Привет из прошлого

Сентябрьское солнце уже не жгло, а только золотило — мягко, щедро. Феликс сидел у окна в их с Джисоном любимой кофейне на тихой улочке, той самой, где когда-то они вчетвером отмечали открытие ботанического сада. Тогда было шумно, тесно, пахло цветами и свежей выпечкой, а Хван стоял рядом и, кажется, впервые за долгое время улыбался. Феликс отодвинул воспоминание, как только оно возникло. Научился этому за десять лет — отодвигать, задвигать, запечатывать в герметичный контейнер где-то в самом дальнем углу сознания. Иногда получалось не сразу, но сегодня — легко. Наверное, потому что день был хороший. Тёплый, солнечный, пахнущий яблоками и уходящим летом. Он сделал глоток остывшего американо, поморщился и отставил чашку. Ждал Джисона уже пятнадцать минут — тот вечно опаздывал, и это было единственное, что не менялось за пятнадцать лет. Феликс даже перестал делать замечания. Просто привык брать себе кофе первым, а для Хана заказывать попозже. — Прости-прости-прости! — Джисон влетел в кофейню как ураган, сбивая со столиков салфетки и чуть не снося официантку. Его волосы, всё такие же тёмные и непослушные, торчали во все стороны, на щеке красовалась полоска зелёной краски, а в руках он сжимал огромный букет каких-то невероятных цветов — лиловых, оранжевых, с длинными стеблями и странными соцветиями, похожими на звёзды. — Ты в курсе, что у тебя на щеке? — Феликс указал на свою. Джисон хлопнул ладонью по лицу, посмотрел на зелёное пятно и махнул рукой. — А, ерунда. Весь день в теплице провозился, новую партию орхидей разбирал. Минхо сказал, что я выгляжу как леший, и выгнал умываться. Но я не успел, потому что... — он осекся, покраснел и уткнулся в меню. — Потому что? — Феликс прищурился. Такой смущённый Джисон, который вдруг начинает прятать глаза, мог означать только одно — что-то случилось. Что-то важное. — Закажи мне латте с солёной карамелью, — вместо ответа сказал Хан. — И тот пирог с вишней, который мы в прошлый раз ели. — Джисон. — И ещё эклер. Два эклера. И корзиночку с бел... — Хан. — Феликс отложил меню, сложил руки на столе и посмотрел на друга в упор. — Что случилось? Джисон вздохнул. Выдохнул. Покрутил в пальцах салфетку. Посмотрел в окно, потом на потолок, потом снова на Феликса. И вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у него всегда появлялись смешные ямочки на щеках и которая делала его похожим на подростка, хотя ему уже давно перевалило за тридцать. — Минхо сделал мне предложение, — выпалил он на одном дыхании, и лицо стало пунцовым. Феликс замер на секунду. Потом на его губах медленно расцвела улыбка — искренняя, тёплая, без тени той горечи, что иногда проступала в последние годы. — Ну наконец-то, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Я уж думал, вы до пенсии будете вокруг кружить. — Мы не кружили! — возмутился Джисон, но тут же сник, потому что блондин был прав. Пятнадцать лет вместе, а Минхо только сейчас решился. — Он сделал это вчера вечером. В ботаническом саду. И знаешь, он встал на одно колено. Представляешь? Минхо! Который терпеть не может эти «сопли», как он выражается. Достал коробочку. Маленькую, бархатную. У меня аж дыхание перехватило. — А кольцо какое? — спросил Феликс, чувствуя, как тепло разливается в груди. Джисон был одним из немногих, кто остался в его жизни после... всего. И сейчас, глядя на его сияющее лицо, блондин вдруг остро понял, как сильно скучал по таким моментам. — С белым сапфиром, — Джисон мечтательно закатил глаза. — Он сказал, что бриллианты слишком банальные, а сапфир — как мои глаза, когда я смотрю на цветы. — И ты не расплакался? — Я МУЖЧИНА! — возмутился Хан, но Феликс заметил, как дрогнули уголки его губ. — Ладно, расплакался. Но только чуть-чуть. И Минхо обещал никому не рассказывать. — Я тоже никому не скажу, — серьёзно пообещал Феликс и тут же добавил: — Кроме Чонина. — Чонин и так знает, — махнул рукой Джисон. — Он вообще первый обрадовался. Сказал, что мы с Минхо как два башмака — по отдельности ещё куда ни шло, а вместе просто непобедимы. — Это на него похоже, — Феликс улыбнулся, представив, как Чонин, который уже много лет был примерным мужем и отцом двоих детей, размахивает руками и чуть не плачет от счастья за друзей. — Значит, свадьба? — спросил Феликс, возвращаясь в настоящее. — Да, — Джисон кивнул, и в глазах его запрыгали чертики. — Планируем на весну. Минхо хочет скромно, а я хочу, чтобы было красиво. Ты же приедешь? — Конечно, — ответил Феликс без колебаний. — Куда я денусь. Он не сказал, что любая свадьба, любое семейное торжество последние годы давались ему с трудом. Он научился улыбаться, когда внутри всё сжималось, и делать вид, что его не накрывает волной тоски, когда он видел, как Чонин обнимает Юну, как их дети лепят вареники на кухне, как Джисон поправляет воротник Минхо перед выходом. Он не говорил об этом вслух, потому что не хотел, чтобы его жалели. А ещё потому, что боялся — если начнёт говорить, то не сможет остановиться. — Как там Сы Бом? — спросил Джисон, делая глоток только что принесённого латте. — И малой? — Хорошо, — Феликс почувствовал, как лицо само разглаживается при упоминании сына. — Растёт не по дням, а по часам. Уже говорит «папа», «мама» и «дай». Вчера пытался открыть дверцу шкафа и чуть не уронил его на себя. — Весь в отца, — хмыкнул Джисон. — Тоже вечно лез куда не надо. — Это я то лезу куда не надо? — Феликс приподнял бровь. — А кто в пятнадцать лет полез на мотоцикл к незнакомому парню? — беззлобно парировал Хан. — И кто после этого двадцать лет отдувается? Уже жена есть, сын, а он до сих пор мучается. Феликс промолчал. — А ты как? — спросил Феликс, переводя разговор в безопасное русло. — В саду всё цветёт? — Цветёт, — Джисон оживился, заговорил быстрее, зажестикулировал, чуть не опрокинув чашку. — Знаешь, я на прошлой неделе привёз новую партию орхидей из Вьетнама. Три вида, которые в наших широтах почти не выращивают. Минхо сказал, что я сошёл с ума, но я уже придумал, как создать для них нужный микроклимат. И знаешь, Феликс, если всё получится, то через полгода у нас будет единственный в стране частный сад, где цветут эти... Феликс слушал, кивал, иногда задавал уточняющие вопросы, но краем сознания отмечал, как Джисон нервничает. Это проявлялось в мелочах — в том, как он крутил ложку, отводил взгляд, делал слишком большие паузы между фразами. Что-то было не так. Что-то он не договаривал. Феликс знал этого человека пятнадцать лет. Он видел его в горе и радости, в злости и отчаянии, в минуты, когда Джисон терял всё, и в минуты, когда обретал заново. И сейчас Хан явно что-то скрывал. — Джисон, — прервал Феликс его монолог об орхидеях. — Что ты не договариваешь? — О чём ты? — Хан моргнул, делая вид, что не понял. — Ты крутишь ложку. Ты всегда крутишь ложку, когда хочешь что-то сказать, но боишься. Джисон посмотрел на свои пальцы, сжимающие чайную ложку, и медленно разжал их. — Проницательный, — пробормотал он. — Пятнадцать лет дружбы, — напомнил Феликс. — Я тебя насквозь вижу. Хан вздохнул. Глубоко, тяжело, как перед прыжком в воду. Поджал губы — этот жест Феликс тоже знал, он означал, что сейчас скажут что-то неприятное. Что-то, что нарушит эту тёплую, уютную атмосферу, которую они так старательно создавали. — Хёнджин вчера звонил, — сказал Джисон, и имя повисло в воздухе, тяжёлое, как свинцовая туча. Феликс замер. Не дёрнулся, не побледнел, не сжал кулаки — ничего из того, что обычно описывают в книгах. Он просто замер. Как человек, который идёт по краю обрыва и вдруг понимает, что земля под ногами начала осыпаться. Внешне — ни единого признака. Но внутри... внутри что-то оборвалось и ухнуло вниз, в ту самую чёрную дыру, которую он запечатал десять лет назад. — Я не хочу это обсуждать, — сказал Феликс. Голос его был ровным, почти спокойным. — Феликс... — Я сказал, — перебил он, и в голосе появились стальные нотки, которых Джисон боялся. Не потому, что они означали агрессию, а потому что они означали боль. Глубокую, застарелую, которую Феликс отказывался признавать. — Я ничего не хочу об этом знать. Джисон открыл рот, чтобы возразить, но Феликс смотрел на него так, что все слова застряли в горле. В кофейне стало тихо. Исчезли звуки — звон чашек, музыка, чужие голоса. Остался только стук собственного сердца и это имя, которое он запретил себе произносить. — Ладно, — тихо сказал Джисон, опуская глаза. — Как скажешь. Он отодвинул пустую чашку, поправил край скатерти, уставился в окно. На улице ветер срывал с деревьев первые жёлтые листья, они кружились в воздухе, падали на асфальт, и кто-то, проходя мимо, безжалостно топтал их. Феликс молчал. Смотрел на свои руки, сжатые в кулаки, и чувствовал, как внутри всё кипит. Не злость — нет, он давно разучился злиться на Хёнджина. Скорее страх. Тот самый, липкий, первобытный страх, который появляется, когда что-то, что ты так долго хоронил, вдруг напоминает о себе. — Ты как? — осторожно спросил Джисон через минуту. — Нормально, — ответил Феликс, и это была ложь. Но он уже давно научился врать, когда дело касалось Хёнджина. Научился делать вид, что имя не режет слух, что воспоминания не выворачивают душу наизнанку, что можно жить дальше, если просто не думать. — Просто... он сказал, что вернулся в город, — всё же добавил Джисон, не поднимая глаз. — Я не хочу этого знать, — повторил Феликс, голос стал чуть громче, резче. — Я просил тебя. Всех просил. — Знаю, — Джисон наконец поднял на него глаза. В них было сожаление и что-то ещё — то, что Феликс отказывался распознавать. — Прости. — Давай закроем тему, — сказал блондин, беря себя в руки. — У тебя помолвка. Это повод для радости. Не нужно омрачать. Джисон хотел возразить, но Феликс смотрел на него так, что спорить было бесполезно. Этот взгляд — спокойный, почти пустой — он видел всего несколько раз. И каждый раз после этого Феликс исчезал на несколько дней. Не буквально, конечно, он ходил на работу, кормил сына, разговаривал с женой, но внутренне уходил в себя так глубоко, что достать его оттуда мог только кто-то, кому он позволял. А он никому не позволял. Уже десять лет. — Хорошо, — кивнул Джисон. — Закрыли.

***

Дома пахло супом и детским шампунем. Сын уже спал, утомлённый дневными играми, и Сы Бом сидела на кухне, листая ленту новостей. Увидев мужа, она улыбнулась. — Ну как? — спросила она, пододвигая к нему тарелку. — Что нового у Хана? — Они с Минхо обручились, — ответил Феликс, садясь за стол. — Свадьба весной. — Ой, как здорово! — Сы Бом всплеснула руками. — Наконец-то! Я уж думала, они никогда... Она продолжала говорить, а Феликс кивал, улыбался, ел суп и чувствовал, как постепенно отпускает. Дом, запах еды, голос жены.

***

Пятничный вечер. Феликс подкатил к воротам старого дома ровно в полдень. Сентябрьское солнце золотило крышу, ту самую, которую они когда-то перекрывали вчетвером, ругаясь и передавая друг другу молотки. Теперь крыша блестела свежей черепицей — кто-то не поленился заменить старую, пробитую прошлогодним ураганом. — Папа, дом! — Ли Сухо, его годовалый сын, сидел в детском кресле и радостно колотил ладошками по подлокотникам. — Папа, дом, дом! — Дом, Сухо, — улыбнулся Феликс, выключая двигатель. — Бабушкин дом. Помнишь? Ребёнок, конечно, не помнил. В прошлый раз они были здесь, когда ему было всего три месяца, и тогда он только спал, ел и кричал. Теперь Сухо смотрел на мир широко открытыми глазами, и этот мир, казалось, смотрел на него в ответ. Сы Бом осталась в городе — у неё намечался важный проект на работе, и она попросила мужа побыть с сыном на выходных. Феликс не возражал. Он любил эти вылазки на дачу, даже когда они случались нечасто. Здесь пахло иначе, чем в городе — травой, деревьями, старым деревом и чем-то ещё, неуловимым, что называлось детством. — Ну что, пошли? — он достал ребёнка из кресла, посадил на бедро, второй рукой захватил сумку с вещами. Сухо тут же ухватился за его воротник, повис, засмеялся. — Шустрый ты у меня, — пробормотал Феликс, закрывая машину. Он прошёл по дорожке, вымощенной старой плиткой, мимо палисадника, где когда-то Джисон высадил свои первые розы — теперь здесь буйствовали георгины и флоксы, которые, кажется, никто не поливал, но они цвели как ни в чём не бывало. Крыльцо скрипнуло под ногами — та же доска, что и десять лет назад, её так и не заменили. Дверь открылась раньше, чем Феликс успел постучать. — Ой, приехали! — Юджин, его мать, вытирала руки о фартук и улыбалась так широко, что морщинки в уголках глаз стали глубже. — А наш где? Сухо? Где мой внук? Сухо, услышав своё имя, высунул голову из-за плеча отца, на секунду замер, разглядывая незнакомую женщину, а потом вдруг потянулся к ней. — Баба? — спросил он неуверенно. — Баба, баба, — закивала Юджин, принимая его на руки. — Внучек мой золотой. Ах, какой тяжёлый стал! Феликс, ты его чем кормишь? — Обычной едой, мам, — усмехнулся блондин, заходя в дом. В прихожей пахло пирогами и чем-то мясным. Из гостиной доносились детские голоса — звонкие, радостные, перебивающие друг друга. — А кто приехал? — спросил Феликс, скидывая кроссовки. — Все свои, — ответила Юджин, не выпуская внука из рук. — Родители Юны приехали, детей своих прихватили. Твой отец с Ши Чхёном в гостиной сидят, чай пьют. А дети в сад вроде побежали, пока погода позволяет. — А Юна с Чонином? — Они завтра обещали подъехать. У Чонина работа, а Юну срочно вызвали на заказ — торты там кому-то печь. Феликс кивнул, повесил куртку на вешалку, вновь погружаясь в потом мыслей. — Иди на кухню, — прервала его мысли мать, — там Ко Рё, поможешь ей с ужином. А я пока с внуком побуду.

***

Ким Ко Рё, мать Юны, стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле. Её руки, всегда аккуратные, с ухоженными ногтями, сейчас были в муке, а фартук перепачкан томатным соусом. — Феликс! Как доехали? — Хорошо, тётя Ко Рё, — он подошёл к раковине, вымыл руки. — Помочь? — Помоги, — она кивнула на разделочную доску с овощами. — Морковку вот, лук порежь. Твоя мать сбежала, как только услышала, что вы приехали. — Она с внуком, — Феликс взял нож, принялся за лук. — Соскучилась. — Ещё бы, — Ко Рё вздохнула. — Я своих тоже не вижу часто. Юна привозит их раз в месяц, не чаще. А хочется каждый день. Ты же знаешь какие бабушки… Феликс не знал. Его бабушки умерли, когда он был маленьким, и он почти не помнил их лиц. Но кивнул — потому что так было надо. — Хорошо, что выходные выдались тёплые, — продолжила Ко Рё, переключая конфорку. — Дети на улице играют, не сидят в четырех стенах. А то в прошлый раз дождь пошёл, так они полдня по дому носились, чуть дверь не сломали. — Джу Ён и Ки Рым? — спросил Феликс, нарезая морковь. — И ещё двое соседских прибежали. У нас тут полный дом, веселые выходные обещают быть, — женщина рассмеялась, и морщинки вокруг её глаз стали похожи на лучики. Феликс улыбнулся в ответ. Он любил эту женщину — за её теплоту, за то, что она никогда не лезла в душу. Даже когда он перестал приезжать сюда так часто, как раньше, замкнулся в себе и отгородился от всех, кроме Джисона. Ко Рё не задавала лишних вопросов. Просто встречала улыбкой и кормила пирогами, как родного. — А крышу, я смотрю, починили, — заметил Феликс. — Новая черепица блестит. — Да, — Ко Рё помешала суп. — Хорошо, что успели до дождей. Тут же дети носятся, заболели бы ещё. — Кто чинил? — спросил Феликс, отвлечённый нарезкой. — Отец с Ши Чхёном? Или нанимали кого? — Ой, нет, — Ко Рё выключила газ, повернулась к нему. — Хёнджин приезжал на прошлой неделе, нас проведать. Он же в городе теперь. Вот и починил заодно. Слова повисли в воздухе. Феликс замер. Нож застыл в пальцах, морковная стружка посыпалась на стол. Он смотрел на доску, на оранжевые колечки, на свои руки, которые вдруг стали чужими. — Хёнджин? — переспросил он, и голос прозвучал ровно, слишком ровно. Ко Рё, наконец, осознала, что сказала. Её лицо побелело, руки дёрнулись к фартуку, глаза заметались по кухне, ища спасения. — Ой, Феликс, я не... я не хотела... — она прижала ладонь ко рту. — Прости, ради бога. Я не подумала. Феликс медленно положил нож, вытер руки о полотенце. — Он правда был здесь? — спросил он, глядя на мать Юны. Ко Рё открыла рот, чтобы ответить, но не успела. — Да, был, — раздался голос от двери. Феликс обернулся. На пороге стоял его отец, Ха Джун. Спокойный, собранный, с чашкой чая в руке и с тем самым выражением лица, которое появлялось у него перед важными переговорами. — Феликс, он был здесь, — повторил отец, делая шаг в кухню. — И может приходить сюда, когда пожелает. Потому что этот дом — не только наш. Он всей семьи, и Хёнджин тоже наша семья. Феликс смотрел на отца, и внутри него боролись два желания: взорваться или промолчать. Он выбрал второе. Ко Рё, чувствуя напряжение, быстро вытерла руки, подошла к Ха Джуну. — Ха Джун, пойдёмте в гостиную, — сказала она, беря его под локоть. — Там Ши Чхён, дети, наверное, проголодались, надо накрывать на стол. Отец не сопротивлялся. Он кивнул, бросил последний взгляд на сына и вышел, уведённый заботливой рукой. Феликс остался один. Он стоял посреди кухни, сжимая край столешницы, и смотрел в окно на сад, который когда-то сажал Джисон. Внутри всё дрожало — мелко, противно, как перед приступом лихорадки. — Сука, — прошептал он одними губами. Из гостиной доносился смех Сухо, голоса взрослых, топот детских ног. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не замечая его личной катастрофы. Феликс глубоко вздохнул. Взял нож, продолжил резать морковь. Руки дрожали, но он заставил их успокоиться.

***

Решение пришло не сразу — он несколько раз ловил себя на том, что хочет сорваться и уехать прямо сейчас, не дожидаясь утра, не объясняя причин. Но каждый раз, когда он смотрел на Сухо, который с восторгом гонял по саду с чужими детьми, или на мать, которая не могла наглядеться на внука, что-то останавливало его. Он останется. Ради Сухо, который заслуживал знать своих бабушек и дедушек. Ради родителей, которые видели его слишком редко. И ради себя самого — чтобы доказать, что он может находиться в этом доме, даже зная, что здесь бывает Хёнджин. Вечером, когда солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя полосу багрового заката, Феликс купал Сухо в большой чугунной ванне. Ребёнок визжал от восторга, хлопал ладошками по воде, обрызгивая отца с головы до ног. — Тише, тише, — смеялся Феликс, вытирая лицо. — Весь дом на уши поставишь. — Баба! — заорал Сухо, показывая мокрым пальцем куда-то в сторону двери. — Баба отдыхает, — Феликс вытащил сына из воды, закутал в пушистое полотенце. — И дед тоже. И все дети спят. А ты у нас хулиган, да? Ребенок обиженно надул губы, это было так смешно, что Феликс не сдержал улыбки. Он отнёс сына в старую комнату — ту самую, где когда-то жил, где на стенах до сих пор висели постеры его юности, а на полке стояли книги, которые он не читал уже много лет. Сухо, утомлённый долгой дорогой и шумным днём, уснул почти мгновенно, едва голова коснулась подушки. Феликс поправил одеяло, постоял несколько секунд, глядя на спящего сына, и вышел в коридор. В доме было тихо. Родители Юны расположились в гостевой спальне на первом этаже, Джу Ён и Ки Рым спали в комнате, которую когда-то занимали Чонин с Юной. Старый дом скрипел и вздыхал, как живое существо, привыкая к ночной прохладе. Феликс прошёл на кухню, налил себе чаю. Он был в домашних штанах и мягкой футболке, босиком. Время приближалось к девяти, и он думал о том, что завтра утром приедут Юна с Чонином. Хорошо бы приготовить что-то к их приезду — может, тот самый пирог с яблоками, который они любили в юности. Он уже достал муку из шкафа, когда из гостиной донёсся голос матери. — Сынок! — голос Юджин был радостным, счастливым. — Ты всё-таки заехал снова! Надолго? Феликс замер. Мука выпала из рук, пакет шлёпнулся на стол, подняв белое облако. «Сынок» — так мать называла только Хёнджина. — Проходи, поешь хоть, — добавил отец, голос звучал непривычно тепло, будто он говорил с кем-то очень родным. А потом Феликс услышал смех. Тихий, бархатный, от которого у него перехватило дыхание. Тот самый смех, который он помнил наизусть, даже спустя десять лет. — Спасибо большое, но я не надолго, — сказал голос. — У вас там доска скрипит, хотел в тот раз заменить, но время поджимало. Феликс стоял на кухне, вцепившись пальцами в край стола, и не мог пошевелиться. Внутри всё кричало: «Не выходи. Не смотри. Не дай себе увидеть его», но ноги уже несли его к двери. Он заглянул в коридор. Из гостиной, через приоткрытую дверь, пробивался свет. «Сухо спит, — напомнил он себе. — Нельзя оставлять его одного». Он вернулся в комнату, присел на край кровати, глядя на спящего сына. Сухо дышал ровно, иногда причмокивал во сне, сжимая край одеяла в маленьком кулачке. Феликс ждал. Неизвестно чего — может, того, что Хёнджин уйдёт, и он сможет выдохнуть. Может, того, что голоса стихнут, и дом снова погрузится в тишину.

***

Он сидел так минут десять, а может, и все двадцать, пока не убедился, что Сухо крепко спит. Потом поднялся, на цыпочках вышел из комнаты, прикрыл дверь, и только тогда позволил себе взглянуть в окно, выходящее на крыльцо. Сквозь стекло, в свете уличного фонаря, он увидел знакомую фигуру. Хёнджин стоял на крульйе, сменив доску и у перил, которая уже расшаталась. Его волосы были длиннее, чем тогда, собраны в низкий хвост, на плечи накинута куртка. В зубах он держал маленький фонарик, освещая себе место работы, а руки его — сильные, жилистые — ловко орудовали молотком. Феликс смотрел и не мог отвести взгляд. Вот Хван забил последний гвоздь, проверил рукой, крепко ли держится, поправил фонарик во рту. Потом достал из кармана какую-то тряпку, вытер пот со лба, и только после этого поднял голову, убирая фонарик. Их взгляды встретились через окно. Хёнджин замер. Фонарик чуть не выпал, но он поймал его на лету, выключил, опустил руки. Несколько секунд они смотрели друг на друга — через стекло. Феликс не знал, кто сделал первый шаг. Он просто оказался на улице, в ночной прохладе, босиком, в одной футболке. Подошёл к старшему, который уже был на коленях, осматривая доску на полу, опустился на корточки рядом и протянул руку. — Дай сюда, — сказал он. Голос не дрогнул. Хван смотрел на его ладонь — ту самую, которую когда-то держал, — и медленно, будто боясь спугнуть, вложил в неё фонарик. — Спасибо, — тихо сказал он. — Извини, что беспокою. Не знал, что ты тут. Приехал бы в другой день. Феликс молчал. Сжимал фонарик, чувствуя чужое тепло на пластике, и не знал, что ответить. — Дай-ка, — сказал он вместо этого, кивнув на молоток. — Я сам, — ответил Хёнджин, но Феликс уже взял инструмент. Они работали молча. Феликс придерживал новую доску, пока Хёнджин забивал гвозди, потом менялись. Последний гвоздь вошёл в дерево с глухим стуком. — Готово, — сказал Хёнджин, выпрямляясь. Он потёр поясницу, поморщился — годы давали о себе знать, — и начал собирать инструменты. Молоток в ящик, гвозди в карман, лишние доски к стене. Феликс сидел на корточках, сжимая в руке фонарик, и смотрел, как старший собирается уходить. — Ладно, — сказал Хван, закрывая ящик. — Я поеду. Он повернулся, сделал шаг к машине, стоящей за воротами. — Не хочешь остаться? — спросил Феликс, и сам не узнал свой голос. Хёнджин замер. Обернулся. — Не хочу доставлять неудобства, — ответил он, в голосе не было ни горечи, ни вызова. Дверь дома скрипнула. — Какие неудобства? — Ха Джун вышел на крыльцо, на ходу накидывая пиджак поверх домашней рубашки. — Заходи. Накормим. Феликс, — он повернулся к сыну, — ты его накормишь. Идёмте оба в дом. Феликс открыл рот, чтобы возразить, но отец уже подошёл к Хёнджину и буквально взял его за локоть. — Не спорь, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Ты приехал, починил, теперь будь, как дома. Тебе тут рады. — Но я... — начал Хван. — Никаких «но», — отрезал Ха Джун. — Феликс, веди его на кухню. Суп ещё горячий. Я вернусь в гостиную, а то там твоя мама весь пирог без меня съест. Он развернулся и ушёл в дом, оставив их вдвоём в ночной тишине.

***

На кухне было тепло и пахло пирогами. Феликс включил свет над столом, достал из холодильника кастрюлю с супом, нарезал хлеб. Хёнджин стоял у порога, переминаясь с ноги на ногу, и не решался войти. — Садись, — сказал Феликс, ставя перед ним тарелку. — Ешь. Хван сел. Взял ложку, помешал суп, но в рот не понёс. Смотрел на свои руки, на стол, на хлебницу — куда угодно, только не на Феликса. — Ты не изменился, — сказал он наконец. — Я изменился, — ответил Феликс, садясь напротив. Тишина. Тяжёлая, звенящая, нарушаемая только тиканьем часов на стене. — Сухо спит? — спросил Хван, и Феликс вздрогнул от того, как это имя прозвучало в чужих устах. — Да, — коротко ответил он. — Красивое имя. — Спасибо. Они замолчали снова. Хёнджин поднял ложку, сделал глоток супа, потом ещё один. Феликс смотрел, как движется его кадык, пальцы сжимают ложку, свет лампы падает на тёмные волосы. — Зачем ты приехал? — спросил он вдруг. Хван отставил ложку. Посмотрел на него — впервые за весь вечер прямо, открыто. — Доска скрипела, — сказал он. — Не ври. — Не вру. — Хёнджин помолчал, собираясь с мыслями. — Я обещал твоему отцу. Ещё когда крышу делал. Сказал, что приеду, починю. — И ты приехал. — Я приехал, — кивнул Хван. — Потому что обещал. Феликс смотрел на него и не знал, верить или нет. Но внутри, где-то глубоко, шевельнулось что-то тёплое, то самое, что он так старательно заглушал.

***

Феликс вернулся к готовке теста. Он месил муку с маслом, может быть, слишком усердно, вымешивая ту тугую, упругую массу, которая должна была стать основой для пирога. Руки работали на автомате, а мысли всё ещё блуждали где-то. Родители разошлись по комнатам — мать устала за день, отец увёл её спать, шепнув Феликсу на прощание: «Не задерживайтесь, завтра рано вставать». Дом погрузился в ту особую, тягучую тишину, которая бывает только в старых домах глубокой ночью — когда слышно, как скрипят половицы, как дышит печь. Хёнджин доел быстро, почти не глядя в тарелку. Всё это механически, будто тело выполняло привычную работу. — Спасибо, — сказал Хван, поднимаясь. — Было вкусно. Он собрал посуду, отнёс в раковину, принялся мыть. Феликс хотел сказать, что не надо, что он сам справится, но язык не повернулся. Смотрел, как сильные, когда-то такие родные руки трут тарелку губкой, как вода стекает по пальцам, как Хёнджин вытирает их о полотенце и аккуратно вешает его на место. — Ладно, — сказал старший, оглядывая кухню. — Я поеду. Он уже взялся за ручку двери, когда из комнаты, где спал Сухо, раздался плач. Не громкий, не истеричный — скорее жалобный, всхлипывающий, тот самый, от которого у Феликса всегда сжималось сердце. Сухо плакал во сне иногда, когда ему снилось что-то страшное или когда он терял из виду маму. Сейчас он, наверное, проснулся в незнакомой комнате, не понял, где находится, и испугался. Феликс дёрнулся, но руки его были в тесте — липком, тягучем, которое прилипло к пальцам, запястьям. Он посмотрел на свои ладони, на липкую массу, на раковину, до которой нужно было ещё дойти, чтобы вымыть руки, на дверь, за которой плакал сын, и в голове пронеслась единственная мысль: «Чёрт». — Можешь, пожалуйста, сходить к нему? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. Хёнджин замер на пороге. Обернулся. В глазах мелькнуло удивление — не то чтобы он не ожидал просьбы, скорее не ожидал, что Феликс доверит ему своего сына. — Я быстро руки вымою и... — начал блондин, но Хван уже шагнул в коридор. — Сиди, — бросил он через плечо. — Я сам. Феликс остался на кухне, вцепившись пальцами в край стола, и слушал, как затихают шаги, как скрипит дверь в детскую, как плач стихает — не сразу, а постепенно, сменяясь всхлипами, а потом и вовсе исчезает. Тишина. Феликс выдохнул, перевёл дыхание. Подошёл к раковине, начал смывать тесто с рук. Вода была холодной, пальцы сводило, но он не чувствовал ничего, кроме странного, щемящего беспокойства. Через несколько минут шаги вернулись. Хёнджин стоял в дверях кухни, и на руках у него — прижатый к груди, укутанный в одеяло, с мокрыми от слёз щеками — спал Сухо. Ребёнок прильнул к плечу старшего, как к родному, доверчиво, безоглядно. Его маленькие пальчики сжимали воротник чужой кофты, а лицо было спокойным, почти счастливым. Феликс смотрел на эту картину и не мог пошевелиться. — Почему ты его не положил? — спросил он, голос прозвучал хрипло, чужеродно. Хёнджин посмотрел на ребёнка, на свои руки, которые держали его так бережно, будто боялись разбудить, и покачал головой. — Он не хочет, — сказал Хван. — Я пробовал. Как только опускаю на кровать — начинает хныкать. Он помолчал, глядя на спящее лицо мальчика, и уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Такой же упрямый, как ты. Слова повисли в воздухе — тёплые, нежные, и от них у Феликса заныло под ребрами. Он смотрел, как Хёнджин перехватывает ребёнка удобнее, как тот вздыхает во сне и сильнее прижимается к чужой груди, и вдруг остро, до боли понял: это могло быть их моментом. В другой жизни, где они не расстались, где не было этой десятилетней пропасти, где Феликс не запрещал себе думать о прошлом. — Дай сюда, — сказал Феликс, вытирая руки. — Я уложу. Хван сделал шаг назад. — Не надо, — ответил он. — Он спит. Если начнёшь перекладывать — проснётся. Он сел на стул, тот самый, на котором только что ужинал, прижал ребёнка к груди и замер. Сухо вздохнул, пошевелился, но не проснулся. Только ручка его крепче вцепилась в ткань. Феликс стоял, не зная, что делать. Идти к сыну, отобрать его у Хёнджина, нарушить этот странный, непрошеный, но такой естественный союз? Или позволить им остаться — хотя бы на несколько минут — и сделать вид, что это нормально. Что бывший парень держит на руках его ребёнка, а ребёнок не плачет, не боится, а спит, как в колыбели. — Он так на тебя похож, — тихо сказал Хёнджин, не поднимая глаз. — Те же веснушки. Светлые волосы. Те же... — он запнулся. — Те же глаза. Феликс молчал. Смотрел, как старший осторожно, одними пальцами, убирает прядь волос со лба Сухо. Как поправляет одеяло, кутает ребёнка, защищая от ночной прохлады. Как дышит — ровно, спокойно, будто это самый обычный вечер, будто он имеет на это право. — Положи его, — попросил Феликс. — Пожалуйста. Я больше не могу на это смотреть. Хёнджин поднял голову. В его глазах — тёмных, бездонных — отражался свет кухонной лампы, в этом отражении Феликс увидел что-то, отчего сердце сжалось. — Хорошо, — сказал Хван. — Иди, открой дверь. Они пошли вместе — Феликс впереди, Хёнджин с ребёнком на руках сзади. В комнате было темно, только ночник отбрасывал на стену тени. Сухо, почувствовав, что его куда-то несут, снова захныкал, но Хван опустил его на кровать быстро, бережно, одной рукой придерживая за голову, второй — поправляя одеяло. Ребёнок всхлипнул, повернулся на бок, сунул кулак в рот и затих. Феликс выдохнул, присел на край кровати, погладил сына по голове. Сухо вздохнул во сне, улыбнулся чему-то своему, и в комнате снова стало тихо. — Спасибо, — сказал Феликс, не оборачиваясь. — Не за что, — ответил Хёнджин. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел, как Феликс гладит сына, как наклоняется, целует его в макушку, как поправляет подушку. — Мне пора, — сказал Хван. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — ответил Феликс, и шаги за спиной стихли. Он сидел на краю кровати, глядя на спящего сына, и чувствовал, как по щеке течёт слеза. Одна. Потом вторая. Он не вытирал их — просто сидел и плакал тихо, беззвучно, чтобы не разбудить ребёнка. А где-то за окном завелась машина, чихнула мотором и уехала в ночь, увозя с собой того, кого Феликс когда-то любил больше жизни.