Короче, ты понял!

Утро в опенспейсе пахнет дешевым кофе, краской принтеров и наполнено чужими разговорами. Но не для него. Дима Дымов сидит перед монитором уже сорок минут. Эксель бесит своим ублюдским зеленым логотипом, черными линиями, белыми ячейками. Цифры пляшут. Формулы смотрят на него как на идиота. — СУММЕСЛИМН, — бормочет он под нос. — Какой, блять, СУММЕСЛИМН… Рядом кто-то стучит по клавишам. Это Ленка из бухгалтерии, справа какой-то парень в очках, имени которого Дима не запомнил. Все знают, что делать. У всех получается. Кроме него. Дима устроился сюда всего-то три месяца назад. До этого на стройке работал, потом возил грузы на своей «Газели», но мать сказала: «Дима, ты не вечный, спина не железная». Мать права. У нее самой руки уже не гнутся после двадцати лет на складе. Она работает в две смены, приходит домой в полночь, и все равно готовит ему чего пожрать. Дима смотрит на ее пальцы, узловатые, красные, распухшие, и чувствует, как внутри что-то сжимается. Он не может ей помочь деньгами, потому что сам едва сводит концы с концами. Но он может хотя бы не ныть. Мать не выносит нытья. Она сказала один раз, когда ему было десять и он разбил коленку: «Будь мужиком, не ной». С тех пор он не ноет. Даже когда больно. Работу в офисе нашел друг со стройки. — Дым, там платят нормально, сиди в тепле, хули ты на морозе ящики ворочаешь, — сказал он. Дима согласился. Думал, справится. На стройке он был свой. Там никто не смотрит, умеешь ли ты считать, там смотрят, умеешь ли ты держать удар. Здесь все иначе. Из курьеров он перебрался в отдел логистики по блату. Попросился на что-то с зарплатой побольше. Начальник, мужик лет пятидесяти, лысый, всегда в галстуке, посмотрел на него, на его шрам на брови, на широкие плечи, и поджал губы. — Попробуй, Дымов. Но учиться придется, — все же выдал он. Дима кивнул. Учиться. Он никогда не умел учиться. В школе его называли тупым. Учителя быстро махнули рукой. Мать приходила на собрания, краснела, молчала. Потом дома говорила: «Будь мужиком, не ной». Он и не ныл. Он просто забил. Теперь он сидит перед таблицей, и внутри пустота гудит. Как провод без тока. Как будто кто-то выдернул из него винтик, а новый не вставил. Коллеги... с ними сложно. В его бригаде на стройке все были свои. Пили вместе, дрались вместе, если надо, то и прикрывали спину. Здесь люди другие. Они говорят на странном языке, все эти словечки, типа, «консолидация», «дедлайн», «синергия». Дима не понимает этих слов. Он пробовал шутить по-своему, как на районе, жестко, с матом, с подколами. Никто не смеялся. Смотрели как на чокнутого. Артур из отдела продаж сказал однажды: — Дым, ты бы потише тут, а то создаешь токсичную атмосферу. Дима чуть не послал его нахуй, но вспомнил мать, ее руки, ее слова. Сдержался. С тех пор он молчит. Делает вид, что его нет. Но в душе кипит. Он привык быть среди своих. Здесь он чужой. И только один человек относится к нему… нейтрально. Алексей. Леша. Из отдела логистики. Его отдела, хотя они сидят в разных концах опенспейса. Дима заметил его в первый же день. Не потому, что Леша кричал или выделялся. Наоборот. Он сидел тихо, листал бумаги, поправлял очки в тонкой оправе. Но когда Дима впервые застрял с накладной и уже хотел плюнуть, Леша подошел сам. Без просьбы. Без насмешки. — Завис? — спросил он. — Давай покажу. И показал. Не как училка в школе, когда разжевывают медленно, нудно, с упреками. А как свой. — Смотри, Дым, это как на рынке. Ты отдал товар? Ты ждешь бабки. Не отдал? Не ждешь. Понял? Дима понял. Впервые за три месяца понял что-то в этой работе. И с тех пор ходит к Леше за любой ерундой. За советом. За подсказкой. За тем самым спокойствием, которого у него внутри ноль целых хуй десятых. Леша не гонит. Не смотрит как на дебила. Объясняет терпеливо, на том же языке. Уличном. Понятном. И еще. Леша единственный, кто нормально общается со всеми. И с Ленкой из бухгалтерии, и с Артуром (хотя Артур мудак), и с новым дизайнером, у которого походка смешная. Леша со всеми сходится. Дима не понимает, как это у него получается. Сам он может сойтись только с теми, кто прошел через то же, что и он. А здесь таких нет. Есть только Леша. Который принимает его таким, какой есть. И не просит меняться. Сегодня Дима снова застрял. СУММЕСЛИМН. Он ненавидит эту формулу. Ненавидит себя за то, что не понимает. Ненавидит всех этих умников, которые щелкают таблицы и формулы экселя как семечки. Он смотрит на свои руки. Широкие ладони, сбитые костяшки, шрамы на пальцах. Руки, которые умеют держать монтировку, крутить баранку, сжиматься в кулак. Но не умеют печатать по клавишам быстро и красиво. «Четкий пацан не должен сидеть в экселе», — думает он. И тут же понимает, что это отмазка. На стройке он тоже не был четким. Был просто Дымом. Тем, кого позвали, потому что нужны руки. А здесь не нужны руки. Здесь нужна голова. Но у него есть Леша. Леша объяснит. Дима встает. Идет в кухонку. Там на полке грязная кружка с трещиной на ручке. Лешина. Дима знает, потому что Леша пьет из нее каждый день, мятный чай, без сахара. — Почему не выбросишь? — спросил Дима однажды. — Привык, — усмехнулся Леша. Дима понимает. Сам футболку с дыркой на плече дома таскает и не выкидывает, потому что мать покупала. Он наливает кипяток, заваривает пакетик. Потом делает глоток. Чай обжигает губы. Мята. Не его вкус. Но он пьет, потому что это… Лешина кружка. Это как прикоснуться к чему-то, что принадлежит человеку, который не смотрит на него как на мусор. Дима идет к столу Алексея. Тот сидит, листает бумаги, поправляет очки. Руки… длинные пальцы, аккуратные ногти, чистые, без заусенцев. Дима замечает их снова. Не в первый раз. Лешины руки двигаются плавно, спокойно. Как будто весь мир это просто бумажки, которые нужно переложить с места на место. Дима смотрит и думает: «У меня таких рук никогда не будет. У меня руки как лопаты». Но почему-то ему приятно смотреть. Просто приятно. Как смотреть на огонь или на воду. Лешины руки успокаивают. — Не очкуй, — говорит Дима, протягивая кружку. — Я не зашкваренный. Слово вылетает само. С того самого двора, где он вырос. Там говорили «зашкваренный» про тех, с кем не садятся за один стол. Про тех, кто слабый. Про тех, кого бьют. Дима всегда был не зашкваренным. Он был четким. Он доказывал это каждый день. Но сейчас, глядя на Лешу, он не уверен. Потому что Леша… другой. И Дима вдруг боится, что Леша подумает про него что-то плохое. Что Леша скажет что-то типа «Ты зашкваренный, не подходи». Алексей поднимает глаза. В них нет ни удивления, ни страха, ни брезгливости. Только легкая усмешка, которая прячется в уголках губ. И еще что-то теплое. Дима не знает, как это назвать. — Да пей, Дым, — говорит Алексей. — Не отравлю. Дима выдыхает. Не заметил, что задерживал дыхание. Он садится на край стола так, как не сел бы рядом с начальником. С Лешей можно. Леша не орет, не унижает. Леша просто есть. — Слышь, — Дима ставит кружку на стол. — У меня там эта... таблица. СУММЕСЛИМН. Я не понимаю, нахуя там условия. Почему нельзя просто сложить? Как на стройке, когда пришло два ящика, уехало три, ну и это, осталось минус один. Все просто. Алексей откладывает бумаги. Смотрит на Диму, и тот чувствует, как внутри разливается тепло. Не то тепло, которое бывает от водки или от драки, когда адреналин кипит. А другое. Тихое. Как будто его накрывают одеялом. Дима не привык к такому теплу. Ему почти страшно. Но он не отодвигается. — Эксель не любит простых решений, — говорит Алексей. — Но я тебе объясню. Давай сюда ноут. Дима бежит за ноутбуком. Пулей. Почти спотыкается о стул Артура, тот что-то шипит вслед, но Дима не слышит. Он видит только ноутбук, который откроет Леша, и свои пальцы, которые перестанут дрожать. Приносит, ставит перед Алексеем. Тот открывает файл, смотрит на формулу, и Дима видит, как Леша морщится, но не от отвращения, а от сочувствия. — Кто это писал? — спрашивает Алексей. — Я, — признается Дима. И добавляет быстро: — Но я не понял, как оно работает. Просто натыкал что-то. Думал, само сложится. — Понятно. Алексей поворачивает ноут к Диме. Тычет пальцем в экран. Палец длинный, аккуратный. Дима смотрит на ноготь, тот ровный, чистый. Свой ноготь он сгрыз до мяса неделю назад, когда нервничал перед сдачей отчета. — Смотри, — говорит Алексей. — СУММЕСЛИ. Вот. Это как если бы ты на районе сказал «давайте деньги только те, кто должен». Условие в данном случае это фильтр. Ты пропускаешь через сито только тех, кто подходит под правило. Понял? Дима смотрит на экран. И вдруг у него в голове все складывается. Как будто кто-то включил свет в темной комнате. — То есть... — говорит он медленно. — Если я хочу посчитать только тех, кто должен, я ставлю условие. А если всех без разбора, то просто СУММ. — Гений, — говорит Алексей. Дима замирает. Никто никогда не называл его гением. В школе звали тупым. На стройке уже упертым. Дома звучало «будь мужиком». А тут вдруг… гений. — Ты че, смеешься? — хрипит он. В горле пересохло. — Нет, — Алексей смотрит прямо. Глаза спокойные, серые, с морщинками в уголках. — Ты понял с первого раза. Просто тебе никто не объяснял на твоем языке. Дима молчит. Внутри что-то щелкает еще раз. Не в голове уже. В груди. Как будто там, где была пустота, появилась маленькая точка. Теплая. И эта точка пахнет мятой и чем-то еще. Запахом, который Дима ловит, когда наклоняется к ноутбуку. — Спасибо, Леш, — говорит он. И чувствует, как краснеют уши. Он злится на себя за это. Уши не должны краснеть. Он не девка. — Ты это... если че, я пива принесу. — Я не пью пиво. — Тогда чай. Я куплю нормальный. Не пакетированный. Мать мне как-то привозила из Турции, там в жестяной банке. Я принесу. Алексей усмехается. И Дима понимает, что это именно усмешка, а не насмешка. Что-то вроде «ты забавный, но я не против». Дима забирает ноут, уходит к своему столу. Садится, смотрит на таблицу. Формула больше не пляшет. Она стоит на месте, покорная, понятная. Как ящики на стройке. Пришло, уехало, осталось. Он перечитывает условие. СУММЕСЛИ. Сумма, если. Если должен, то плати. Если не должен, то не плати. «Как в жизни», — думает Дима. И тут же его накрывает. Потому что он только что поймал себя на мысли, что смотрел на Лешины руки. Не на формулу, не на экран, а на руки. Долго. С интересом. С каким-то странным чувством, которое он не может назвать. Он вспоминает, как Леша поправлял очки. Как поворачивал ноутбук медленно, осторожно, не задевая его, Диму, хотя Дима сидел слишком близко. Как пахло от Леши. Не так, как от него самого. Не потом и дешевым табаком, как от всех мужиков в его прошлой жизни, а чем-то свежим, чистым. И Дима понимает, что ему нравилось сидеть рядом. Нравилось смотреть. Нравилось, когда Леша называл его «гений». «Я что, пидор?» — мысль приходит резко, как удар под дых. Дима замирает. Сердце колотится. Он оглядывается по сторонам, но никто не смотрит. Ленка стучит по клавишам. Артур ржет с кем-то по телефону. Очкарик справа перекладывает бумаги. Никто не знает, что у него в голове. Никто не слышит этот голос. «Нет, — говорит он себе. — Нет, блять. Я баб люблю. Я нормальный. Я четкий пацан. Я не такой». Но тело помнит. Тело помнит, как он сидел рядом с Лешей, как наклонился к ноутбуку, как плечом коснулся Лешиного плеча. И не отодвинулся. Специально? Не специально. Или специально? Он не знает. Дима сжимает кулаки под столом. Ногти впиваются в ладони. Больно. Хорошо. Больно, значит, он живой. Значит, он не спит. Он закрывает ноутбук. Смотрит в окно. За стеклом серое небо, серые дома, серые лица. В его прошлой жизни все было просто. Свои и чужие. Друзья и враги. Четкие и зашкварные. Здесь все сложно. Здесь есть Леша. Который не вписывается ни в одну категорию. Леша будто бы и свой, но при этом он не четкий в привычном смысле. Он не орет, не доказывает, не наезжает. Он просто есть. И Дима к нему тянется, как растение к свету. «Может, я просто уважаю его? — пытается он убедить себя. — Может, я хочу быть как он? Может, это потому, что у меня отца не было, а он... он как отец?» Дима встает. Ему нужно выйти. Покурить. Проветрить голову. Он идет к выходу, мимо кухонки, мимо стола Алексея. Леша сидит, что-то пишет, не поднимает головы. Дима смотрит на его макушку. Русые волосы, чуть длиннее, чем у него, аккуратно причесаны. И снова это тепло в груди. И снова… страх. «Что со мной происходит?» — думает Дима. И не находит ответа. На улице он курит одну за другой. Сигареты кончаются. Он идет в магазин, покупает новую пачку. Он стоит на крыльце, смотрит на прохожих. Пары с колясками. Старушки с сумками. Молодые девушки в обтягивающих джинсах. Он пытается представить себя с девушкой. С любой. И представляет. Легко. А потом перед глазами снова встают Лешины руки. Лешина усмешка. Лешино «гений». — Блять, — говорит он вслух. — Блять, блять, блять. Он докуривает, возвращается в офис. Садится за стол. Открывает ноутбук. Смотрит на формулу. Она снова пляшет. На следующий день он пишет на стикере: «Спасибо за эксель. Я купил чай, положил в тумбочку». Идет к столу Алексея, кладет стикер на кружку, ту самую, с трещиной. Кружка чистая. Дима вымыл ее вчера за собой. Дима возвращается на место. Работает до вечера. Формулы больше не пугают. Он даже заполняет отчет сам, без подсказок. Ленка удивленно смотрит на его экран, но ничего не говорит. Вечером, дома, в своей комнате, где пахнет дешевыми сигаретами и маминым борщом, Дима лежит на диване и смотрит в потолок. Мать спит в соседней. Она пришла в полночь, усталая, молчаливая. Дима хотел спросить, как дела, но она уже легла. Он слышит ее дыхание, тяжелое, с присвистом. Врач сказал: «Бросайте курить». Мать не бросила. Говорит: «Поздно уже». Дима закрывает глаза. И перед внутренним взором снова Леша. Его руки. Его глаза. Его голос. «Гений». «Почему он не бесится, когда я шучу про геев?» — думает Дима. Вчера он при всех сказал, что новый дизайнер точно из этих, потому что у него походка такая. А Леша ответил: «Дым, у тебя походка как у пингвина в берцах». Все ржали. Дима тоже. Но он не поддержал. Он перевел в шутку. Он что, защищает геев? Или... он сам?