Королевская Лань

      Три дня пролетели быстро — быстрее, чем Ленор ожидала, и одновременно медленнее, чем ей хотелось бы. Дни уходили на подготовку: изучение карты чёрных ходов, которую Рейнхард, сдержав слово, передал ей через неприметного мальчишку-посыльного на второй день, заучивание паролей, отработку маршрута с тем из стражников, что вызвался идти с ней — молчаливым, широкоплечим воином с квадратной челюстью, который, как выяснилось, умел двигаться бесшумно, несмотря на свои габариты, и имел опыт подобных вылазок в прошлом. Ночи уходили на короткий, тревожный сон, полный обрывочных сновидений: ей снился замок, горящий в закатных лучах, снилась Анна, стоящая у окна и глядящая на север, снился Рейнхард, снимающий шлем и оказывающийся совсем не Рейнхардом, а кем-то другим, чужим и страшным.

И вот третий день настал.

      Утро выдалось ясным и холодным. Солнце ещё только поднималось над черепичными крышами города, окрашивая небо в бледные, размытые тона — розовый, золотистый, серо-голубой, когда Ленор выскользнула из трактира одна, накинув на голову глубокий капюшон. Стражники знали, куда она направляется, и не стали спорить: лавка портного, о которой разузнал молодой стражник, находилась в двух кварталах от «Лисьего угла», в переулке, стиснутом между булочной и мастерской кожевника, и идти туда было недалеко. Город, постепенно просыпавшийся после ночи, ещё не знал, что сегодня вечером в замке состоится бал. Вернее, не так: город уже знал — слухи о грядущем празднике ползли по улицам, как дым от осенних костров, медленно и неотвратимо, но утренние улицы ещё сохраняли обыденность. Торговцы открывали ставни лавок. Служанки спешили к колодцам с вёдрами. Пекарь выставлял на витрину первые, ещё горячие караваи, от которых поднимался густой, сладковатый пар. И среди этой обыденности Ленор проскользнула к маленькой, неприметной лавке, над входом в которую висела вывеска в виде деревянной иглы с продетой в ушко золотистой нитью.       Внутри пахло новой тканью, ещё не ношеной, хранящей запах красителей и далёких мастерских, и сушёной лавандой, которую хозяин, низенький, суетливый мужчина с лысиной и вечно прищуренными глазами, раскладывал по полкам для защиты от моли. Ленор провела в лавке около часа. Она перемерила несколько мундиров — тёмно-синий с серебряным шитьём (слишком вызывающе), чёрный с алыми вставками (слишком похоже на Гримхольд), тёмно-зелёный с золотом (слишком напоминало о доме, а сейчас это было опасно). В конце концов она остановилась на том, что хозяин назвал «праздничным офицерским комплектом»: мундир глубокого, насыщенного тёмно-синего цвета, почти чёрного при скудном освещении, но с благородным, едва уловимым отливом в глубокую синеву при дневном свете. Ткань была плотной, добротной — такую носят не парадные щёголи, а офицеры, привыкшие и к седлу, и к маршу, и к бою, но при этом достаточно нарядной, чтобы не выделяться среди приглашённых на бал. Воротник-стойка был расшит тонкой серебряной нитью простой, геометрический узор, без гербов и символов, который нельзя было приписать ни одному королевству. На плечах аккуратные, ненавязчивые эполеты, тоже серебряные, но без знаков различия, которые могли бы выдать её истинное звание или принадлежность. Пуговицы матовые, тёмного металла, не бросающиеся в глаза. Мундир сидел идеально: хозяин, оказавшийся на удивление искусным мастером, подогнал его по фигуре за каких-то двадцать минут, пока Ленор ждала за ширмой, прислушиваясь к стуку иглы и тихому бормотанию портного.       К мундиру она подобрала простые, но качественные брюки тёмно-серые, почти чёрные, заправленные в те же высокие сапоги, которые она носила всю последнюю неделю и которые успели принять форму её ног. Сапоги она начистила до блеска ещё с утра, и теперь они тускло отсвечивали в полумраке лавки. Никаких плащей поверх мундира, вечер обещал быть тёплым, да и плащ только мешал бы двигаться, если бы дело дошло до схватки. Впрочем, Ленор надеялась, что до схватки не дойдёт. Она надеялась, но была готова к обратному. Последним штрихом стала тонкая, почти невидимая кожаная перевязь, надетая под мундир, наискосок через грудь. К ней она пристегнула ножны — лёгкие, без украшений, из тёмной, потертой кожи, так, чтобы они оказались на левом боку, в точности там, где её ладонь привыкла находить рукоять. Меч вошёл в ножны с тихим, вкрадчивым шелестом стали о кожу. Ленор одёрнула мундир, расправила воротник, провела ладонью по волосам, они были убраны в тугой, аккуратный узел на затылке, заколотый всё теми же простыми деревянными шпильками, и бросила короткий взгляд в мутноватое зеркало, висевшее в углу лавки. Из отражения на неё смотрела незнакомка. Нет, не незнакомка, она узнавала свои глаза, свои скулы, свою линию подбородка, но что-то в этом отражении было другое. Перед ней стоял офицер без знаков различия, без герба, без имени. Человек, который мог бы быть кем угодно — гостем с севера, наёмником в отставке, младшим дворянином из какого-нибудь захудалого баронства, и который при этом излучал спокойную, сдержанную опасность. Она поправила манжеты, одёрнула рукава и вышла из лавки, оставив на прилавке несколько серебряных монет.       В трактир она вернулась к полудню. Трое стражников уже ждали её в общем зале. Они тоже подготовились: доспехи были начищены, оружие проверено, лица сосредоточены. Стражник со шрамом, которому предстояло сопровождать Ленор в замок, был одет в такой же нейтральный тёмный мундир без знаков отличия, они с Ленор должны были сойти за пару офицеров неясного происхождения, прибывших на бал по чьему-то приглашению. Двое других, которым предстояло ждать снаружи и прикрывать отход, облачились в дорожные плащи поверх лёгких доспехов, готовые в любой момент либо вступить в бой, либо бесшумно раствориться в ночи. Никто не произносил лишних слов. Всё, что нужно было обсудить, они обсудили накануне, сидя в той же комнате над картами и схемами, которые набросал Рейнхард. Теперь оставалось только ждать и действовать. Ленор опустилась на скамью у стены, положив руку на рукоять меча, и закрыла глаза. Она старалась ни о чём не думать, но мысли всё равно плыли обрывками, тенями, полузабытыми образами. Анна. Рейнхард. Отец. Мать. Замок Оролир, сияющий в лучах утреннего солнца. Праздник Солнца, последний мирный день. А потом звон колоколов, и крики, и пыль, и кровь. Она открыла глаза и заставила себя вернуться в настоящее. Сейчас имело значение только то, что будет через несколько часов. Только бал. Только замок. Только документы, которые она должна найти. Время тянулось медленно. Солнце перевалило через зенит и начало клониться к западу, окрашивая небо в тёплые, золотистые тона. И постепенно, по мере того как день уступал место вечеру, город за окнами трактира начал меняться. Сначала перемена была едва заметной. Просто на улицах стало больше людей, чуть больше, чем обычно в это время суток. Горожане выходили из домов, переговаривались, поглядывали в сторону замка, возвышающегося над крышами. Затем из одного из переулков высыпала стайка детей с бумажными фонариками в руках фонарики были тёмно-бордовыми, с нарисованными на них серебряными волками, и с криками побежала вверх по главной улице, к замковым воротам. За ними потянулись взрослые, кто в повседневной одежде, кто в наспех надетом праздничном, кто просто с любопытством на лице. В воздухе запахло чем-то сладким то ли жареными орехами, то ли карамелью, и Ленор поняла, что у замковых ворот уже развернулись торговцы, почуявшие возможность заработать на толпе. Она поднялась со скамьи и подошла к окну. Отсюда, из мутноватого стекла «Лисьего угла», было видно, как по главной улице, ведущей от рыночной площади к замковому холму, течёт людской поток. Медленный, но неуклонный. Словно весь город, вернее, та его часть, которая ещё могла ходить и хотела смотреть, стекался к цитадели. Ленор разглядывала лица. На них не было радости. Не было того искреннего, светлого оживления, которое она помнила по Праздникам Солнца в Ларанисе, когда люди пели, смеялись и танцевали прямо на улицах. Здесь, в захваченном городе, лица были другие — настороженные, замкнутые, с тщательно скрываемым, но всё равно заметным страхом в глубине глаз. Они шли к замку не потому, что хотели праздновать. Они шли, потому что боялись не пойти. Потому что отсутствие на таком «торжестве» могло быть замечено. Могло быть сочтено за нелояльность. А что бывает с нелояльными в королевстве, которым правит Селина Кровгаардская, все уже знали. И всё же, несмотря на страх, в толпе чувствовалось и что-то другое. Какое-то мрачное, почти голодное любопытство. Люди хотели увидеть замок изнутри или хотя бы снаружи, через распахнутые ворота, когда они откроются для гостей. Хотели увидеть тех, кто теперь правил ими. Хотели увидеть саму Селину — королеву, которую многие из них никогда не видели в лицо, но чьё имя произносили шёпотом, как проклятие. Стражник со шрамом встал рядом с Ленор у окна и тоже посмотрел на улицу. — Скоро, — произнёс он негромко. — Через час начнёт смеркаться. Тогда и пойдём. Ленор кивнула. Она не отрывала взгляда от улицы. Поток людей, текущий к замку, становился всё гуще. Где-то впереди, у ворот цитадели, уже зажгли первые факелы, их оранжевый свет дрожал в вечернем воздухе, отражаясь в тёмных стёклах окон и создавая вокруг замка мерцающий, почти призрачный ореол. Со стороны цитадели донеслись звуки музыки, пока ещё отдалённые, приглушённые расстоянием: несколько скрипок, флейта и что-то похожее на лютню. Музыканты настраивали инструменты. Готовились к празднику. Ленор смотрела на этот свет, на эти тени, на этот медленный, неотвратимый поток людей, и чувствовала, как внутри неё самой нарастает напряжение — тугое, звенящее, как тетива перед выстрелом. Через час она войдёт в замок. Через час начнётся то, ради чего она проделала весь этот путь. И назад дороги уже не будет. Она повернулась к стражникам. Те стояли молча, ожидая её слова. — Проверьте оружие ещё раз, — сказала она тихо, но твёрдо. — И ждите моего сигнала. Если всё пройдёт гладко, мы выйдем из замка так же тихо, как вошли. Если нет… — она на мгновение замолчала, обводя их взглядом, — …если нет, пусть каждый из вас помнит: главное доставить добытые сведения в Сибильск. Любой ценой. Стражники молча склонили головы. И в этом молчании было больше клятвы, чем в любых словах. А с улицы продолжал доноситься шум: шаги, голоса, обрывки музыки. Толпа текла к замку. И Ленор, Светлейшая принцесса мёртвого королевства, стояла у окна и ждала, когда пробьёт её час.       Солнце уже почти село, и улицы города погрузились в густые, сиреневые сумерки, когда входная дверь «Лисьего угла» отворилась и в зал вошёл Рейнхард. Он был в полном боевом облачении Гримхольда — те же тёмные, отполированные до зеркального блеска латы, тот же бордовый плащ с серебряным волком на спине, тот же шлем с гребнем из конского волоса, который он держал под мышкой, но теперь в его осанке, в его походке, в том, как он расправил плечи, переступая порог, чувствовалось что-то новое. Не затравленность, которую Ленор видела в их первую встречу здесь, в этом же трактире, три дня назад. Не та тяжёлая, мрачная настороженность, с которой он сидел в углу, сгорбившись над кружкой. Теперь он выглядел как человек, принявший решение. Как солдат перед боем, который знает, за что идёт сражаться, и больше не сомневается. Он быстро пересёк зал, кивнул стражникам, те ответили ему сдержанными, но уважительными кивками, и остановился перед Ленор. Несколько мгновений он просто смотрел на неё, оценивая её праздничный мундир, её собранные волосы, её прямую, уверенную осанку. Затем уголки его губ дрогнули в той самой знакомой, чуть кривоватой усмешке. — Тебе идёт синий, — сказал он. — Хотя к ножнам на поясе я бы добавил что-нибудь менее… смертоносное. — Ты же знаешь, я не умею одеваться иначе, — ответила Ленор. Её голос звучал легко, почти небрежно, но глаза оставались серьёзными. — Знаю. Поэтому и не пытаюсь отговорить. Он помолчал, переведя взгляд на окно, за которым медленно гасли последние отблески заката. Потом снова посмотрел на Ленор, и его лицо стало серьёзным. — В замке почти всё готово. Музыканты уже играют, гости начали съезжаться. Основной вход открыт, там толпа, суета, слуги с подносами, прибывающие кареты, обычная праздничная неразбериха. Задние ворота, как я и говорил, охраняются слабее: двое часовых, один из которых мне должен. Я скажу ему, что привёл гостей по личному приглашению коменданта. Он пропустит. Ленор кивнула. — А патрули внутри? — Ослаблены, как мы и рассчитывали. Большинство стражников стянуты в главный зал и к входным воротам — для парадности. В крыле, где находятся покои Селины и её кабинет, всё по-прежнему: двое у лестницы, один из которых, я думаю, уйдёт в зал через полчаса после начала танцев. К этому моменту мы и должны быть внутри. Рейнхард замолчал. Он стоял перед ней — высокий, широкоплечий, в чужих латах, с чужим гербом на плаще, но в его глазах, устремлённых на неё, было что-то глубоко личное. Что-то, что он, казалось, хотел сказать уже давно и не решался. — Ленор, — произнёс он наконец, и его голос стал тише, глубже, словно он сбрасывал с себя остатки той официальной, военной сдержанности, за которой прятался последние недели. — Я хочу, чтобы ты знала. Тогда, на холме… я остался, потому что так было нужно. Я дал тебе уйти, потому что это был единственный шанс. Но я никогда не прощал себе, что не пошёл с тобой до конца. Ленор открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку, останавливая её. — Подожди. Дай сказать. — Он глубоко вдохнул. — Все эти дни в плену, все эти ночи в казармах, под этим проклятым флагом, я думал только об одном. Что я бросил тебя там. Что ты, может быть, умирала, а меня не было рядом. И я поклялся себе: если когда-нибудь, каким-то чудом, вопреки всему я снова окажусь рядом с тобой, я больше не отступлю. Ни на шаг. Ни на секунду. На этот раз я пойду с тобой до конца. Каким бы он ни был. В зале повисла тишина. Даже стражники, стоявшие поодаль, замерли, не решаясь нарушить этот момент. Пламя масляных ламп на столах колыхнулось от сквозняка, и тени на стенах дрогнули. Ленор долго смотрела на Рейнхарда. На его лицо такое знакомое, такое родное, несмотря на новые шрамы и тени под глазами. На его пальцы, сжимающие край шлема так сильно, что костяшки побелели. На его глаза, в которых читалась та самая упрямая, отчаянная решимость, которую она знала с детства. А потом она тихо рассмеялась. Это был не насмешливый смех: тёплый, почти нежный, какой редко можно было от неё услышать. — Рейн, — сказала она, качая головой. — Ты невыносим. — Я знаю. — Ты даже не представляешь, как я злилась на тебя все эти дни. — Она шагнула ближе. — За то, что ты жив и не дал знать. За то, что носишь этот герб. За то, что смотрел на меня вчера как на врага. — Ленор, я… — Молчи. Теперь я говорю. — Она подняла на него глаза. — Ты — единственный человек из моего прошлого, который у меня остался. Единственный, кто знает меня настоящую. И если ты думаешь, что я позволю тебе снова геройствовать и оставаться прикрывать мою спину в одиночку, ты глубоко ошибаешься. На этот раз мы уйдём вместе. Она сделала паузу, и в её глазах блеснуло что-то, похожее на озорство. — Когда всё закончится, не сегодня, так через месяц, не через месяц, так через год, — мы вместе уедем в Сибильск. Там безопасно. Там нас ждут. Анна… королева Анна, — поправилась она, чуть запнувшись, — она примет тебя. Ты не обязан больше носить этот герб и притворяться тем, кем не являешься. Рейнхард моргнул. Он ожидал чего угодно, гнева, упрёков, холодного приказа, но не этого. Не обещания дома. Не слова «мы». Не этого тихого, уверенного «вместе». Он медленно, словно не веря, улыбнулся. Это была та самая улыбка, которую Ленор помнила с детства, широкая, открытая, немного мальчишеская, с ямочкой на правой щеке, которая всегда появлялась, когда он смеялся по-настоящему. — Сибильск, значит? — переспросил он. — Сибильск, — подтвердила она. — Там холодно. — Ты переживёшь. — И пиво у них, говорят, хуже, чем у нас. — Определённо переживёшь. Он тихо рассмеялся глухо, коротко, но в этом смехе уже не было той горечи, что душила его последние недели. Он кивнул один раз, твёрдо, словно скрепляя договор. — Хорошо, — сказал он. — Значит, Сибильск. А пока… Он надел шлем. Забрало пока оставалось поднятым, и его глаза всё ещё были видны тёплые, живые, полные решимости. — А пока нам пора. Бал уже начался. Если мы хотим попасть внутрь до того, как второй часовой сменится, нужно выходить сейчас. Ленор кивнула. Она повернулась к стражникам, обвела их взглядом — каждого по очереди, и коротко произнесла: — Вы знаете свои позиции. Ждите нас у задних ворот. Если услышите тревогу — не ждите, уходите и доставьте всё, что успели узнать, в Сибильск. Но если всё пройдёт гладко… — она на мгновение задержала взгляд на стражнике со шрамом, — …мы встретимся здесь через три часа. — Да, принцесса, — ответили они почти хором. Ленор поправила перевязь, проверила, легко ли меч выходит из ножен, одёрнула мундир и направилась к двери. Рейнхард последовал за ней. Их шаги — её лёгкие, уверенные, его — тяжёлые, гулкие от латных сапог звучали в унисон. Дверь трактира отворилась, и вечерний воздух, прохладный и влажный, пахнущий приближающейся ночью, хлынул им в лица.

***

Замок встретил их светом и музыкой.

      Они вошли через задние ворота — массивную, окованную железом дверь в толстой каменной стене, скрытую от главной дороги густыми зарослями старого плюща. Рейнхард, как и обещал, обменялся с часовым парой коротких фраз, Ленор не расслышала слов, но увидела, как тот кивнул и махнул рукой, пропуская их, и через минуту они уже были внутри. Узкий коридор для прислуги, выложенный грубым, неотёсанным камнем, привёл их к крутой винтовой лестнице. Здесь пахло сыростью, старым деревом и чем-то съестным, видимо, кухня была где-то рядом. Они поднялись на два пролёта, миновали ещё одну дверь, и внезапно оказались в совершенно другом мире. Главный зал цитадели сиял.       Он был огромен, гораздо больше, чем Ленор ожидала от провинциального замка, и в этот вечер казался почти сказочным. Высокий сводчатый потолок терялся в полумраке, но стены и колонны были увиты сотнями, если не тысячами огней. Маленькие масляные лампы, заключённые в резные стеклянные колпаки, свисали с балок на тонких серебряных цепочках. Они мерцали и подрагивали, отражаясь в начищенных до блеска каменных плитах пола, и от этого казалось, что весь зал плывёт в золотистом, тёплом море света. Вдоль стен стояли высокие канделябры из тёмной бронзы, в которых горели толстые восковые свечи. Их пламя колыхалось от движения воздуха, и тени танцующих пар метались по стенам, словно живые. Убранство зала было пышным, но мрачным в том особом вкусе, который, как уже начинала понимать Ленор, был присущ Гримхольду. Тяжёлые бордовые драпировки с серебряной бахромой свисали с галерей. Знамёна с серебряным волком чередовались с флагами завоёванных городов. Цветы тёмные, почти чёрные розы и какие-то незнакомые Ленор пурпурные бутоны были расставлены в высоких серебряных вазах. Их аромат густой, пряный, чуть пьянящий, смешивался с запахом воска, духов и разгорячённых танцами тел. В центре зала, на возвышении из трёх ступеней, покрытых тёмно-алым ковром, стояли два трона. Один — массивный, из чёрного дерева, с высокой резной спинкой, увенчанной серебряным волком, пустовал. Второй — чуть меньше, изящнее, но не менее величественный, с подлокотниками в виде волчьих голов, пока тоже был свободен. Очевидно, королева ещё не вышла к гостям.       На галерее, опоясывающей зал на высоте второго этажа, расположились музыканты. Их было не меньше дюжины: скрипки, виолончели, флейты, лютня и даже небольшая арфа. Они играли вальс — медленный, тягучий, полный той особенной, чуть печальной грации, которая всегда звучит в музыке, написанной для танцев, но исполненной людьми, которые знают цену красоте. Мелодия плыла под сводами зала, заполняя каждый угол, и под неё, словно движимые невидимым течением, по начищенному до зеркального блеска полу скользили пары. Ленор, стоя в тени колонны у бокового входа, смотрела на танцующих. Женщины в тяжёлых, расшитых серебром и тёмным жемчугом платьях кружились в руках мужчин. Мужчины офицеры Гримхольда, судя по мундирам, были облачены в парадные доспехи или строгие тёмные камзолы с серебряными аксельбантами. Лица у всех были разные: кто-то смеялся, кто-то выглядел скучающим, кто-то явно пришёл сюда не ради танцев, а ради политики. Но над всем этим, над музыкой, над смехом, над звоном бокалов, которые разносили слуги в тёмно-серых ливреях, висела какая-то едва уловимая фальшь. Слишком много напряжения. Слишком много расчёта. Слишком много людей, которые улыбались, но не глазами. Рейнхард, стоявший рядом, наклонился к её уху и прошептал: — Смотри. Вон там, у дальней стены, дверь за гобеленом с волком. Она ведёт в служебный коридор. Оттуда на лестницу в крыло Селины. Часовой сейчас на месте, но через полчаса, когда начнётся первый парадный тост, он уйдёт вниз. Тогда мы и двинемся. Ленор едва заметно кивнула. Она не сводила глаз с зала, запоминая каждую деталь: где стоят стражники, как они вооружены, сколько выходов, где собираются группками гости. Её разведчик внутри работал без устали. И именно в этот момент перед ними возник стражник замка.       Это был высокий, сухопарый мужчина с длинным, узким лицом и глубоко посаженными глазами, которые смотрели на незнакомцев с той особой, цепкой подозрительностью, какая вырабатывается только у людей, долгое время прослуживших в охране. На нём была форма замковой стражи Гримхольда — тёмно-серая, с серебряными пуговицами и узкими серебряными же галунами на воротнике, а на поясе висел короткий меч в простых, но добротных ножнах. Он остановился прямо перед Ленор, заслонив ей вид на зал, и скрестил руки на груди. — Прошу прощения, — произнёс он голосом, в котором не было ни капли настоящего «прощения». — Я не видел вас среди приглашённых. Кто вы и откуда прибыли? Рейнхард напрягся. Ленор почувствовала это боковым зрением как его рука слегка сдвинулась ближе к рукояти меча. Но она сама осталась совершенно спокойной. Она знала, что этот вопрос прозвучит рано или поздно. И у неё был готов ответ. Она выпрямилась, расправила плечи, подняла подбородок, каждое движение было исполнено той спокойной, чуть отстранённой уверенности, которую она переняла у Анны за время, проведённое в Сибильске, и посмотрела стражнику прямо в глаза. — Я — гонец из Сибильска, — произнесла она ровным, хорошо поставленным голосом. — Прибыла по поручению её величества королевы Анны, дабы передать личное послание её величеству королеве Селине. Мои документы, — она слегка коснулась ладонью нагрудного кармана мундира, где лежал сложенный лист пергамента с поддельной, но искусно выполненной печатью (её подготовил стражник со шрамом, оказавшийся неожиданно умелым фальсификатором), — могут быть предъявлены по первому требованию.       Стражник на мгновение заколебался. Название «Сибильск» явно произвело на него впечатление. Он перевёл взгляд с Ленор на Рейнхарда, который стоял рядом с непроницаемым лицом, затем снова на Ленор. Его глаза скользнули по её мундиру без знаков различия, по мечу на поясе, по её прямой, уверенной осанке. Она не была похожа на обычного гонца, слишком гордая, слишком спокойная, слишком… опасная. Но и на лазутчицу она не была похожа тоже. Лазутчики не приходят через парадный вход, не представляются гонцами соседнего королевства и не смотрят в глаза стражникам с таким ледяным, почти королевским достоинством. — Я доложу её величеству, — сказал он наконец. — Ждите здесь. Он развернулся и направился через зал, туда, где за танцующими парами мерцали огни канделябров и где, как теперь заметила Ленор, в дальнем конце зала, на небольшом возвышении, отделённом от общего пространства тяжёлым бархатным занавесом, кто-то стоял. Вернее, не кто-то.

Она.

      Стражник пересёк зал, лавируя между танцующими, поднялся на возвышение, приблизился к бархатному занавесу и, склонив голову, что-то произнёс. А затем отошёл в сторону, и Ленор впервые увидела её. Селина II Кровгаардская, королева Гримхольда.       Она стояла у края возвышения, положив одну руку на подлокотник трона, и смотрела на танцующих с тем особым, ленивым выражением лица, какое бывает у людей, привыкших, что мир вращается вокруг них. На ней было платье, нет, не платье, произведение искусства, глубокого, насыщенного бордового цвета, переливающееся в свете свечей тёмным золотом и алым. Ткань струилась по её фигуре, как вода, обтекая плечи, талию, бёдра, и собиралась в тяжёлые, струящиеся складки у ног. Корсаж был расшит серебряными нитями, образующими сложный, завораживающий узор стилизованные волчьи головы, переплетённые с ветвями какого-то тёмного, незнакомого растения. Плечи были открыты, и на бледной, почти светящейся в полумраке коже мерцала тонкая серебряная цепочка с крупным тёмно-красным камнем — рубином, судя по тому, как он вспыхивал при каждом её движении. Её волосы длинные, густые, цвета светлого золота, — были распущены и свободно спадали по спине и плечам. Только у висков несколько прядей были собраны и закреплены тонкой серебряной диадемой, украшенной теми же тёмно-красными камнями, что и кулон. Но больше всего Ленор поразило её лицо.       Селина была красива. Не просто красива — ослепительна. Её красота была того рода, который не просто привлекает взгляд, а заставляет замереть, забыть, где ты находишься и зачем пришёл. Высокие, чётко очерченные скулы. Гладкая, почти фарфоровая кожа без единого изъяна. Губы полные, чётко очерченные, тронутые лёгкой, едва заметной улыбкой, которая, казалось, никогда не достигала глаз. Сами глаза светло-серые, почти серебряные, с холодным, проницательным блеском, смотрели на мир с выражением спокойного, чуть насмешливого превосходства. Это было лицо женщины, которая знала, что она прекрасна, и давно привыкла использовать свою красоту как оружие. Не менее острое, чем меч, и куда более опасное. Ленор поймала себя на том, что смотрит на неё слишком долго. Она заставила себя отвести взгляд, но образ уже отпечатался в памяти — яркий, как вспышка молнии на ночном небе. Тем временем стражник, получив указания от королевы, снова направился через зал. Он подошёл к Ленор и остановился, вытянувшись по стойке смирно. — Её величество королева Селина благодарит королеву Анну за проявленное внимание, — произнёс он официальным тоном. — Она примет послание лично. Вам велено подойти к трону. Немедленно.       Сердце Ленор пропустило удар. Этого она не планировала. Она надеялась передать «послание» через стражу или слуг, оставаясь в тени, неузнанной и незамеченной. Но Селина, похоже, решила иначе. Она бросила короткий взгляд на Рейнхарда. Тот едва заметно качнул головой — «будь осторожна». Затем кивнул на ближайшую колонну — «я буду рядом». Ленор выдохнула, расправила плечи и, чеканя шаг, направилась через зал. Танцующие пары расступались перед ней, не глядя, музыка продолжала звучать, но Ленор казалось, что она слышит только стук собственного сердца. Она поднялась на три ступени возвышения, остановилась перед троном и склонила голову ровно настолько, насколько требовал этикет не низко, с достоинством. — Ваше величество, — произнесла она. — Я прибыла из Сибильска с посланием от королевы Анны.       Селина медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на неё. Их взгляды встретились. Серебряные глаза королевы Гримхольда скользнули по лицу Ленор, по её фигуре в тёмно-синем мундире, по руке, лежащей на рукояти меча, по тому, как она стояла прямо, гордо, без тени раболепия. В этом взгляде читалось что-то новое. Не просто любопытство. Не просто оценка. Что-то более глубокое, более личное. Селина медленно улыбнулась. Это была не та холодная, насмешливая улыбка, с которой она смотрела на танцующих. Эта улыбка была другой, медленной, тягучей, почти интимной. Так улыбается человек, который неожиданно нашёл что-то интересное. Что-то редкое. Что-то, что ему хочется рассмотреть поближе. — Гонец из Сибильска, — произнесла она, и её голос низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, прозвучал как музыка, но музыка опасная, как пение сирены. — Как интересно. Дорогая Анна присылает ко мне гонца, который выглядит как офицер, держится как принцесса и смотрит как… — она сделала паузу, и её глаза блеснули в свете свечей, — …как человек, который привык смотреть в глаза королям, не опуская взгляда. Она чуть наклонила голову, разглядывая Ленор с откровенным, почти неприличным интересом.

— Как твоё имя, гонец?