табельным оружием, приходит довольно медленно. Брови Прокопенко ползут вверх, пока он отрицательно мотает головой: — Вот даже не обсуждается. Костя неверяще тихо усмехается, лишь на мгновение отводя взгляд на поместье, а потом вновь возвращая его на мужчину. Голос у того хриплый, прокуренный множеством сигарет и дымом: — Федь, я не понял, а... А где азарт? А? Сходим на разведку, аккуратно посмотрим, всё. Разведя руки в стороны, он предлагает, а скорее даже утверждает, после чего легонько толкает друга в грудь костяшками пальцев, будто старался убедить в своей правоте, продолжая говорить: — Нормальный план. Прокопенко его идей совсем не разделяет. Зубочистка в зубах качается вверх-вниз, пока он напряжённо сверлит взглядом напарника, прежде чем достать её, сжать пальцами и махнуть рукой в сторону странного места. — Сказочный. Там одних только этих сектантов человек двадцать. — Охо-ох-о, и это только снаружи. Сзади бесшумно подошёл вставший на сторону Феди Юра, держа руки на уровне груди, как всегда ярко жестикулируя, а затем складывая руки ладонью к ладони. Взгляд он не отрывает от поместья, даже не глядя на друзей. Феде это не нравится. То ли чутьё подсказывает, что идти туда категорически запрещено, то ли голос жены где-то на подкорке сознания напоминает о том, что они, сломя голову, лезут в очередное гиблое дело за копейки. Обращается к Грому вновь, просто стараясь переубедить его хоть как-то: — Ты хотел изучить? Изучай, вон, отсюда. Дальше я шагу не сделаю. Он замирает, пока Костя понимающе кивает, делая вид, что друга он услышал и точку зрения понял. Тёмные глаза поднимаются на Юру, но тот отвечает лишь сложенными на груди руками и молчанием, оперевшись на небольшое деревце. Повисает неловкая тишина. Ужасная и удущающая, которую никто не решается прервать, пока Гром, явно плюнув на всё и мысленно послав напарников к чёрту, срывается с места и быстрым шагом идёт к спуску со склона, к задней стороне поместья, собираясь разведывать всё в одиночку. — Юр, ты ч.. Гром! Федя быстро оборачивается на Смирнова, что остаётся замершим и бросается вслед за Костей, не давая ему даже пары шагов пройти. — Гром! Вновь зовёт он, хватая его одной рукой сначала за локоть, а потом и обеими за грудки, чтобы заставить этого упёртого барана посмотреть на себя и остановиться хотя бы на секунду. Не выпуская зубочистку из зубов, Федя, жестикулируя прямо перед лицом Кости, всё ещё пытается его убедить. — Тебе на меня, на друга, плевать. Это нормально. Спокойно выдыхает он, махнув рукой, пока Костя закатывает глаза и раздражённо отворачивает голову в сторону, чтобы даже не смотреть на напарника. — Ну ты хоть о детях то подумай. Вновь молчание. Только звуки двигателей машин, что, будучи на низкой посадке, пытались проехать по снежным колеям. Костя смотрит на него пару минут, а потом только достаёт их кармана кепку, ту самую, что пару недель назад Игорь выиграл в шахматы у Фёдора Ивановича, когда паренёк с Серёжей вновь были у тех в гостях. А теперь Костя отыграл её у Игоря вновь, слушая тогда довольные восклицания Серёжи, который был очень доволен победой отца, просто вредничая, ибо Игорь поспорил на то, что будет мыть посуду целый год. — Спасибо, что подкинул с ветерком. — П-послушайте. Предлагаю компромисс. Вновь встревает Юра, делая пару вальяжных шагов к ним. — Я так и думал, что у тебя кишка тонка. От отказа ещё одного человека Костя вновь выдыхает и, на этот раз не останавливаясь, идёт прочь, а Федя остаётся стоять и сжимать кепку, прижатую напарником к его груди. Он идёт к мотоциклу, даже не глядя в спину Грому. Было жуткое желание бросить всё, послать его к чёрту и уехать на мотоцикле домой, но что-то заставляло его оставаться на месте. Юра же оставаться не мог. Или не хотел, потому что он сразу проходит мимо Феди, останавливаясь и оглядывая его сверху вниз. — Э... Федь, знаешь... У него талант. Если он сейчас п-пойдёт один, он наступит на все грабли. Я его просто прикрою. Он приподнимает край своего пальто, осматривая два серебристых пистолета на поясе, будто проверяя их готовность к бою. Федя опирается на мотоцикл, раздражаясь на обоих друзей, что лезли сейчас туда, как придурки. — Удачи. Только она вам там не поможет. — Зато ты можешь помочь, если пойдёшь с нами. Ну... Вон, ради детей. Юра, кажется, тоже слышал, чем Федя пытался вразумить Костю, а потому надавливает на это, хотя и Серёжу с Игорем никогда даже в глаза не видел. Федя мнётся. Он серьёзно сверлит взглядом руль своего мотоцикла, а потом поднимает на Юру, в ожидании наклонившего голову в бок, взгляд. Нельзя туда идти. Даже если у них есть табельное. Но если они пойдут втроём, у них будет больше шансов, не так ли?

***

Лёгкие деньги, да? Кажется, именно это было озвучено или просто имелось ввиду, когда журналист стоял перед Игорем, Серёжей и Игнатом и вручал толстенный свёрток бумажных купюр вместе с камерой, говоря, что им всего лишь нужно заснять всё происходящее внутри. Полиция об этом всём не знает. Да, не знает, как же. Только об этом младший Гром, к сожалению, узнал только когда уже был на месте и оказался с братом и другом в эпицентре перестрелки. За первое место в олимпиаде полагались билеты в Диснейленд. Три ярких билета для него, брата и отца, с которыми он так сильно хотел поехать в этот парк развлечений. Только вот перелёт, который нужно было оплатить, стоил в полторы папиной зарплаты и денег у них на это не было. Именно так они оказались сейчас здесь. И чёрт же дёрнул взять с собой этого рыжего паренька, который сразу же, когда Игорь стал обуваться, захотел с ним. И как бы младший Гром не старался, Серёжа отступать не собирался, а потому просто оделся сам и выскочил вслед за братом, грозясь расплакаться или рассказать папе, если он его не возьмёт. Так здесь и оказались, сейчас жавшись в тёмную стену. Культ, гнетущая атмосфера, какие-то абсолютно неадекватные люди, которых Игорь с Игнатом пытались заснять, пока Серёжа был где-то под боком, притихнув и наблюдая с таким же ужасом и неподдельным интересом. Кто бы знал тогда из этих троих, что всё закончится совершенно не так весело? Перестрелка, начавшаяся так внезапно, абсолютное месиво, выстрелы, грохот и крики, в котором дети, спустившиеся за упавшей камерой, окончательно потерялись. Игнат оказался с ними разделён, а Игорь остался с Серёжей, которого судорожно хватал за руку и старался утащить куда подальше от этого ужаса. Рыжий мальчик не видел, что в одном из чёрных балахонах был его отец, с пистолетом пошедший на целую банду с напарниками. И из-за страха Игорь хотел пойти за отцом, который, по логике, гарантировал их безопасность, ведь был с оружием, да и тем более, был их отцом, который всегда был сильнее и мог защитить их от всего, прикрыть своей рукой от всего мира. Именно это из-за чистого страха Игорь и делает. Он бросается вслед за папой, когда выстрелы хоть немного утихают, тащит за собой уже начавшего плакать, но так храбро державшегося до этого Серёжу. Дальше всё как в тумане. Дорога, выстрелы, страх, какие-то тени, мелькавшие перед глазами, в лице отца и его напарника, а после свой же оглушающий крик, когда на его собственных глазах в тело отца так нагло выстреливает его же коллега по работе. Пуля прошибает тело, красное пятно, прямо как помидорная мякоть недавно, растекается по груди, а Игорь сам отходит на шаг, закрывает собой Серёжу, просто оцепенев от страха, не имея сил даже уйти. Он видит, как раненый мужчина, словно в замедленной съёмке, падает, а тот, что стрелял, вовсе берётся уже за детей, дрожащей рукой наводя пистолет на них. Страшно. Даже крик уже не шёл от ужаса, мальчик просто застыл, дрожа от страха и сжимая ладонь не менее напуганного брата. Уже жмурится, боясь выстрела, но тот не следует, потому что отец ещё смог держаться на ногах, поднявшись и сумев предотвратить выстрел. Только даже когда, казалось бы, наступил безопасный момент чтобы сбежать, пока была ещё на это возможность, Игорь просто не смог. Остался стоять, не в силах отвести взгляда. Отец защищает их. Правда, как Игорь и думал, он никогда не даст их в обиду, но той ценой, о которой те никогда бы и не подумали. В ветхую комнату вбегает Фёдор Иванович, разделившись до этого с напарниками, он грубо толкает Игоря в плечо, даже не оглянувшись, а может и не заметив здесь детей. Федя небрежно падает рядом с лежащими, видит, как Юра бьёт ногами по полу, всё ещё живой, но не отпускаемый Костей ни на секунду. Дуло пистолета упирается тому в живот, он собирается сделать ещё несколько выстрелов из последних сил, но дрожащая рука подскочившего Феди выбивает оружие из его руки ровно в тот момент, когда Костя делает последнее нажатие на шею и глаза Юры закатываюся. Он дёргается в предсмертной судороге и обмякает окончательно, пока Гром подаётся в бок и падает на пол, скребя по нему дрожащими пальцами. — Скорую сюда! Живо!! Кричит Федя, пока в помещение вбегает спецназ, наставляя оружие и подсвечивая себе путь маленьким фонариком с дула. Серёжа не может пошевелиться. Он уверен, что сейчас, даже если бы его заставили бежать куда-то, то он бы просто не смог. Уши закладывает от того, что он увидел настолько, что не слышно даже крика Игоря от ужаса, когда они видят тело Константина, упавшее рядом с задушенным напарником, и Федю, который пытается зажать его рану. Серёжа не слышит: его взгляд прикован к мужчине на полу, к уже, кажется, бездыханному его телу. И вокруг этого всего вновь возрастает шум. Голосов он не слышит, слов разобрать не может, только шум, шуршащий в ушах, но в комнате появляются ещё несколько людей, сильно толкнув в плечо. Они только на мгновение оборачиваются на них, просто не понимая, откуда здесь дети, а потом бегут к телам, что-то громко крича остальным, что с фонарями и оружием тут же появились рядом. Серёжа не понимает, что происходит, когда и его, и Игоря силком выводят прочь, держат за плечи какие-то незнакомые люди, все вокруг кричат так, что можно оглохнуть, но в его голове остаётся только осознание, что среди этих голосов он не слышит отца. И никогда больше не услышит, потому что того убили на задании. На глазах у Серёжи по его груди растекалось мерзкое кровяное пятно и он упал со стеклянным взглядом. Его отец, Константин Гром, единственный человек, который принял Серёжу и дал ему возможность жить был мёртв. Погиб сейчас на каком-то глупом задании, его больше нет, а они не смогли ему помочь. Никогда больше Серёжа с Игорем не услышат его голос, не почувствуют его руки, их никто не обнимет, а Серёжу снова сдадут в детский дом, потому что он снова никому не нужен, а единственный его человек погиб. Умер из-за.. Из-за чего? Серёжа не может сейчас думать. Крупные слёзы катятся по щекам, его бьёт дрожью, пока он цепляется пальцами за рукав куртки Игоря и старается прижаться к нему, а их обоих ведут прочь из здания к уже стоявшим полицейским машинам. Хочется кричать, рыдать от того, как всё несправедливо, но у детского мозга, да и психики, в целом просто не хватает сил, чтобы обработать всю эту ситуацию. Ему всё ещё не вериться в происходящее, он просто не может принять, что отец сейчас лежит там и больше никогда не встанет. Парень двигается будто в тумане, его сажают в какую-то машину, пока он сжимается в комочек и в этой темноте, в шуме и голосах, с ужасом понимает, что пальцы сжимают уже не куртку брата, а собственный рукав. Он оглядывается, потерянно и в страхе, будто его бросили, как котёнка на улице, оставили одного, но Игоря рядом уже нет.

***

Сбежал. Не смог почему-то по другому, оставил Серёжу, не послушался указаний дяди Феди, что хотел отвезти его и младшего ребенка домой... Сбежал, потому что было страшно, потому что был виноват и было стыдно. Папа мог отвлечься на них, мог, может, наоборот ещё успеть не попасть под пули, не маячили бы на фоне эти двое. Ещё и Серёжу потащил… Зачем? Зачем вообще нужны были эти деньги? Теперь эти бумажки, тяжёлым грузом лежащие в кармане, не имели никакого смысла, ведь отца больше не было. Медики только подъехали, когда его с Серёжей вели к машине, но до машины Игорь не дошёл, вырвался из рук одного из полицейских, рванув по дождю прочь. Дыхание выходило рваными вздохами, пока он просто бежал домой, не зная, куда идти ещё. Страшно. Хотелось в безопасность, в привычную атмосферу, даже если и знал, что дома, одному, будет куда хуже. Дрожащие руки отворяют дверь, где уже в прихожей, всё ещё не отдышавшись, промокший от дождя, он валится на колени, приникнув головой к стене и наконец дав волю слезам, что до этого просто не шли, а сейчас накатили волной. Плач срывается в крик и откровенные рыдания. Страшно. Страшно за то, что будет дальше, за то, что он не хотел слышать. Игорь гнётся к полу, заходясь в откровенной истерике, держа себя за рукава куртки, в которой был, просто заваливаясь набок у стены, жмуря глаза и желая их больше никогда не открывать.

***

Ужасная выдалась ночь. Не просто неспокойная, как часто говорили, когда случалось какое-то преступление и вся полиция не спала, а ужасная, потому что видеть, как тела друзей забирают какие-то люди было просто невыносимо. Настолько, что Федя снова чувствовал дым от сигареты в лёгких, дышал им и наблюдал, как одно тело упаковывают в чёрный непроницаемый мешок, а второе кладут в машину скорой помощи. От простого недоверия всей ситуации его выводит звонок жены, спустя час, как он послал машину с детьми к ней. Он не хотел думать, как они здесь оказались, что-то предпринимать или делать, в голове просто стоял белый шум и сделать он с этим ничего не мог. Всё это время просто стоял и курил, глядя в одну точку и чувствуя предательские слёзы, что скатываются к подбородку из уголков глаз. Только вот жена в трубку спрашивает о том, что произошло, а потому приходится говорить под её же слёзы на другом конце. Приходится слушать, что Серёжа её не слышит и не подпускает, что забился в угол в зале и плачет. А на вопрос об Игоре девушка только молчит пару секунд и сообщает, что Игоря здесь нет. Именно это заставляет Федю сейчас подниматься в квартиру Громов, чувствуя почти тошноту от собственной беспомощности и происходящего в целом. Ругаться бы хотел, кричать, плакать, только сам ведь не знал, что всё так обернётся, что Юра сможет поступить именно так. Дверь в квартиру открывает без усилий, сразу заходя и оглядываясь. — Игорь!! Почему-то был уверен, что тот здесь, иначе и быть не могло, раз парень сумел куда-то улизнуть. Он даже думать не хотел обо всем остальном, да и сил на это не было. Мальчик так и остался лежать в коридоре от бессилия, от слёз и подгибающихся рук, на которых он пытался подняться, ведь даже здесь, дома, в одиночестве, было невыносимо. Но у тёти Лены было бы не лучше, в этом он был уверен. Не смог бы в глаза брату смотреть, видеть, как ему тоже плохо.. А потом смотреть на дядю Федю, что непременно бы ругался. Спустя час сил уже совсем не осталось, он продолжал тихо плакать, сжимаясь в самый угол, где было холодно и сыро от влажной одежды. Он лежал, впиваясь короткими ногтями в кожу на ладонях, с силой, уже успев расчесать до содранной кожи, лишь бы немного заглушить душевную боль, свой же страх, просто ужас от происходящего. Даже сейчас, дрожащими от слез и бессилия руками, он впивается вновь, жмурясь и кажется даже не слыша, что кто-то пришел и звал его, хотя пришедший делал это довольно громко. В ушах звенело, но заметил это Игорь только сейчас. Федя оказывается рядом как только замечает сжавшегося и дрожащего парня. Твою мать... Он проходит, опускается на колени ближе к нему, только чтобы положить руки на плечи и помочь подняться, даже если тот просто безмолвной куклой позволял это делать с собой. Сразу же он прижимает парня ближе, просто и по-отечески, одну руку кладя на его ладони, чтобы тот не раздирал кожу в кровь, а за другую крепко прижимая его за затылок к себе. Когда руки ложатся на плечи, а после и вовсе заставляют подняться, прижимая к себе, мальчишка даже дёргается от испуга, не ожидав, что кто-то придёт, на мгновение замолкая, а после, когда не слышит ругани, плачет вновь, с силой цепляясь за дядю Федю. Он хотел бы что-то сказать, оправдаться или просто выразить то, что ему очень жаль, что грустно и больно, что он виноват, но с губ срывается только очередной судорожный всхлип. Плохо. А кому было хорошо, когда часть души у всех, незаменимо важный человек оттуда пропал? И исчез, скорее всего, навсегда. — Всё, Игорёк, всё.. Пошли. Нужно было идти домой. Даже если тот начнёт кричать, капризничать и рыдать, нужно было встать и идти, хотя ребёнок взять себя в руки навряд ли мог. Куда ему, тут у Феди то сил никаких нет, а он что-то от Игоря хочет. Но идти нужно, не бросать же его здесь? — Давай, надо идти. Несмотря на боль, жуткую и разрывающую, на слёзы и на дрожь, нужно было найти в себе силы и встать, а потом хрипло от слёз и еле слышно он всё-таки просит мальчика подняться. Руки паренька, до этого раздиравшие друг друга, вцепляются в куртку мужчины, утыкаясь лицом куда-то в ворот — Я не виноват... Тянет он надрывно, то ли оправдываясь действительно, то ли, наоборот, признавая свою причастность в событии. — Не виноват. Подтверждает Прокопенко, но привести парня в чувства не получается, тот только бессильно хватает ртом воздух и сжимает его куртку. Плохо. Как эти двое вообще там оказались, чёрт бы их побрал!? Ещё не хватало, чтобы у обоих крышу снесло от произошедшего, потерять одного человека ему уже хватило. Подняв Игоря на ноги, он сразу кладёт руки ему на плечи и слегка встряхивает, чтобы тот пришёл в себя и обратил на него внимание. — Игорь, Серёже плохо. Он тётю Лену не слушает, только плачет и кричит, не зная, где ты. Пошли, ему нужна помощь. Ужасной идеей было делать эмоции Игоря не такими важными, делать акцент на ком-то другом, но сейчас мужчина просто не мог иначе, ибо если Игорь не переключит своё внимание, то всё будет куда хуже, а ответственность за брата и любовь к нему могла сейчас пересилить всё, что угодно. Ребёнок всё ещё плачет, даже не надеясь успокоиться, ведь это не просто физическая рана или что-то обидное произошло, это смерть отца, которую он даже не успел до конца осознать. Но Фёдор Иванович его встряхивает, старается достучаться, говоря о Серёже, что ему тоже плохо. Его отвезли к тёте Лене, но это, естественно, не помогло, да и не могло помочь. И Игорь рад бы помочь, ведь не хотел, чтобы Серёжа страдал так же, но что он может? Да он сам в себя не пришёл, плачет, опустив голову. Не хотелось никуда идти, если честно, просто хотел чтобы ничего этого не было, чтобы Игоря никуда не тащили, ни о чем не просили, чтобы всё это было просто кошмарным сном. —.. Пойдём.. Требуются долгие пару минут, пока он утирает слезы, всхлипывает и рвано вздыхает, дрожа всем телом. Серёже правда нужно помочь.. Даже если самому плохо, даже если не знал, сможет ли он что-то сделать, но он просто должен. Да, так проще. Это позволяет слегка отключиться от реальности, ведь теперь это касалось не его, а только Серёжи, которого нужно скорее увидеть.

***

Умер. Его больше нет. Никогда больше Серёжа не услышит его голоса, не почувствует, как отец прижимает его к себе, защищая от всего мира, не сможет с ним поговорить, чтобы в очередной раз убедиться, что всё хорошо. Теперь он с красным пятном от пули прямо в сердце умер на задании, прямо на их глазах и, возможно, это они были виноваты, потому что просто отвлекли отца своим присутствием. Серёжа забился в угол, как только его привезли в квартиру. Он ужасно себя чувствовал от того, что в первые же секунды вырвался из рук тёти Лены, что убежал в комнату и забился там, сжимаясь настолько, насколько только мог, чтобы его никто больше не увидел, потому что защитить его теперь было некому. Серёжа плачет, громко и навзрыд, почти задыхаясь в своих рыданиях, ведь ему просто не хватало времени между вздохами, чтобы глотать такой нужный воздух. В груди болит, горло разодрано от крика, а он трясётся от того, что чувствует на своих плечах чужие руки. Не руки отца, не Игоря, не тёти Лены, не полицейских — эти были чёрные, когтистые и сжимающие его плечи до боли, заставляя просто безвыходно рыдать и биться в этой хватке, боясь даже открывать глаза, ведь знал, что увидит только золотой и дикий взгляд в ответ. Никого больше нет. Никто не придёт, его оставили здесь одного, даже Игорь пропал. Серёжа винил себя, кричал, он просто не заметил, как ткань куртки брата выскользнула из его пальцев, когда их вели к машине и он пропал, оставляя Серёжу в полном одиночестве, страхе и слезах. Он лепетал извинения, просил прощения у отца за то, что плачет и боится, за то, что так грубо обошёлся с тётей Леной, но просто не мог ничего сделать, сжимаясь в углу, лишь бы не слышать шелеста чёрных крыльев. Он один. Его оставили навсегда и больше совсем никто не придёт. — Серёж.. Тихо, почти хрипло от только что прошедшей истерики, зовёт Игорь, который только что бесшумно — а может, Серёжа просто не слышал — появился рядом. Прямо в куртке, потому что не было никакого смысла раздеваться, а Серёжу он нашёл сразу, было слышно, как он плакал. Сейчас он, кладя обе руки на плечи, садится рядом с младшим, тут же прижимая к себе. Он не мог ничего больше, не мог успокоить, поддержать или вообще что-то сказать. Просто звал, чтобы тот увидел, что Игорь здесь, что не оставил, даже если и сбежал часом ранее, просто испугавшись и решив, что убежать он сможет и от проблем. Но нет, проблемы никуда не денутся, как и эти чертовы деньги в кармане. Серёжа всё ещё не открывает глаза, когда кто-то, уже намного крепче, чем когтистые лапы до этого, прижимает его к себе, заставляя оторваться от холодной стены и прижаться ближе. Он кричит, испугавшись, что это не его брат, срываясь почти на вопль от отчаяния, да такой, что все соседи этой ночью явно не спали, но стоит ему услышать своё же имя родным и близким себе голосом, который прямо сейчас зовёт его, пускай и так разбито, он распахивает глаза и судорожно прижимается к притянувшему его брату. Только это не помогает, присутствие кого-то рядом заставляет заплакать ему в плечо ещё сильнее, хватая воздух ртом. Не один. Эта мысль приходит будто победно для внутреннего голоса, чьи руки, крылья и взгляд сразу пропадают, стоит в комнате только появится живому Игорю, который и сам, кажется, плакал. Серёжа переходит с криков на плач куда тише только через несколько минут. —.. Меня вернут обратно..! Отдадут туда... В детдом... Жалуется он, понимая, что поступает плохо, говорит ужасно эгоистичные вещи, но иначе просто не может, хватаясь руками за Игоря, будто боялся, что тот в любой момент мог снова пропасть и оставить его в жутком одиночестве. Да, у них умер отец, это было ужасно, Серёжа был готов разодрать грудь и кричать, насколько хватит сил, но жуткий страх вновь остаться в полном одиночестве и ужасе не давал даже нормально думать. И его ведь вернут. Никто больше за него не вступится. Отца, единственного человека, первого, кто посмотрел на него не как на сумасшедшего, больше не было и теперь защитить его никто не сможет, ведь даже Игорь всего часом ранее бросил его одного. За что..? Из-за чего...? Серёжа был в чём-то виноват..? Брат остаётся рядом всё это время, сам плача, но прижимая рыжего мальчика к себе, разделяя с ним эту боль и утрату. Обнимает его крепко, всхлипывает, но на слова, прозвучавшие через время так отчаянно и уверенно, отвечает сразу же: — Не сдадут, я не позволю. И говорит он это строго, уверенно, как бы не дрожал голос от слёз. Знал, что дядя Федя с тётей Леной не поступили бы так и сами, но успокоить Серёжу хотя бы этим был обязан. —.. Игорь, прости, прости меня, только не оставляй, пожалуйста, не бросай меня..!! Мальчишку, такого беззащитного сейчас, старается обнять только крепче, позволяя уткнуться себе в плечо и выплакаться, пытаясь быть для него примерным старшим, чтобы тот мог успокоиться и почувствовать хоть какую-то безопасность. Игорь сам виноват, никак не Серёжа. Только сделать с этим все равно ничего нельзя, эта вина останется с ними до конца их дней. — Не оставлю.. Шепчет ему в макушку, куда утыкается сам, жмуря глаза и стараясь хоть немного успокоиться. От слез становилось только хуже и больнее, дышать было всё тяжелее, а в груди кололо, не давая нормально дышать. Всю ночь в окнах старого здания больницы, с уже облезшей краской в некоторых местах, с покрошившимся кирпичом и тёмными стёклами, горел свет.