Привет из прошлого

Утро субботы встретило Феликса серым светом, пробивающимся сквозь старые занавески. Он не слышал, как кто-то заходил в комнату, не почувствовал, как забрали Сухо. Спал глубоко, без снов, провалившись в темноту, будто в колодец. Открыл глаза — и долго не мог понять, где находится. Потолок, выцветшие обои, запах старого дерева и пыли. Феликс сел на кровати, потёр лицо ладонями. Голова была тяжёлой, во рту — привкус вчерашнего чая и чего-то горького. Он посмотрел на пустую подушку рядом.  На тумбочке лежала записка. Мамин почерк, круглый, аккуратный: «Сухо у нас. Спи. Завтрак на кухне». Феликс выдохнул, откинулся на подушку. Надо бы встать, пойти в душ, поздороваться с родителями, но тело не слушалось. Он лежал и смотрел в потолок, слушая. Где-то внизу хлопала дверь, звенела посуда. 

***

Душ был холодным, как любил блондин. Вода стекала по спине, смывая остатки сна и ту тяжёлую, липкую тоску, которая поселилась в груди после вчерашнего. Он стоял под струёй дольше, чем нужно, уткнувшись лбом в прохладный кафель, и думал о том, что сегодня будет новый день. Вышел, обернулся в полотенце, оделся в чистое — джинсы, свитер, носки, которые мать всегда держала  для него.  В коридоре пахло кофе и блинчиками. Из кухни доносились голоса. Феликс замер у двери, слушая. Потом улыбнулся и шагнул в кухню. Юна стояла у окна с чашкой кофе в руках, в домашних штанах и растянутом свитере, который, кажется, когда-то принадлежал Чонину. Волосы были собраны в небрежный пучок, лицо без макияжа, под глазами — тени, выдающие ранний подъём и долгую дорогу. Но она была красивой. Такой же красивой, как в семнадцать лет, только иначе — мягче, теплее.  Она увидела его первой. Чашка звякнула о блюдце, и через секунду Феликс уже чувствовал её руки на своих плечах, запах духов и кофе, тепло, которого так не хватало. — Феликс! — Юна обняла его крепко, уткнувшись лицом в плечо. — Почему не приезжал так долго? — Приезжал, — ответил он, обнимая её в ответ. — Полгода назад. — Полгода — это долго, — отрезала она, отстраняясь, но рук не убрала. Посмотрела внимательно, изучающе. — Ты похудел. — Я в форме. — Буркнул блондин отводя взгляд.  — Ты в форме гроба. — Она хмыкнула, но в глазах плескалась тревога. — Сы Бом плохо кормит? — Сы Бом кормит отлично. — Он попытался усмехнуться. — Это я мало ем. — Вот и начни есть больше. — Она подтолкнула его к столу, усадила и поставила чашку кофе. — Садись. Феликс смотрел на её суету — как она двигалась по кухне, открывая шкафчики, доставая тарелки, нарезая хлеб, — и чувствовал, как внутри понемногу отпускает. Юна всегда была такой. С тех пор, как они познакомились в школе. С тех пор, как она первой подошла к нему на перемене и сказала: « Привет, пойдём поищем, где столовая». Она не изменилась и Феликс был благодарен ей за это. Чонин оказался на улице. Блондин увидел его в окно — высокий, широкоплечий, в старой футболке и джинсах, он возился с детьми на лужайке перед домом. Джу Ён, его дочь, семилетняя копия Юны с такими же тёмными, живыми глазами, визжала от восторга, когда отец подбрасывал её в воздух. Ки Рым, пятилетний сорванец с отцовским упрямством, пытался залезть ему на спину, крича: «Папа, теперь меня! Теперь меня!» — Он хороший отец, — сказал Феликс, не отрывая взгляда от окна. Юна села напротив, проследила за его взглядом. Улыбнулась — той улыбкой, которая появлялась у неё только когда речь заходила о Чонине. — Хороший, — согласилась она. — Иногда мне кажется, что у меня трое детей. Он с ними на одной волне — те же мультики, игры, споры о том, кто съел последнюю конфету. — Вы похожи, — заметил Феликс. — Вы оба. — Мы? — Юна удивилась. — Мы с Чонином? Да мы вообще разные. — Не в этом смысле. Вы оба... — Феликс запнулся, подбирая слова. — Вы оба умеете быть счастливыми. Не играть, не притворяться. Просто жить и радоваться. — А ты? — спросила она тихо. — Ты умеешь? Феликс промолчал. Отвернулся к окну, где Чонин уже поставил Джу Ён на землю и теперь гонялся за Ки Рымом, изображая монстра. Дети визжали, смеялись, падали в траву. — Я учусь, — сказал он наконец. Юна ничего не ответила. Просто налила ему ещё кофе и пододвинула тарелку с блинчиками. — Ешь, — сказала она. — Потом поможешь мне с уткой. Я обещала твоей маме испечь, а у неё рецепт куда-то задевался. — Я знаю рецепт, — сказал Феликс, и вдруг понял, что это правда. Он помнил его наизусть по сей день.  — Вот и отлично, — кивнула Юна. — Значит, будешь главным. Она откинулась на стуле, сжала пальцами горячую чашку, и спросила, глядя куда-то в сторону: — Ты вчера его видел? Феликс замер. — Кого? — спросил он, хотя знал. — Не притворяйся, — мягко сказала Юна. — Мама  моя рассказала. И твоя тоже. Они переживают. — Им не о чем переживать, — ответил Феликс, голос стал жёстче. — Феликс. — Юна, давай не будем. Пожалуйста. Она помолчала. Потом кивнула — так же, как когда-то кивал Джисон в кофейне. С тем же сожалением, с той же болью, которую она не могла высказать. — Ладно, — сказала она. — Не будем. После взяла его руку, лежащую на столе, сжала пальцы. — Но ты знаешь, что я здесь, да? Если захочешь поговорить. Когда-нибудь. — Знаю, — ответил Феликс. — Спасибо. Они сидели так несколько секунд — держась за руки, как в детстве, когда боялись темноты и верили, что вместе ничего не страшно. За окном Чонин наконец поймал Ки Рыма, подхватил на руки и закружил. Ребёнок смеялся так громко, что было слышно даже сквозь стекло. — Ты счастлива? — спросил Феликс вдруг, не отпуская её руки. Юна посмотрела на мужа, детей, на это утро, которое пахло кофе и яблоками. — Да, — ответ дался слишком легко. — Очень. — И я рад, — сказал Феликс, и это было правдой. Рад за неё. За Чонина. За их детей, которые росли в любви и тепле. За Джисона и Минхо, которые наконец решились на свадьбу. За всех, кто смог. Кроме себя, но об этом он промолчал.

***

Они готовили утку молча. Феликс резал яблоки для фаршировки тонкими дольками, Юна замешивала маринад, и в этом молчании было что-то уютное, домашнее, не требующее слов. — Слушай, — сказала она, стряхивая руки. — А где Чонин? Я его уже полчаса не видела. — В саду был, с детьми, — ответил Феликс, не отрываясь от яблок. — Был. А сейчас? — Юна выглянула в окно. — Их там нет. — Может, в дом зашли? — Не заходили. Она уже хотела пойти искать, когда из гостиной послышался голос мамы Феликса. — Юна! Юна, иди сюда! В голосе было что-то, отчего Феликс вздрогнул. Тревога. Та самая, которая появляется у матери, когда что-то идёт не так. Юна выбежала из кухни первой. Феликс — следом, вытирая руки о полотенце на ходу. В гостиной стояла мать Юны — Ко Рё. Лицо было бледным, руки дрожали. — Юна, там... там Чонин. Он пришёл, дети... — она запнулась, сглатывая. — Пчёлы. Они полезли за мёдом, а там пчёлы. — Где дети? — голос Юны стал резким, командирским. — Что с детьми? — В ванной. Твоя мама уже обрабатывает укусы. Джу Ён сильно плачет, Ки Рым... он молчит, но у него рука распухла.

***

В ванной было тесно. Ко Рё сидела на корточках перед Джу Ён, девочка плакала, вытирая слёзы кулачком и всхлипывая: — Больно… — Сейчас, сейчас, милая, — Ко Рё осторожно мазала красное пятно на её плече какой-то мазью. — Потерпи немного, скоро пройдёт. Ки Рым сидел на краю ванны, сжав губы в тонкую линию. Левая рука, от запястья до локтя была опухшей, красной. Он не плакал. Только смотрел в одну точку и молчал. — Ки Рым, — Юна опустилась перед ним на колени, взяла за здоровую руку. — Сынок, посмотри на меня. Мальчик поднял глаза. В них стояли слёзы, но он не позволял им упасть. — Мам, это больно, — сказал он тихо. — Но я не плакал. Папа сказал, что мужчины не плачут. — Папа дурак, — выдохнула Юна, прижимая его к себе. — Мужчины плачут. И я сейчас буду плакать, если ты не позволишь себя полечить. Ки Рым всхлипнул, и слёзы наконец потекли по щекам. Феликс стоял в дверях, сжимая край косяка, и смотрел, как женщины хлопочут над детьми. Внутри всё кипело.  — А где Чонин? — спросил он. Юджин подняла голову. — В спальне, — сказала она. — Его тоже покусали. Но он сказал, что сначала дети.

***

Чонин сидел на краю кровати в комнате. Голова опущена, плечи ссутулены, руки, в красных пятнах, лежали на коленях безвольно, как плети. Он даже не пошевелился, когда Феликс вошёл. Только спросил: — Дети как? — Уже обрабатывают, — ответил блондин, садясь рядом. — А ты как? — Нормально. — Ответил Чон упрямо смотря в пол.  — А если серьезно? — голос блондина звучал спокойно.  Чонин поднял голову. Лицо было бледным, под глазом — припухлость, на губе — след от укуса. Но главное было в глазах. В них плескалось что-то, чего Феликс никогда раньше не видел у своего младшего брата настолько ярко — страх. — Я думал, они умрут, — сказал Чонин, голос дрогнул. — Когда Джу Ён закричала, а Ки Рым упал и не вставал... я думал, что они умрут, Феликс. Прямо там, в лесу. А я ничего бы не смог сделать. — Ты их вытащил, — напомнил Феликс. — Я их туда затащил, — возразил Чонин. — Я решил, что это хорошая идея — показать детям, как находить дикий мёд. Как в молодости, когда мы с Минхо и Хёнджином... — он запнулся, замолчал. Имя повисло в воздухе — тяжёлое, ненужное. — Не важно, — закончил Чонин. — Важно, что я идиот. — Ты не идиот, — сказал Феликс. — Ты просто хотел, чтобы у них было детство. Такое, какое было у нас. — У нас? — Чонин усмехнулся горько. — У нас не было детства. Мы выживали. — А потом было, — тихо сказал Феликс. — Этот дом. Наши вечера. Ты, Юна, Джисон, Минхо, я, Хё... — он осекся. — Мы были семьёй. Это было детство. Чонин посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. — Ты скучаешь по нему? — спросил он вдруг. Феликс не ответил. В комнату вошла Юна. — Чонин, — позвала она. — Дай обработаю. Чонин кивнул, не поднимая глаз. Юна работала молча. Протирала ранки антисептиком, наносила мазь. Чонин сидел не двигаясь, только иногда шипел сквозь зубы, когда было особенно больно. Феликс стоял у окна, смотрел на сад, где ещё недавно бегали дети, и слушал, как за стеной плачет Джу Ён, как Ко Рё что-то шепчет ей успокаивающее, как мать укачивает Сухо, который проснулся от шума. — Прости, — сказал Чонин тихо, когда Юна закончила с его руками и перешла к лицу. Она замерла. Посмотрела на него — на опухшую губу, на глаза, которые так и не поднялись. — За что? — спросила она. — За всё, — выдохнул он. — За детей. За то, что ты перепугалась. За то, что я... что я такой. — Какой? — Глупый, — сказал он. — Безответственный. Ты говорила, что я как третий ребёнок, и ты была права. Юна молчала. Закончила обрабатывать лицо, убрала ватки в аптечку, закрыла её. И только потом опустилась перед мужем на корточки, взяла его лицо в обе ладони и заставила смотреть на себя. — Чонин, — сказала она твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Слушай меня. Он слушал. — Я люблю тебя. И ни разу не пожалела, что вышла за тебя. — Но дети... — С детьми всё будет хорошо. Укусы не смертельные, мы их обработали, дали лекарства, бабушки с ними. Они спят. — А если бы... — Не надо «если бы», — перебила она. — Не надо придумывать то, чего не случилось. Ты испугался. Я испугалась. Мы все испугались, но всё обошлось. Она погладила его большим пальцем по щеке, осторожно, чтобы не задеть укус. — Ты хороший отец, — сказала она. — Самый лучший. И я знаю, что ты хотел как лучше. Просто... в следующий раз, когда захочется показать детям дикий мёд, может, начнём с магазинного? Чонин выдохнул. Что-то в его лице дрогнуло — может, напряжение, может слёзы.  — Хорошо, — сказал он. — Начнём с магазинного. — Вот и договорились. — Юна улыбнулась, наклонилась и поцеловала его в уголок губ.  Она поднялась, взяла аптечку и вышла из комнаты, оставив их вдвоём. Феликс стоял у окна, смотрел на брата, который сидел на кровати и трогал пальцем обработанную губу, и думал о том, как сильно изменился Чонин. Как из того шумного, вечно влезающего в драки щенка вырос этот человек — ответственный, любящий, готовый нести наказание за свои ошибки. — Ты молодец, — сказал Феликс. — В смысле? — Чонин поднял на него усталые глаза. — Выдержал. Не сломался. И Юна... она тебя любит. Это дорогого стоит. Чонин посмотрел на дверь, за которой скрылась жена. — Знаю, — сказал он. — Я каждый день благодарю судьбу за неё. — Помолчал. Потом добавил: — Знаешь, а ведь это Хёнджин научил нас искать мёд. Он тогда сказал: «Если пчёлы кружат над головой — значит, улей близко». Я это детям и рассказал. Феликс молчал. — Только забыл добавить, что если пчёлы злые — надо убегать, — усмехнулся Чонин. — Не добавил. Идиот. — Ты не идиот, — повторил Феликс. — Я знаю, — вздохнул Чонин. — Просто чувствую себя им. Он замолчал, глядя в окно, на сад, на небо, которое затягивало облаками. — Он изменился, — сказал Чонин вдруг. — Хёнджин. Я видел его пару раз в городе. Он... не такой, как раньше. — Я не хочу этого знать, — автоматически ответил Феликс, и Чонин кивнул.  — Знаю, — сказал он. — Прости.

***

Вечер опустился на дом мягко, как одеяло. Небо затянуло низкими облаками, но кое-где уже проглядывали бледные звёзды. Дети спали. Все трое — Джу Ён и Ки Рым в гостевой комнате под присмотром бабушек, Сухо в коляске в родительской спальне. Юна уложила Чонина на диван в гостиной, строго-настрого запретив вставать, и теперь возилась на кухне с вечерним чаем. Родители Юны — Ко Рё и Ши Чхён — сидели в гостиной, листая старые альбомы и тихо переговариваясь. Феликс вышел на крыльцо, вдохнул влажный воздух и почувствовал, как внутри что-то расслабляется. День был долгим. — Феликс! — голос отца донёсся со стороны сарая. — Помоги-ка! Он пошёл на голос, не спрашивая, зачем. В сарае, где когда-то хранились инструменты, а теперь — всё, что жалко было выбросить, но некуда было деть, Ха Джун разбирал завалы. — Твоя мать сказала, что если мы не наведём здесь порядок, она сделает это сама, — проворчал отец, кивнув на груду старых ящиков. — А когда она делает что-то сама, потом мы полдня ищем, куда она дела все вещи. Феликс усмехнулся. Это было похоже на отца — жаловаться на материнскую организованность, но при этом беспрекословно подчиняться ей. — Что надо делать? — спросил он, засучивая рукава. — Разобрать вот это, — Ха Джун кивнул на гору хлама. — Часть на выброс, часть в гараж, часть оставить. Они работали молча. Отец сортировал, Феликс таскал. Старые доски, ржавые инструменты, банки с краской, которой уже никто не пользовался, какие-то тряпки, непонятно зачем хранившиеся годами. Работа была монотонной, почти медитативной, и постепенно напряжение, копившееся внутри весь день, начало рассеиваться.  — Слушай, пап, — сказал он, выпрямляясь и вытирая пот со лба. — Можно спросить? — Спрашивай, — Ха Джун даже не обернулся, продолжая разбирать очередной ящик. — Вы правда считаете его своим сыном? Отец замер. Рука застыла над ящиком, пальцы сжались на какой-то старой тряпке. Он повернулся к сыну медленно, будто не до конца понял вопрос. — Кого? — переспросил он. — Чонина? Или Минхо? Мы их всегда... — Нет, — Феликс закатил глаза, в этом жесте вдруг проявился тот самый подросток, который когда-то спорил с родителями о своей жизни. — Хвана, пап. Хван Хёнджина. Вы правда с мамой считаете его своим сыном? Ха Джун выпрямился, отложил тряпку и посмотрел на сына долгим, внимательным взглядом. В тусклом свете лампочки лицо казалось ещё старше своих лет — морщины глубже, глаза темнее, но в них не было ни тени сомнения. — Да, сынок, — сказал он, голос был спокоен, твёрд, как в те времена, когда он оперировал и от его решений зависели жизни. — Мы считаем его своим сыном. И Чонина. И Минхо. И Джисона. Вы все наши дети. С вашего подросткового возраста. Феликс молчал. Сжимал в руке какой-то ржавый болт и смотрел на отца. — Даже когда вы ругались между собой, — продолжил Ха Джун. — Даже когда дрались. Даже когда попадали в передряги, от которых у матерей волосы седели. Вы были нашей семьёй. — Но он не ваш по крови, — сказал Феликс, голос дрогнул от собственных слов.  — Кровь не главное, — ответил отец. — Главное — что в сердце. Ты думаешь, я люблю Чонина меньше, чем тебя? Или Джу Ён меньше, чем Сухо? — Я не... — Люблю, — перебил Ха Джун. — Так же сильно. Потому что они мои. Вы все мои и Хёнджин тоже. Феликс опустил глаза. Внутри всё кипело — не злость, нет. Что-то другое, чему он не мог подобрать названия. Обида? Ревность? Или тоска по тому, что он сам когда-то потерял? — Он не приходил, — сказал Феликс тихо. — Десять лет. Ни разу. Не звонил, не писал, не... — А ты? — спросил отец. — Ты звонил? Писал? Феликс промолчал. — Вот видишь, — вздохнул Ха Джун. — Вы оба упрямые. Оба думаете, что так лучше. Оба боитесь сделать первый шаг. — Я не боюсь, — возразил Феликс, но голос прозвучал неубедительно. — Боишься, — отец покачал головой. — Боишься, что если увидишь его, всё, что ты строил десять лет, рухнет. Боишься, что поймёшь: ты всё ещё его любишь. — Пап... — Феликс дёрнулся, будто от пощёчины. — Я не слепой, — Ха Джун подошёл ближе, положил руку на плечо сына. — Я видел, как ты смотрел на него вчера. Через окно. Я стоял в коридоре. Феликс замер. — Ты смотрел на него так, будто он был единственным светом в тёмной комнате, — тихо сказал отец. — Так же, как смотрел когда-то, в молодости. — Это было давно, — выдавил Феликс. — Всё изменилось. — Изменилось? — Ха Джун приподнял бровь. — А почему тогда ты не можешь спокойно слышать его имя? Почему просишь всех не упоминать его при тебе? — Я не... — Не ври мне, Феликс, — голос отца стал жёстче, но не злым. — Я твой отец. Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Они стояли посреди сарая, среди старого хлама и пыли, и смотрели друг на друга. Ха Джун — спокойный, уверенный, с сединой на висках и морщинами у глаз. Феликс — растерянный, с дрожащими губами и комом в горле. — Я не знаю, что делать, — признался он наконец. — Я запутался, пап. У меня семья. Жена. Сын. Я люблю их. Я правда их люблю. — Я знаю, — кивнул Ха Джун. — Но когда я вижу его... когда он рядом... внутри всё переворачивается. Я не могу дышать, не могу думать. Не могу... Он замолчал, сглатывая. — Десять лет прошло, — сказал тихо блондин. — А я всё ещё... — Всё ещё любишь его, — закончил за него отец. — Это не стыдно, Феликс. И не предательство по отношению к Сы Бом. Ты можешь любить её и одновременно помнить о том, что было. Чувства не выбирают. — Но я выбрал, — возразил Феликс. — Я выбрал её. Я выбрал эту жизнь. — Ты выбрал безопасность, — поправил Ха Джун. — Ты выбрал жизнь, в которой тебе не нужно бояться. В которой всё предсказуемо и правильно. — А что в этом плохого? — Ничего, — ответил отец. — Если ты счастлив. Феликс промолчал. — Ты счастлив, Феликс? — спросил Ха Джун, глядя ему прямо в глаза. Феликс хотел сказать «да». Хотел кивнуть, улыбнуться, сделать вид, что всё хорошо, но язык не повернулся. А по щеке потекла слеза — горячая, неожиданная, которую он не успел смахнуть. — Я не знаю, — прошептал он. — Я не знаю, пап. Ха Джун шагнул ближе, обнял сына — крепко, прижимая к груди так, как обнимал, когда Феликс был маленьким и плакал от того, что разбил коленку. — Ничего, — сказал он, гладя его по спине. — Разберёшься. Ты сильный. — Я не сильный, — всхлипнул Феликс, пряча лицо у отца на плече. — Я слабый. Они стояли в сарае, обнявшись, и старые доски скрипели под ногами. Где-то за стеной тикали часы, где-то на кухне, через открытое окно слышен  звон посуды — Юна, наверное, заваривала чай для них. А на улице начинался дождь, мелкий, осенний, жаждущий смыть следы на тропе.