Привет из прошлого

Автосалон Минхо располагался на выезде из города, там, где заканчивались спальные районы и начиналась промзона. Место не самое престижное, но проходимое — трасса, оживлённое кольцо, вечно спешащие водители, которые заезжали «на пять минут» и оставались на час. Хёнджин припарковался у входа, заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел, глядя на вывеску. Скромная, но со вкусом. Без пафоса, который Минхо всегда терпеть не мог. Он не был здесь никогда. За десять лет, что прожил в другом городе, приезжал сюда всего несколько раз — и каждый раз не находил сил зайти дальше порога. Звонил, писал, иногда присылал открытки на дни рождения. Но чтобы вот так — войти, сесть, поговорить — нет. Не решался. Сегодня решился. Потому что больше некуда было идти. После того вечера в старом доме, после доски, которую он починил, после ребёнка, который прильнул к его плечу, он понял — хватит бегать, прятаться и делать вид, что он всё сможет один. — Ну и чёрт с ним, — сказал сам себе, вышел из машины и захлопнул дверь.

***

Внутри пахло новыми шинами и кофе из автомата. В выставочном зале стояло несколько машин — скромно, без блеска, но ухоженно. За стойкой скучал молодой парень в форменной рубашке, листая телефон. — Директор у себя? — спросил Хёнджин. Парень поднял голову, оценивающе скользнул взглядом по куртке, лицу, по спокойной, уверенной осанке. — А вы по записи? — Скажи, что брат пришёл, — ответил Хван.  Парень хотел что-то возразить, но что-то в глазах этого странного посетителя заставило передумать. Он кивнул, набрал внутренний номер, что-то тихо сказал в трубку — и лицо его изменилось. — Проходите, — сказал он, кивнув на дверь в конце коридора. — Третья дверь направо.

***

Кабинет Минхо оказался таким, каким Хёнджин и представлял. Минимум мебели, максимум порядка. Стол, два стула, шкаф с документами, на стенах — несколько фотографий: Джисон в ботаническом саду, их совместный снимок на фоне какого-то моря, старая, выцветшая фотография, где они вчетвером — Хван, Минхо, Чонин и Феликс — сидят на крыше квартирного дома Феликса.  Хёнджин замер на секунду, глядя на эту фотографию. Потом перевёл взгляд на Минхо, который сидел за столом, склонившись над бумагами, и не заметил его прихода. — Ну что, директор? — голос Хёнджина разрушил тишину, тёплый, чуть хрипловатый. — Когда свадьба? Минхо поднял голову. Он пил кофе — большую кружку, чёрный, без сахара — и, кажется, не ожидал увидеть здесь никого, кроме очередного клиента или курьера, поперхнулся. — Твою мать, — выдохнул он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ты... — Я, — кивнул Хван, закрывая за собой дверь. — Живой, как видишь. Минхо смотрел на него несколько секунд — не двигаясь, не дыша, потом медленно поднялся из-за стола. Обошёл его. Сделал шаг, другой, третий — и оказался вплотную. Хёнджин не успел ничего сказать. Минхо просто обнял его. Крепко, с такой силой, будто боялся, что друг исчезнет, как это бывало в последние годы. — Привет, брат, — сказал Хо, голос дрогнул на последнем слове. — Давно тебя не было. Хван замер на секунду, чувствуя, как по спине разливается что-то тёплое, почти забытое. Потом обнял в ответ — молча, не находя слов, которые могли бы выразить всё, что накопилось за эти годы. — Давно, — сказал он наконец, когда они отстранились. — Прости. — Не извиняйся, — Минхо мотнул головой. — Приехал и хорошо. — Он указал на стул, сам сел напротив, отодвинув мокрые бумаги в сторону. — Рассказывай. — Что рассказывать? — Хёнджин пожал плечами, опускаясь на стул. — Уволился. Собрал вещи. Приехал. — Надолго? — На год. — Джин глянул в окно, поджал губы, будто обдумывая и продолжил: — Может, больше. Посмотрим. Минхо кивнул, не задавая лишних вопросов. Он знал Хёнджина достаточно, чтобы понимать — если тот заговорил, значит, готов. Если молчит — значит, не время. — Работа нужна? — вопрос прозвучал буднично, как о погоде. Хёнджин посмотрел на него. В глазах — усталость и какая-то странная, почти детская благодарность за то, что не надо объяснять, просить, унижаться. — Нужна, — ответил тот, медленно кивая на выдохе. Минхо не стал уточнять, почему Хёнджин не нашёл работу до переезда, почему уволился, не имея ничего на руках, почему вообще решил вернуться. Он знал.  Знал ещё до того, как Хван переступил порог его кабинета. Потому что Джисон, который не умел держать язык за зубами, рассказал всё ещё месяц назад: « — Он уволился, — сказал тогда Хан, сидя на кухне и крутя в пальцах чашку с чаем. — Сказал, что больше не может. Что ему нужно вернуться. — Куда? — спросил Минхо, не поднимая головы от газеты. — Домой, — ответил Джисон. — Сказал, что хочет домой. » — Минхо тогда промолчал, но запомнил. — Оставайся здесь, — сказал он сейчас, не спрашивая, не предлагая, а утверждая. — У нас есть механик, который собирается уходить. Через две недели освободится место. Если хочешь, конечно. Хёнджин открыл рот, чтобы ответить, но Минхо не дал. — Лучше человека, который разбирается в машинах, я не знаю, — слова не звучали лестно, Хо всегда говорил то, что думает, если видел в этом смысл. — Ты с детства в них копался. Ты и Чонина научил, и меня. Даже Джисон, который от двигателя за три метра обходит, и тот при тебе не боится капот открыть. — Мин, я не... — Ты нужен мне, — перебил Хо. — Я предлагаю не в качестве одолжения, не из жалости. Ты реально нужен. У нас клиентов много, а рук мало. А рук, которые понимают, что делают ещё меньше. Хёнджин смотрел на друга и чувствовал, как внутри отпускает тот тугой узел, который затягивался десять лет. — Спасибо, — сказал он. — Я согласен. — Вот и отлично, — Минхо кивнул, откинулся на спинку стула и вдруг улыбнулся редкой, почти незаметной улыбкой, которая появлялась у него только рядом с самыми близкими. — А то я уж думал, ты начнёшь отнекиваться, говорить, что не хочешь обременять, что сам найдёшь. — Думал, — признался Хёнджин. — Но передумал. — Мудрое решение. Они помолчали. В кабинете было тихо — только часы на стене тикали, да за окном шумела трасса. Минхо смотрел на друга, на его осунувшееся лицо, на тени под глазами, и не задавал вопросов, которые вертелись на языке: «Ты видел его?», «Говорил с ним?», «Как ты?». Не спрашивал. Потому что знал — если Хёнджин захочет, расскажет сам. Если нет — никакие расспросы не помогут. — Ты какой-то... — начал Минхо и запнулся, подбирая слово. — Потерянный. — Устал, — ответил Хван, от части это действительно было так. — Дорога была долгой. — Не только дорога. Хёнджин не ответил. Только посмотрел в окно, где по серому асфальту струился дождь — мелкий, осенний, бесконечный. Минхо выдержал паузу, давая другу возможность уйти в себя, забиться в ту самую раковину, где он прятался последние годы. Но Хёнджин не ушёл. Остался здесь, в этом тесном кабинете, с этим человеком, который был ему братом.  — Вечером что делаешь? — спросил Минхо, нарушая тишину. — Планов нет, — Хван повернулся к нему. — А что? — Есть одно место. — Барабаня пальцами по столу, сказал Мин. — Бар, недалеко отсюда. Тихий, без лишних ушей. Хозяин свой, никого не пускает, кого не надо. Хёнджин приподнял бровь. — Ты меня в бар зовёшь? — в голосе послышалась едва заметная усмешка. — Ты, который терпеть не можешь, когда кто-то пьёт при тебе? — Я терпеть не могу, когда пьют без меня, — поправил Минхо, ухмыляясь ели заметно. — За встречу надо выпить. По-любому. — Ну раз мой будущий директор настаивает… — Джин посмотрел на друга с лёгким прищуром.  — Тогда в восемь. Я скину адрес. — Договорились. Хван поднялся, одёрнул куртку. У двери задержался, обернулся и окинул снова друга взглядом, после чего кивнул и всё же вышел. 

***

Он шёл по выставочному залу мимо машин, стойки, мимо парня, который смотрел на него с любопытством. На улице моросил дождь. Холодный, противный.  Он сел в машину, завёл двигатель и несколько минут просто сидел, глядя на капли, стекающие по стеклу. «Вечером», — подумал он. — «Вечером будет легче». Хёнджин не был идиотом, знал, что легче не будет. Что каждый раз, когда он останавливался, когда нечем было занять руки и голову, в неё лезли мысли. Но продолжал успокаивать сам себя, чтобы не сорваться с место от одной мысли, что сможет снова увидеть янтарный оттенок карих глаз при свете солнца.  — Хватит, — сказал себе вслух. — Просто терпи… Завёл машину и выехал на трассу, сливаясь с потоком, теряясь среди чужих машин и жизней, которые неслись куда-то в неизвестность.

***

Бар назывался «Шёпот». Вывеска — деревянная, потрёпанная временем, на окнах — тюлевые занавески, какие вешали лет тридцать назад. Внутри пахло табаком и чем-то жареным. Хозяин, лысоватый мужчина лет пятидесяти, кивнул Минхо, когда они вошли, и указал на дальний столик в углу — подальше от окон и лишних глаз. — Заказывай, — сказал Минхо, усаживаясь. — Я угощаю. — Виски, — ответил Хёнджин, не глядя в меню. — Двойной. — И мне то же, — кивнул Хо официанту, который тут же исчез за стойкой. Они сидели молча, глядя друг на друга. Без слов, без вопросов — просто рядом, как много лет назад.  — Знаешь, — сказал Минхо, когда принесли виски. — Я скучал. — Я тоже, — ответил Хёнджин. Виски оказался хорошим. Не тем дешёвым пойлом, которое обжигает горло и оставляет послевкусие спирта, а настоящим, выдержанным, с древесными нотами и долгим, тёплым послевкусием. Хёнджин сделал второй глоток, поставил стакан на стол и почувствовал, как по телу разливается то самое, забытое расслабление. — Хороший бар, — сказал он, оглядываясь. — Уютно. — Я знаю, — ответил Минхо, крутя свой стакан в пальцах. — Хозяин, как я говорил, старый знакомый. Ещё с тех времён, когда мы... ну, ты помнишь. Хёнджин помнил. Те времена, когда они были молодыми, злыми и готовыми сворачивать горы. — Скучаешь? — спросил Минхо, будто прочитав его мысли. — По чему? — Хван поднял бровь. — По тому времени. По всему. Хёнджин задумался. Взял стакан, сделал ещё глоток, поставил обратно. — По времени не скучаю, — сказал он наконец. — По людям… безумно. — По каким? — По всем. По Чонину, по тебе... — он запнулся, но договорил: — По нему. Минхо промолчал. Не переспрашивал, не уточнял. Просто сидел, смотрел на друга и ждал. — Знаешь, — Хёнджин усмехнулся чему-то своему. — Я ведь не жалею ни о чём. Совсем. — Совсем? — Минхо не поверил. — Даже о том, что разошлись? О том, что молчал десять лет? — И об этом тоже. — Хван повернул к нему голову, в глазах его, в тусклом свете бара, плескалось что-то глубокое, тёмное. — Каждое решение, которое я принял, было моим. Я не идеален, Мин. Я ошибался, я сомневался, делал больно, но я не жалею. Потому что если бы я поступил иначе не был бы тем, кто я есть сейчас. — А кто ты сейчас? — спросил Минхо. — Не знаю, — честно ответил Джин. — Но мне кажется, я почти пришёл к тому, кем должен был стать. Они выпили ещё, а после снова. Виски грел, развязывал язык, стирал границы, которые Хёнджин так старательно выстраивал последние годы. — Хану передай спасибо, — сказал он вдруг, глядя в свой пустой стакан. — Ведь если бы не он, мы с Ликсом тогда не сошлись. Минхо усмехнулся. — Джисон? — переспросил он. — А он вообще не знал, что делает. Просто делал то, что считал нужным, как всегда. — Да клал я на это, Мин. Это сработало, — Хёнджин поднял глаза. — Он тогда специально клеился ко мне, чтобы Феликс приревновал. Я понял это только потом. А тогда... тогда я просто был благодарен, что кто-то смотрит на меня не как на лидера, не как на проблему, а как на человека. — Он умеет, — сказал Минхо, в голосе послышалась та особенная, тёплая нотка, которая появлялась только при упоминании Хана. — Видеть человека. Не маску, не броню, а того, кто внутри. — Ты счастлив? — спросил Хёнджин. — Очень, — ответил Минхо без тени сомнения. — Он лучшее, что было в моей жизни. Ну и вы, конечно.  — Я не сомневаюсь. — улыбнулся Хван.  В баре было тихо — только музыка, приглушённая, почти невесомая, да голоса других посетителей, сливающиеся в единый, неразборчивый гул. — Мин, — позвал Хёнджин, голос стал тише, будто он говорил сам с собой. — М? — тот вскинул бровь, будто чувствую, что сейчас прозвучит нечто очевидное, но важное.  — Я любил его. — Хван сжал пальцами пустой стакан. — Может, и люблю до сих пор. Не знаю. Не уверен. — А что чувствуешь? — Пустоту, — ответил он. — Когда он рядом… внутри что-то щёлкает, загорается, начинает работать. А когда нет.. всё. Тишина или темнота… Не знаю. Как будто выключили свет, и ты стоишь посреди комнаты и не знаешь, куда идти. Минхо слушал молча, не перебивая. — Но это уже не важно, — закончил Хёнджин, отодвигая стакан. — Он женат. У него ребёнок. Новая жизнь, в которой мне нет места. — Ты не знаешь, есть или нет, — возразил Минхо. — Ты не спрашивал. — А зачем спрашивать? — Хван поднял на него усталые, покрасневшие глаза. — Чтобы услышать то, что сделает больнее? Или чтобы надеяться на то, чего не случится? Минхо выдержал паузу, допил свой виски, поставил стакан на стол. — А причина? — спросил он. — Ты так и не сказал, почему вы расстались. Может, сейчас самое время раскрыть карты? — Не важно это, — отрезал Хёнджин, в голосе снова прорезалась та самая, лидерская черта из юности. — Я сказал уже. Он женат. У него ребёнок. — Ты ушёл? — уточнил Минхо. — Или он? — Я ушёл или нет, просто больше не имеет значения, — Хван облизнул губы. — То, что сейчас в разы лучше для него.  — Для него или для тебя самого? — Хо усмехнулся устало. — Ты видишь, что снова решил за всех? Хёнджин промолчал. Смотрел в окно, где по стеклу стекал дождь, и думал о том, что Минхо, как всегда, попал в самую точку. — Это было обоюдным решением, — сказал он наконец. — Я по прежнему уверен, что он заслуживает большего, чем мог дать ему такой, как я.  — А он? — спросил Минхо. — Он что думал? — Я не буду говорить за него, — Хван покачал головой.  — Может он устал, поэтому сейчас всё так? — предположил Минхо. — Может, ты столько раз отталкивал его, что он просто сдался? — Может, — кивнул Хёнджин. — Не знаю и уже вряд ли узнаю. Он подозвал официанта, заказал ещё по одной. — Ты не хочешь узнать? — не отставал Минхо. — Хочу, — Хван взял новый стакан, поднёс к губам, но не пил. — Каждый день и ночь об этом. Как он сейчас на это смотрит? О чем жалеет, а о чем нет? Но я не имею права вламываться в его жизнь. Он сам построил её. Без меня. — А если он несчастлив? Хёнджин замер. Стакан застыл в пальцах. — Что? — переспросил он. — Я говорю, — Минхо посмотрел ему прямо в глаза, — а если он несчастлив? Если он живёт с этой женщиной не потому, что любит, а потому, что боится остаться один? Если он женился, потому что так было надо? Правильно, удобно, предсказуемо? — Откуда ты знаешь? — голос Хвана сел. — Я не знаю, — честно ответил Минхо. — Никто не знает. Кроме него самого и ты не узнаешь, если не спросишь. — Я не могу, — выдохнул Хёнджин. — Потому что боишься. — Потому что я не имею права, — повторил он. — Я сделал выбор в то время, он тоже. Я не могу теперь прийти и сказать: «Извини, я ошибся, давай всё вернём». — А ты и не говори, — Минхо откинулся на спинку стула, глядя на друга с той особенной, редкой мягкостью, которую позволял себе. — Не надо ничего возвращать. Просто... будь рядом. Если он захочет, то позовёт. Если нет, значит нет. Хёнджин молчал. Пил виски. Смотрел в потолок. Внутри всё дрожало — от выпитого, от разговора, от того, что Минхо сказал правду, которую он боялся признать даже себе. — Я готов сорваться к нему с места, — сказал он наконец делая глоток снова. — При условии, что он позовёт меня или если узнаю, что ему тяжело, и он один уже не справится. Я не хочу ничего разрушать.  — А если не позовёт? — спросил Минхо. — Значит, так надо, — Хёнджин пожал плечами. — Значит, он счастлив и я буду рад за него. — Будешь? — Буду, — соврал Хван. Минхо не поверил, но спорить не стал. — Ладно, — сказал он, поднимая стакан. — За встречу. За то, что ты вернулся. — За встречу, — ответил Хёнджин. Они чокнулись, выпили, и снова замолчали. Каждый думал о своём — Минхо о Джисоне, который ждал его дома, Хёнджин о Феликсе, который, наверное, уже убаюкивал сына и не зная, что где-то в баре, за стаканом виски, о нём говорят. — Спасибо, — сказал он, не глядя на друга. — За вечер, за разговор.  — Не за что, — ответил Минхо. — Приезжай завтра в салон. Документы оформим. С жильём помогу, если надо. — Не надо, — покачал головой Хван. — Я сниму сам, не хочу никого обременять. — Ты нас не обременяешь, — напомнил Минхо. — Ты наша семья, хватит уже забывать об этом. Мы же браться, а своих не бросают.  Старый девиз повис в воздухе, вынуждая на время двух, уже взрослых мужчин из реальности. Хо даже не понял, как сказал это, слова сами сорвались с губ.  — Знаю, — кивнул Хёнджин.  Они попрощались. Минхо сел в такси, Хван решил пройтись и прийти в себя.

***

Он не помнил, как оказался на этой улице. Ноги несли сами, старые привычки вели по знакомым маршрутам, которые не стёрлись даже за десять лет. Дождь шел не такой сильный, но ветер наоборот — холодный, пронизывающий, он забирался под куртку, заставлял зябко кутаться в воротник. В голове шумело. Градус бился о виски, мысли путались, перескакивали с одного на другое, и Хёнджин шёл, не разбирая дороги, просто вперёд, подальше от бара, разговоров, будто пытаясь убежать от себя. Фонари горели тускло, кое-где перегоревшие лампы оставляли тёмные провалы. Город спал. Только редкие машины проезжали мимо.  Он остановился у знакомого перекрёстка, посмотрел налево, направо и вдруг понял, куда идёт. Дом. Тот самый, где они когда-то снимали квартиру. Маленькую, тесную, на первом этаже, с вечно текущим краном и соседями, которые слушали телевизор на полную громкость. Их первый общий дом. Ноги свернули сами. Хёнджин шёл и не пытался остановиться. Он вспомнил, как они въезжали туда. Феликс — счастливый, взволнованный, с двумя огромными сумками, из которых торчали книги и какие-то рамки для фотографий. Хёнджин — с рюкзаком за спиной и ящиком инструментов в руке, потому что знал — в этой квартире всё сломано, и чинить придётся ему. — Ну что, хозяин? — спросил тогда Феликс, обводя взглядом пустую комнату. — Дом, — ответил Хван, слово прозвучало как клятва. Они спали на матрасе, брошенном прямо на пол, потому что денег на кровать не было. Ели из одной тарелки, пили из одной кружки, грелись друг о друга холодными ночами, когда отопление отключали за долги. Феликс учился — днём в университете, вечером за столом, который они нашли барахолке и отреставрировали вместе.  Хёнджин работал — в автосервисе, куда устроился через знакомого, возвращался поздно, в масле и бензине, и каждый раз, открывая дверь, видел одно и то же: свет в торшере, книги, разложенные по всему столу, и Феликса, который поднимал голову и улыбался. — Ты сегодня рано, — говорил блондин, хотя на часах было уже за полночь. — Я сегодня устал, — отвечал Хёнджин, падая рядом и утыкаясь лицом ему в колени. Феликс гладил его по волосам — уставший, замученный учебой, но всё равно тёплый, нежный, свой.

***

— Джин, я не сдам эту сессию, — сказал он однажды, отодвигая конспекты. Глаза покраснели от недосыпа, на столе громоздились книги, чай остыл уже давно. — Сдашь, — ответил Хван, садясь рядом. — Ты всё сдаёшь. — А если нет? — Если нет, то пересдашь. Мир не рухнет. — Ты не понимаешь, — Феликс спрятал лицо в ладонях. — Мои родители... они надеются на меня. Они думают, что я... — Что ты? — Хёнджин убрал его руки от лица, заставил смотреть на себя. — Что ты идеальный? Что ты не имеешь права ошибаться? — Ну да. — А я думаю, что ты имеешь, — сказал Хван. — Право на ошибку, на слабость,  быть не идеальным. Он притянул его к себе, обнял, прижал к груди. — Ты не должен быть идеальным для меня, — прошептал он в светлые волосы. — Ты просто будь, таким, какой есть, а я буду рядом. Феликс всхлипнул, уткнулся носом ему в шею, и они сидели так до тех пор, пока за окном не начало светать. А потом Хёнджин сходил в круглосуточный магазин, купил кофе и булочек, и они вместе, укутавшись в одно одеяло, разбирали этот чёртов конспект до утра.

***

Ступеньки знакомого подъезда скрипели так же, как тогда. Хёнджин поднялся на первый этаж, замер у двери, за которой когда-то была их квартира. Сейчас здесь жили чужие люди — он знал это, но всё равно потянулся к звонку. Не нажал, просто прикоснулся пальцами к холодному пластику и убрал руку. Он вспомнил их первый раз. Не тот, грубый, на кухне бытовки, который оставил после себя только боль и пустоту. Тот, когда они уже были вместе, сняли эту квартиру, когда наконец-то остались одни.  — Я боюсь, — сказал тогда Феликс, сидя на краю матраса и сжимая пальцами край простыни. — Чего? — спросил Хёнджин, садясь рядом. — Что у меня не получится. Что я сделаю что-то не так. — У нас всё получится, — ответил Хван, убирая прядь светлых волос с его лица. — Потому что это мы. Он поцеловал тогда медленно, нежно, не требуя, не настаивая, просто даря. Феликс дрожал под его пальцами, но не отстранялся, и когда Хёнджин спросил «можно?», он кивнул. Они лежали на этом матрасе, на этой продавленной, дешёвой мебели, и мир за окном перестал существовать. Не было ни проблем, ни денег, ни родителей. Был только Феликс — его запах, дыхание, руки, которые обнимали так, будто боялись потерять. И Хёнджин, который держал его так, будто тот был самым ценным, что у него есть. — Я люблю тебя, — прошептал Феликс, уткнувшись лицом ему в грудь.  — Я знаю, — ответил Хван, гладя его по спине. — Я тоже. — Скажи. — Люблю тебя, — сказал Хёнджин,  слова не были пустыми, тогда они звучали единственной правдой, в которой он был уверен.

***

Он отошёл от двери, спустился на улицу, вдохнул холодный воздух. В голове всё ещё шумело, но мысли стали чище. Он смотрел на окна бывшей квартиры — тёмные, чужие, и понимал, что того времени не вернуть. Как не вернуть Феликса, который когда-то ждал его по ночам с горячим чаем и улыбкой. — Дурак, — сказал он себе в пустоту. Он побрёл дальше. По улицам, которые знал наизусть, мимо лавочки, где они когда-то сидели по вечерам, он курил дешёвые сигареты, но строил совместные планы. Мимо школы, где он ждал Феликса после пар. Мимо парка, где они гуляли, держась за руки, и никто не смотрел на них косо, потому что были другие времена. Воспоминания наваливались, как волны. Один за другим, не давая продохнуть.

***

Феликс заболел. Сильно, с температурой, которая не спадала несколько дней. Хёнджин отпросился с работы, сидел рядом, менял компрессы, поил чаем с малиной, которую нашёл у бабушки на рынке. — Не надо, — хрипел блондин, когда Хван пытался накормить его бульоном. — Я не хочу. — Надо, — отвечал старший, поднося ложку к его рту. — Иначе не поправишься. — Ты не моя мама. — Слава богу, — усмехнулся Хёнджин. — Я хотя бы не заставляю тебя есть ненавистную кашу. Феликс слабо улыбнулся, сделал глоток, потом ещё один, а когда тарелка опустела, ухватил Хвана за рукав и прошептал: — Не уходи. — Я никуда не уйду, — ответил Хван, ложась рядом и прижимая его к себе. — Я здесь, всегда буду здесь. Он тогда не ушёл. Не ушёл, когда Феликс бредил, когда звал маму, когда плакал от бессилия. Сидел рядом, держал за руку и шептал что-то успокаивающее, пока температура не спала, пока блондин не уснул глубоким, здоровым сном. А потом долго стоял под душем, пряча лицо в воде, потому что боялся — боялся, что не справится, что Феликсу станет хуже и он останется один.

***

Хёнджин вышел к реке. Туда, где они когда-то стояли на мосту, глядя на воду и загадывая желания. Тогда Феликс загадал, чтобы они никогда не расставались. Хёнджин промолчал, потому что не верил в желания. Он прислонился к перилам, достал пачку сигарет, закурил. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от выпитого, то ли от воспоминаний, которые разрывали грудную клетку. «Я любил его... может, и люблю, не знаю» — мысленно повторил Джин у себя в голове.  Он смотрел на тёмную воду, на отражения фонарей, которые дрожали на поверхности, и думал о том, что Феликс уже спит. В доме, который когда-то был их общим. Возможно с женщиной, которая стала его женой. С сыном, который носит его фамилию.

***

Он шёл по набережной, не разбирая дороги. Ветер дул в лицо, холодный, противный, но Хван не чувствовал ничего — только пустоту в груди и тяжесть в голове. Осталась лишь одна мысль, самая главная, которая сначала мелькала фоном, а после ощущалось четким образом:  «Позвони ему». Он достал телефон. Пальцы по-прежнему дрожали. Нашёл контакт, который не удалял никогда. Нажал вызов. Гудки. Один, второй, третий. Хёнджин слушал их и почему-то не надеялся, что ответят. Слишком поздно.  — Абонент не отвечает, — сказал механический, бездушный голос. — Вы можете оставить сообщение на голосовую почту после сигнала. Хван замер. Хотел сбросить, но не смог. Хотел сказать что-то короткое, дежурное,  но внутри всё кричало, требовало, вырывалось наружу. — Привет, — сказал он, голос сорвался на первой же букве. Глубоко вдохнул, заставил себя успокоиться. — Ты извини, что так поздно и в таком состоянии, но я не могу, Ликс. Он замолчал, глядя на воду.  — Понимаю, что не должен этого говорить, — продолжил он, каждое слово давалось с трудом, будто он вытаскивал их из самой глубины. — Понимаю, что не имею права, прошло десять лет, у тебя семья, жена, сын... Он запнулся. Сглотнул. Прижал телефон к уху так сильно, будто боялся, что тот выпадет. — Но для меня важно, чтобы ты узнал это от меня. Не от Джисона, не от Чонина, не от родителей или Минхо. От меня. — Он перевёл дыхание. — Я больше тебя не побеспокою. Обещаю. Не буду звонить, писать, приходить. Ты сделал свой выбор, и я уважаю его. У тебя жена, сын. Я тебе только мешаю. Он замолчал. Ветер стих, будто прислушиваясь. Дождь перестал моросить, и в тишине голос Хёнджина звучал особенно отчётливо, страшно. — Но ты можешь позвонить мне, — сказал он, в голосе проскальзывала та самая, знакомая хрипотца, которая была только с блондином. — Всегда. В любое время. Если будет тяжело или плохо, или просто захочешь услышать чужой голос... позвони, ладно? Он помолчал. Сжал перила моста свободной рукой, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь. — Спи сладко, ангел, — прошептал он. — Обними Сухо за меня. Он сбросил вызов, убрал телефон в карман и долго стоял, глядя на воду. Потом развернулся и пошёл обратно — в пустоту, в тишину, в жизнь, где не было ни сообщений, ни звонков, ни голоса, который сказал бы: «Я тоже скучал».