Королевская Лань

      Комната, которую они сняли, была невелика, но уютна — насколько вообще могло быть уютным место в захваченном врагом городе. Две узкие кровати с продавленными, но чистыми тюфяками, грубо сколоченный стол у окна, затянутого мутным, в свинцовых переплётах, стеклом, и маленький очаг в углу, в котором уже потрескивали пара поленьев, разожжённых расторопной служанкой. На столе стоял глиняный кувшин с водой и миска с чем-то, отдалённо напоминающим сушёные яблоки. Ленор скинула плащ и бросила его на кровать. Плечи ныли после долгой скачки, в висках глухо стучало, а перед глазами всё ещё стояло лицо Рейнхарда — осунувшееся, чужое, с тёмными тенями под глазами и холодной, почти враждебной настороженностью во взгляде. Она потёрла виски пальцами, пытаясь отогнать наваждение, но мысли упрямо возвращались к нему. К его наручу. К его голосу, который она узнала бы из тысячи. К тому, как дрогнула его рука, когда он увидел её. «Ты с ними. С Сибильском.» Слова жгли, как пощёчина. Она не знала, что произошло с ним за эти недели. Не знала, через что он прошёл, почему оказался здесь и почему носит герб Гримхольда на своём плаще. Но она знала другое: завтра, или через день, или через неделю — она получит ответы. Чего бы это ни стоило. В дверь негромко постучали. Три коротких удара — условный знак. — Войдите, — отозвалась Ленор, выпрямляясь и одёргивая мундир.       Дверь отворилась, и в комнату один за другим вошли трое стражников. Они успели снять дорожные плащи и теперь стояли в лёгких доспехах — кожаных нагрудниках с металлическими вставками, усиленных наплечниках, высоких сапогах. Оружие, как и положено, каждый оставил при себе. Тот, что со шрамом, держал в руках поднос — большой, деревянный, от которого исходил горячий, густой пар и запах, заставивший желудок Ленор немедленно напомнить о себе требовательным спазмом. Следом за ним вошёл второй стражник, неся четыре глиняные кружки и увесистый кувшин, из которого при каждом шаге выплёскивалась на доски пола густая, янтарная капля. Третий, самый молодой из отряда, замыкал процессию, придерживая под мышкой каравай тёмного хлеба и небольшой глиняный горшочек, из которого выглядывал край деревянной ложки. — Ужин, принцесса, — объявил стражник со шрамом, водружая поднос на стол. — Хозяин расщедрился. Говорит, за такую плату грех не накормить как следует. Ленор невольно усмехнулась. Несмотря на всё — на напряжение, на страх, на встречу, перевернувшую душу, — её тело требовало своего. Она была голодна. Зверски голодна. И от запаха, наполнившего комнату, у неё закружилась голова сильнее, чем от усталости. Они расселись вокруг стола. Мест было маловато — одному из стражников пришлось придвинуть к стене низкий табурет, а самый молодой и вовсе устроился прямо на полу, скрестив ноги и привалившись спиной к ножке кровати. Но никто не жаловался. Все четверо слишком устали, чтобы думать об удобствах. Ленор пододвинула к себе одну из глиняных мисок. Внутри, исходя паром и ароматом, булькало мясное рагу — густое, наваристое, с крупными кусками тёмного мяса, разваренными до мягкости корнеплодами и чем-то, отдалённо напоминающим дикие грибы. Сверху плавали островки растопленного жира и тёмные вкрапления каких-то трав — тимьяна, кажется, и ещё чего-то, более острого, щекочущего ноздри. Рядом с миской лежал ломоть хлеба — грубого, плотного, с хрустящей тёмной коркой и пористым мякишем, ещё хранившим тепло печи, из которой его вынули, судя по всему, совсем недавно. Она зачерпнула ложкой рагу — гуща мягко поддалась, обнажая кусок мяса, от которого при нажатии отделились нежные волокна, — и отправила в рот. Вкус оказался именно таким, как она ожидала: насыщенным, плотным, чуть сладковатым от долго томившихся кореньев и с лёгкой, приятной горчинкой от трав. Мясо таяло на языке, растекалось теплом по пищеводу, и она только теперь осознала, насколько проголодалась за этот бесконечный день. Стражники тоже молча ели. Только стук ложек о глиняные миски и редкое довольное хмыканье нарушали тишину. Тот, что со шрамом, разрезал хлеб широким ножом на четыре неровные, но щедрые краюхи и раздал каждому. Самый молодой, сидящий на полу, макал хлеб прямо в горшочек и жевал, блаженно жмурясь, как кот, дорвавшийся до сметаны. Густой эль из кувшина разлили по кружкам — пенный, тёмный, чуть горьковатый, но холодный, удивительно холодный для такого захолустного трактира. Видно, хозяин держал бочонок в погребе на льду. Ленор выпила первый глоток, ощутив, как прохлада скользит по горлу, смывая дорожную пыль и усталость. Отставила кружку, вытерла губы тыльной стороной ладони и обвела взглядом своих спутников. — Нужно обсудить, что мы будем делать дальше, — произнесла она, и её голос прозвучал неожиданно твёрдо в этом маленьком, пропахшем дымом и едой помещении. Стражники переглянулись. Тот, что со шрамом, первым отложил ложку и выпрямился на табурете, опершись локтями о колени. Он был самым старшим в отряде — не только по возрасту, но и по опыту, и Ленор это чувствовала. Остальные двое, казалось, ждали его слова, прежде чем высказаться самим. — Принцесса, — начал он спокойно, глядя на неё своими выцветшими, внимательными глазами, — прежде чем мы начнём обсуждать разведку, я хочу прояснить одну вещь. Тот человек в зале. Ты его знаешь. Это был не вопрос. Ленор на мгновение замерла, но тут же овладела собой. Она ожидала этого разговора. — Да, — ответила она ровно. — Это Рейнхард. Мой лучший друг. Мы выросли вместе. Он был со мной в битве за Вальдмарр. Прикрывал меня, когда я шла на предводителя Гримхольда. Я считала его погибшим. Стражники снова переглянулись. Молодой, сидящий на полу, перестал жевать. Третий из отряда — молчаливый, широкоплечий мужчина с квадратной челюстью и вечно хмурыми бровями, — издал неопределённый звук, похожий на хмыканье. — И теперь он служит Гримхольду, — констатировал стражник со шрамом. Ленор сжала кружку сильнее, чем следовало. — Я не знаю, почему. Не знаю, что с ним случилось после битвы. Но я намерена это выяснить. — А если он нас сдаст? — спросил молодой, поднимая на неё обеспокоенные глаза. — Если он сейчас уже доложил коменданту, что в городе чужаки? — Он не сдаст, — резко ответила Ленор, и в её голосе прозвенела та самая непоколебимая уверенность, которая заставляла солдат на плацу опускать оружие. — Он не предатель. Что бы вы ни думали. Я знаю его. Если он служит Селине — у него есть на то причина. Но он не из тех, кто сдаёт друзей врагу. В комнате повисла тишина. Слышно было только, как за окном, в вечернем воздухе, прокричала какая-то ночная птица — одинокий, тоскливый звук, тут же поглощённый тишиной спящего города. — Хорошо, — произнёс наконец стражник со шрамом. — Допустим. Тогда что дальше? У нас есть задача. Её величество Анна ждёт от нас разведывательных данных: численность гарнизонов, расположение постов, состояние дорог и мостов, настроения местного населения. Мы не можем просто сидеть здесь и ждать. Ленор кивнула. Она допила эль, отставила кружку и подалась вперёд, кладя локти на стол. Свет от масляной лампы, стоящей в центре стола, падал на её лицо, делая черты резче, суровее, старше её лет. — Мы разделимся, — сказала она твёрдо. — Город — это только начало. За его стенами лежит всё королевство. Деревни, которые снабжают гарнизоны провизией. Дороги, по которым ходят обозы с оружием и фуражом. Старые форты, которые Селина могла занять под опорные пункты. Нам нужно узнать всё. Она сделала паузу, собираясь с мыслями, затем продолжила, уже спокойнее и расчётливее: — Завтра с рассветом я беру на себя город. Я знаю эти улицы, даже если они изменились. Знаю, куда можно пройти незамеченной, где спрятаться, кого расспросить. Мне нужно понять, сколько здесь солдат Гримхольда, где расположены их казармы, кто комендант и насколько жёстко он держит город. Кроме того… — она запнулась, но тут же взяла себя в руки, — …кроме того, здесь Рейн. Я должна с ним поговорить. Наедине. Стражник со шрамом внимательно посмотрел на неё, но спорить не стал. — А мы? — спросил он. Ленор перевела взгляд на него, затем на остальных. — Вы двое, — она указала на широкоплечего и молодого, — возьмёте коней и завтра же отправитесь на юг вдоль старого тракта. Я помню карту: там должно быть три деревни — Браенхольм, Мельничий Дол и Овечий Брод. Они снабжают гарнизоны зерном и мясом. Узнайте, что там. Сколько солдат стоит в каждой, как часто проходят обозы, есть ли у населения оружие и готовы ли они… — она помедлила, подбирая слова, — …оказать сопротивление, если понадобится. Молодой стражник выпрямился, в его глазах блеснул азарт. Широкоплечий, напротив, остался всё так же невозмутим, но кивнул — коротко, по-военному, давая понять, что приказ принят. — А ты, — Ленор повернулась к стражнику со шрамом, — ты поедешь со мной. Я не смогу ходить по городу одна. Слишком опасно. Ты будешь моей тенью. Он едва заметно усмехнулся — впервые за весь вечер, — и кивнул. — Как прикажешь, принцесса. Ленор развернула на столе кусок чистого холста, заменявшего карту, и пальцем обвела примерное расположение улиц, ворот и ключевых точек — всё, что помнила по старым планам и собственным воспоминаниям о городе. Она говорила быстро, но чётко, не теряя нити. Глаза её горели тем самым огнём, который стражники уже успели узнать — огнём человека, который знает, зачем живёт, и не боится умереть за это. — Мы встретимся через два дня, — подвела она итог. — Здесь, в этом же трактире. К тому времени у каждого из нас должно быть достаточно сведений, чтобы отправить гонца в Сибильск с первым отчётом. Если кто-то не вернётся к сроку — остальные не ждут. Уходят немедленно и передают королеве всё, что успели узнать. Это ясно? Трое стражников переглянулись. Затем, почти синхронно, они ударили правыми кулаками по левой стороне груди — туда, где под кожаными нагрудниками бились сердца, — и склонили головы. Это был старый воинский жест, принятый в Сибильске, означающий не просто подчинение приказу, но клятву верности. Ленор видела его впервые в жизни, но поняла без слов. — Ясно, принцесса, — сказал стражник со шрамом за всех троих. Ленор кивнула, и напряжение, державшее её последние часы, немного отпустило. Она снова взяла ложку, зачерпнула остывшее, но всё ещё вкусное рагу, и отправила в рот. Остальные последовали её примеру. Разговор перетёк в более спокойное русло — обсуждали детали: где лучше пересечь городскую стену незамеченными, какие пароли используют патрули, как отличить солдата Гримхольда от наёмника. Делились наблюдениями, сделанными по дороге. Спорили, соглашались, уточняли. А за окном медленно, неумолимо сгущалась ночь — первая ночь Ленор на земле её утраченного королевства. Где-то внизу, в общем зале, всё ещё сидел человек, которого она считала погибшим. Где-то далеко, на севере, в замке из белого камня, королева Анна смотрела в окно на звёзды и думала о ней. А где-то в тёмных лесах, окружающих город, прятались ответы — те самые, ради которых они проделали этот путь. И завтра они начнут их искать.       Ленор проснулась задолго до рассвета, когда за окном ещё стояла та особенная, густая тишина, какая бывает только в предутренние часы — ни птичьего пения, ни скрипа телег, ни отдалённых голосов. Город ещё спал, укрытый темнотой, как старым, потрёпанным одеялом, и только где-то вдалеке, над цитаделью, мерно бил колокол стража отбивала время. Она села на кровати, свесив босые ноги на холодные доски пола, и несколько мгновений просто сидела неподвижно, приходя в себя. Мышцы ныли после вчерашней скачки, в висках ещё глухо отдавалась усталость, но голова была ясной. Удивительно ясной, если учесть всё, что обрушилось на неё накануне. Встреча с Рейнхардом. Его глаза затравленные, чужие. Его слова, брошенные как обвинение: «Ты с ними. С Сибильском». Герб Гримхольда на его плаще. Всё это до сих пор не укладывалось в голове и, наверное, не уложится ещё долго. Но сейчас было не время для рефлексии. Она здесь не для того, чтобы разбираться в старых ранах. Она здесь для дела.       Ленор встала, разминая затёкшие плечи, и первым делом подошла к маленькому умывальнику в углу комнаты: грубой глиняной чаше, прикреплённой к стене, над которой висел небольшой медный кувшин с водой. Вода была ледяной, видно, слуги набирали её из колодца ещё с вечера. Ленор налила немного в ладонь, плеснула в лицо и резко выдохнула, когда холод обжёг кожу. Это помогло. Сонливость отступила окончательно. Она умылась тщательно, не торопясь, смывая с лица дорожную пыль и остатки усталости. Затем, достав из седельной сумки небольшой кусок серого мыла с вкраплениями сушёной лаванды, подарок Анны, о котором королева упомянула мельком, словно это была безделица, — растёрла его между ладонями, взбивая лёгкую пену, и прошлась по шее, плечам, рукам. Запах лаванды, тонкий и чистый, на мгновение перенёс её в замок Сибильска, в высокую комнату с камином, где Анна сидела у её постели и читала вслух какие-то старые торговые отчёты, просто чтобы она не чувствовала себя одинокой. Ленор тряхнула головой, отгоняя воспоминание. Не время.       Одевалась она с той же тщательностью, с какой воин надевает доспехи перед боем. Каждая деталь имела значение. Свежая льняная рубаха — грубоватая, но чистая, взятая из припасов, которые им выделили в замке. Поверх неё — тот самый мундир с гербом королевской лани, который она уже начала воспринимать как свой собственный. Тёмно-зелёная ткань легла по фигуре, серебряная лань блеснула в утреннем полумраке, рапира на груди напомнила о той, что осталась далеко на севере и, без сомнения, сейчас тоже не спала, глядя на карты и думая о ней. Ленор поправила воротник, одёрнула рукава, проверила, как сидят застёжки. Затем настал черёд обуви: высокие сапоги из мягкой, но прочной кожи, которые она натёрла жиром ещё вчера вечером, чтобы не скрипели и не промокали. Она затянула ремешки туго, но не слишком — так, чтобы можно было бежать, если понадобится, но, чтобы нога не болталась. Каждое движение было выверенным, привычным, почти ритуальным. Волосы она убрала в тугой, низкий пучок, заколов его парой простых деревянных шпилек. Никаких украшений. Ничего блестящего. Всё должно быть скромно, незаметно так, как и подобает оруженосцу, за которого она себя выдаёт. Сверху дорожный плащ тёмного, неприметного цвета, с капюшоном, который можно в любой момент накинуть на голову, скрывая лицо.       Последним она взяла меч. Вынула из ножен, проверила клинок — чистый, без зазубрин, смазанный тонким слоем масла. Провела пальцем по лезвию, ощущая его холодную, безупречную остроту. Затем вложила обратно в ножны и закрепила на поясе — слева, так, чтобы рукоять находилась ровно там, где её ладонь привыкла её находить. Движение было автоматическим, отточенным тысячами повторений. Она бросила взгляд на вторую кровать. Стражник со шрамом спал, завернувшись в плащ, лицом к стене. Дышал ровно, глубоко. Ленор не стала его будить — он заслужил отдых. Вместо этого она бесшумно выскользнула за дверь и спустилась по узкой, скрипучей лестнице в общий зал. Внизу было тихо и сумрачно. Утренний свет только-только начинал пробиваться сквозь мутные окна, ложась на дощатый пол длинными, бледными полосами. Очаг ещё не разожгли, и в воздухе стоял холодок — тот самый, предрассветный, который забирается под одежду и напоминает, что зима, даже здесь, на юге, ещё не собирается сдавать позиции. В дальнем углу служанка — совсем молоденькая девушка в застиранном переднике — протирала столы сонными, механическими движениями. У стойки хозяин пересчитывал что-то в толстой, засаленной книге, шевеля губами и время от времени макая перо в чернильницу. И у окна стоял он. Рейнхард.       Ленор замерла на последней ступени лестницы. На мгновение ей показалось, что она всё ещё спит. Он стоял спиной к ней, глядя в окно на пустую, ещё не проснувшуюся улицу. Но теперь он был не в том мятом плаще, в котором она видела его вчера. Теперь он был в полном боевом облачении Гримхольда. Латы — тёмная, почти чёрная сталь, отполированная до холодного, хищного блеска, — плотно облегали его торс и плечи. На нагруднике, прямо над сердцем, был выгравирован серебряный волк — герб Селины, — и в утреннем полумраке он казался живым, готовым сорваться с металла и вцепиться в горло. Наплечники были украшены тонкой серебряной насечкой — узором, напоминающим бегущие по небу тучи. Наручи, те самые, которые она узнала вчера, теперь были частью цельного доспеха, и на левом, у запястья, темнело небольшое пятно — то ли копоть, то ли запёкшаяся кровь, которую так и не удалось оттереть. Плащ — тёмно-бордовый, с вышитым на спине гербом, — тяжёлыми складками спадал с плеч до самого пола. Он выглядел как враг. Как чужой. Как один из тех, кого она убивала на холме, прорубаясь к предводителю. И от этого зрелища внутри у неё всё сжалось в тугой, болезненный ком.       Рейнхард стоял неподвижно, глядя в окно. Его шлем — массивный, с узкой прорезью для глаз, увенчанный гребнем из конского волоса, — лежал на подоконнике рядом с его рукой. Без шлема его лицо казалось ещё более усталым, чем вчера. Челюсти были плотно сжаты, брови нахмурены, а взгляд — устремлённый куда-то вдаль, на пустую улицу, — казался тяжёлым, мрачным, полным невесёлых мыслей. Он напоминал человека, который долго нёс на плечах груз, не предназначенный для одного, и почти сломался под его тяжестью, но продолжает идти — просто потому, что не умеет останавливаться. Ленор шагнула в зал. Половица под её сапогом предательски скрипнула, и этот звук в тишине раннего утра прозвучал неожиданно громко, почти как выстрел. Рейнхард обернулся.       Их взгляды встретились. На одно долгое, бесконечное мгновение между ними повисло всё, что осталось недосказанным со вчерашнего вечера: боль, обида, недоверие, страх друг за друга и — где-то глубоко, под всем этим, — та старая, нерушимая связь, которая не рвётся ни войной, ни предательством, ни временем. А потом его лицо изменилось. Хмурые складки на лбу разгладились. Сжатые челюсти расслабились. Плечи, ещё секунду назад напряжённые и поднятые, словно он ожидал удара, опустились. Он выдохнул — долго, медленно, с каким-то почти физическим облегчением. И в его глазах, впервые за всё время, мелькнуло что-то знакомое. Что-то от того Рейнхарда, которого она знала всю свою жизнь. Того, который смеялся над её промахами в стрельбе и ворчал, когда она тащила его в очередную безумную авантюру. Он шагнул ей навстречу. Латы негромко звякнули при движении — глухой, металлический звук, эхом отозвавшийся от низкого потолка. — Ты рано встаёшь, — произнёс он вместо приветствия. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый со сна, но уже не такой чужой, как вчера. — Ты тоже, судя по всему, — ответила Ленор, останавливаясь в нескольких шагах от него. Она скрестила руки на груди и окинула его долгим, оценивающим взглядом — от гребня на шлеме до носков сапог. — Красивая форма. Тебе идёт чёрный. Хотя серебро на плаще я бы заменила на что-нибудь менее… волчье. Рейнхард поморщился, как от зубной боли. — Ленор… — И давно ты служишь Селине? — перебила она, и в её голосе прорезалась та самая сталь, которую она так старательно глушила в себе последние дни. — Давно носишь её знак? Присягнул ей на верность? Целовал край её плаща, как положено? Он вздрогнул. На его лице промелькнула тень — не гнева, нет. Скорее, глубокой, застарелой боли, которую он пытался спрятать и не мог. — Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Так объясни. Он помолчал, глядя куда-то в сторону, на пустые столы и холодный очаг. Потом снова поднял на неё глаза. И на этот раз в них не было ни враждебности, ни затравленности. Только усталость и странная, почти молящая твёрдость. — Не здесь, — сказал он, чуть понижая голос. — Здесь слишком много ушей. Даже в такой ранний час.       Ленор проследила за его взглядом. Служанка, протирающая столы, хоть и делала вид, что занята своим делом, явно косилась в их сторону с плохо скрываемым любопытством. Хозяин за стойкой, казалось, уткнулся в книгу, но его пальцы, держащие перо, замерли — он тоже слушал. Ленор едва заметно кивнула, давая понять, что принимает его условия. Рейнхард жестом пригласил её сесть за самый дальний стол — тот самый, где он сидел вчера, в тени массивной балки, скрытый от посторонних глаз. Они сели друг напротив друга. Свет из окна падал на стол между ними, освещая пылинки, медленно кружащиеся в холодном утреннем воздухе. — Я не предавал тебя, — начал Рейнхард без предисловий. Его голос звучал глухо, но твёрдо. — Ни тогда, на холме. Ни сейчас. Всё, что я делал после той битвы, я делал, чтобы выжить и чтобы… чтобы остаться рядом с тем, что важно. — Ты носишь герб Гримхольда, — возразила Ленор, но её голос стал мягче. — Это не выглядит как «остаться рядом с тем, что важно». — Я носился с этим гербом по полю боя, когда ты ушла на холм, — резко ответил он, и в его голосе мелькнула искра прежнего, живого огня. — Меня взяли в плен через час после того, как ты скрылась из виду. Я был ранен, истекал кровью и не мог держать меч. Двоих я убил, третьего ранил, но их было слишком много. Они могли добить меня на месте, но не стали. Кому-то из командиров Селины показалось, что я могу быть полезен. Меня выходили, залатали, поставили в строй. Сказали: «Служи — или умрёшь». И я выбрал первое.       Он замолчал на мгновение, переводя дыхание. Ленор молча слушала, не перебивая. Её лицо оставалось спокойным, но пальцы, сцепленные в замок на столе, побелели от напряжения. — Я думал, ты мертва, Ленор, — продолжил он тихо. — Я видел, как ты упала. Видел, как вражеский командир рухнул рядом с тобой. Я был уверен, что вы убили друг друга. И когда мне предложили служить… я согласился не потому, что предал тебя или Вальдмарр. Я согласился, потому что думал, что больше нечего защищать. Что все, кого я любил, уже мертвы. Ленор долго смотрела на него. В зале было тихо, только где-то за стойкой тихо звякнула посуда, да на улице прокричал первый петух — хриплый, надрывный, словно и он не верил в наступление нового дня. — Я тоже думала, что ты мёртв, — сказала она наконец. Её голос дрогнул, но она справилась с собой. — Каждый день. Каждую ночь. Я винила себя за то, что оставила тебя там. — Ты сделала то, что должна была, — ответил он. — Ты убила его. Ты выиграла время. Ты дала Вальдмарру шанс. То, что случилось потом, — это не твоя вина. Они замолчали. Тишина между ними теперь была иной — не враждебной, а задумчивой, почти мирной. Как будто первые, самые острые осколки обиды были наконец вытащены из раны, и теперь она могла начать заживать. — Ты сказал, что хотел остаться рядом с тем, что важно, — нарушила молчание Ленор. — Что ты имел в виду? Рейнхард поднял на неё глаза. Теперь в них горел тот самый огонь, который она помнила с детства, — огонь человека, принявшего решение и готового идти до конца. — Вальдмарр, — сказал он просто. — Даже захваченный. Даже под пятой Селины. Это всё ещё наша земля. И пока я в её армии, я знаю, что здесь происходит. Я слышу разговоры в казармах. Вижу, куда отправляют войска, какие гарнизоны усиливают, а какие ослабляют. Я ждал момента. Ждал шанса, чтобы это знание пригодилось. И теперь, когда ты здесь… — он чуть подался вперёд, голос его стал быстрее, тише, напряжённее, — теперь у нас есть шанс. Ленор нахмурилась. — О чём ты? Рейнхард оглянулся через плечо быстро, профессионально, словно проверяя, нет ли поблизости лишних ушей. Затем снова повернулся к ней и заговорил почти шёпотом: — Через три дня в замке намечается бал. Селина устраивает его в честь своей победы — день взятия столицы Вальдмарра, так она это называет. Она хочет, чтобы было пышно, шумно, с танцами, музыкой и реками вина. Говорят, она даже пригласила кого-то из соседних баронов, чтобы те видели её величие и трепетали. А ещё говорят, — он сделал паузу, и его глаза блеснули опасным, почти хищным блеском, — что ради такого случая она стянет в замок почти всю городскую стражу. Для парада. Для охраны гостей. Для того, чтобы всё выглядело внушительно. Это значит, что городской патруль будет ослаблен до предела. Посты снимут. Часовых переведут. На улицах останется минимум людей. Ленор слушала, не сводя с него глаз. Внутри у неё, где-то глубоко, начинало разгораться то самое чувство, которое она уже почти забыла за время болезни и вынужденного бездействия в замке Анны. Азарт. Предвкушение боя. Жажда действия. — Ты уверен? — спросила она тихо. — Абсолютно, — ответил Рейнхард. — Я своими ушами слышал приказ коменданта. Они уже начали перебрасывать людей из городских казарм в замок. В городе останется едва ли треть от обычного гарнизона. И большая часть этих оставшихся будет пьяна — комендант распорядился выдать каждой казарме по бочонку эля «в честь праздника». Они будут праздновать, а не охранять.       Ленор медленно выдохнула. Перед её мысленным взором уже разворачивались картины — одна за другой. Замок. Ослабленная стража. Пьяные солдаты в городе. Коридоры, которые она знает с детства, — не этот конкретный замок в провинциальном городе, но все замки Вальдмарра строились по схожему плану. Она знала, где находятся чёрные ходы. Знала, где расположены покои для слуг, где проходят галереи для прислуги, где можно спрятаться, если поднимется тревога. — Я хочу проникнуть в замок, — произнесла она медленно, словно пробуя слова на вкус. — Во время бала. Если охрана ослаблена, если все будут заняты танцами и вином, это лучший момент. Я смогу попасть внутрь, найти документы, карты — всё, что поможет понять, сколько у Селины людей, где они расположены и что она планирует дальше. Рейнхард кивнул. Но в его глазах мелькнула тень сомнения. — Это опасно, — сказал он. — Даже с ослабленной охраной. Замок — это не городская улица. Там на каждом углу стража, и они знают друг друга в лицо. Ты — чужая. Тебя заметят. — Поэтому ты мне поможешь, — сказала Ленор, глядя ему прямо в глаза. — Ты знаешь замок. Ты знаешь, где расставлены посты, где проходят патрули, где можно пройти незамеченным. Ты проведёшь меня внутрь. Это был не вопрос. Рейнхард несколько секунд смотрел на неё, а затем — впервые за всё время — улыбнулся. Это была та самая улыбка, которую она помнила: чуть кривоватая, насмешливая, с искрой веселья, которую не могли погасить ни война, ни плен, ни доспехи с чужим гербом. — Ты ни капли не изменилась, — сказал он. — Всё такая же безрассудная. — В хорошей компании я становлюсь ещё хуже. — Знаю. Именно этого и боюсь. Он коротко, глухо рассмеялся — звук, больше похожий на выдох, — и потёр переносицу. Затем посерьёзнел. — Хорошо. Я помогу. Но у меня есть условия. — Какие? — Ты не идёшь одна. Твои сибильские стражники — я видел их вчера. Они выглядят как люди, которые умеют держать меч и не задавать лишних вопросов. Пусть хотя бы один из них будет с тобой, прикрывая спину. Ты больше не можешь позволить себе сражаться в одиночку. Мы это уже проходили — и чем это кончилось, ты помнишь. Ленор не стала спорить. Он был прав. — Согласна, — сказала она. — Один из них пойдёт со мной. Двое других будут ждать снаружи, на случай, если понадобится отход. Рейнхард кивнул. — Второе условие, — продолжил он, и его голос стал жёстче. — Если дело дойдёт до боя, ты не лезешь в самое пекло. Ты — принцесса Вальдмарра, а не камикадзе. Если начнётся заварушка, ты отступаешь к выходу, а я прикрываю. — Рейн… — Это не обсуждается, — перебил он. — Я потерял тебя один раз. Второго раза я не переживу. Если ты умрёшь — всё, что я делал всё это время, лишится смысла. Поняла?       Ленор долго смотрела на него. На его лицо — похудевшее, осунувшееся, со свежим шрамом на скуле и тёмными тенями под глазами. На чужие латы, которые он носил, чтобы выжить. На его пальцы, сжимающие край стола так сильно, что костяшки побелели. И она поняла: он говорит правду. Всё это время — в плену, в казармах, под чужим флагом — он жил только ради одного. Ради неё. Ради Вальдмарра. Ради шанса всё исправить. — Поняла, — тихо сказала она. — Обещаю. Никакого геройства. Он выдохнул — долго, медленно, словно сбрасывая с плеч груз, который нёс неделями. — Тогда слушай дальше, — сказал он. — Бал начнётся за два часа до заката. К этому времени большая часть стражи будет либо в замке, либо пьяна до беспамятства. Я составлю тебе карту чёрных ходов и галерей для прислуги — на память, зарисую, что смогу. Ты изучишь её до бала. Мы встретимся здесь, в трактире, за час до начала праздника. Я проведу тебя через задние ворота — там стоит охрана, но я знаю пароль на этот день. Дальше — через кухню. По служебной лестнице наверх, в крыло, где находятся жилые покои Селины и её кабинет. Там, скорее всего, будут документы. Военные планы. Переписка. То, ради чего ты здесь. Ленор внимательно слушала, запоминая каждое слово. Её разум, привыкший к тактическому мышлению, уже выстраивал маршрут, прикидывал варианты, искал слабые места. — А если в кабинете будет охрана? — спросила она. — Не будет, — уверенно ответил Рейнхард. — Селина не доверяет никому. Она не пускает стражу в свои покои. Говорит, что мечи и латы оскорбляют её эстетический вкус. В крыле, где она живёт, стоят только двое часовых — у входа на лестницу. Во время бала один из них наверняка будет спускаться вниз, в зал, «посмотреть на танцы». Я прослежу, чтобы так и случилось. — Ты можешь попасться. — Могу. Но я готов рискнуть. — Он пожал плечами, и латы снова звякнули — металлический, холодный звук. — Я и так уже рискую каждый день. Лучше рисковать ради дела, чем ради того, чтобы подавать вино Селине и делать вид, что меня всё устраивает. Ленор вгляделась в его лицо. В нём больше не было колебаний. Только решимость — та самая, которую она видела на холме, когда он приказал ей идти вперёд, а сам остался прикрывать спину. — Хорошо, — сказала она. — Через три дня. Бал. Я буду готова. Рейнхард кивнул и поднялся из-за стола. Латы снова звякнули, плащ тяжёлой волной качнулся за его спиной. Он взял шлем с подоконника, надел его, и лицо скрылось за узкой прорезью забрала. Теперь он снова выглядел как солдат Гримхольда — безликий, холодный, чужой. Но Ленор знала, кто скрывается под этим шлемом. — Будь осторожна, — сказал он глухо, уже отворачиваясь. — Здесь повсюду глаза. И уши. Не доверяй никому, кроме своих. — Ты тоже, — ответила она. — Береги себя, Рейн. Он остановился у двери, взялся за ручку, но обернулся через плечо. — Ленор. — Да? — Я рад, что ты жива.       И, не дожидаясь ответа, толкнул дверь и вышел в серый, прохладный утренний свет. Дверь закрылась за ним с глухим стуком, и в зале снова стало тихо. Только потрескивали дрова в очаге, который наконец разожгла служанка, да где-то на улице прогрохотала одинокая телега. Ленор ещё несколько мгновений сидела неподвижно, глядя на дверь. Затем глубоко вздохнула, поднялась и направилась к лестнице. Нужно было разбудить стражников, рассказать им о плане, начать подготовку. Впереди было три дня. Три дня, чтобы всё продумать, всё предусмотреть, всё рассчитать. А потом — бал. И замок. И шанс, который выпадает раз в жизни. И она не собиралась его упускать.