Тепло на груди

      Первые три дня после ухода Рыжика Эндрю жил на автомате.       Он открывал кофейню в 6:45, варил кофе, улыбался клиентам той самой своей улыбкой - не улыбкой, а оскалом, который сходил за вежливость, закрывал кофейню 21:00, поднимался в квартиру, падал в кровать и смотрел в потолок. Иногда до рассвета. Иногда до того, как глаза сами закрывались от усталости.       Он не искал рыжего.       Он дал себе слово еще тогда, когда смотрел на желтый стикер со словами «Спасибо. Ты был великолепен». Он не умел искать. Он умел только терять. И если рыжий решил уйти, значит, на то были причины. Эндрю не собирался унижаться до того, чтобы бегать по улицам и звать кота, который, возможно, уже мертв.       Но каждое утро, просыпаясь, он на секунду замирал и ждал.       Ждал, что на груди появится теплый рыжий комок. Ждал, что в лицо ткнется холодный влажный нос. Ждал, что в тишине раздастся требовательное «мяу» - мол, вставай, кормить меня, я проголодался.       Но ничего не происходило.       Грудь была пуста. Квартира пуста. И тишина, которую Эндрю когда-то считал своим лучшим другом, вдруг стала давить.       Она была другой. Раньше тишина была полотном нейтральным, спокойным, на котором можно было рисовать что угодно или ничего не рисовать. Сейчас тишина стала тяжелой. Она давила на плечи, на грудь, на виски. В ней не хватало звуков дыхания, мурлыканья, топота маленьких лап по паркету.       На четвертый день Эндрю поймал себя на том, что стоит посреди кухни и смотрит на пустую тарелку. Он положил туда кусок курицы. На всякий случай. Идиотский жест, о котором никто не узнает.       Курица простояла до вечера. Эндрю выбросил ее в мусор, вымыл тарелку и убрал в шкаф.       «Ты становишься сентиментальным», — сказал он себе в зеркале. Глаза были красными, не от слез, Эндрю не плакал. От недосыпа. Точно от недосыпа.

***

      На пятый день постоянные клиенты начали спрашивать.       — А где ваш рыжий охранник? — спросила девушка-студентка, которая обычно сидела с ноутбуком и заказывала капучино с корицей. — Он всегда здесь сидел, на стуле.       — Ушел в отпуск, — ответил Эндрю, не поднимая глаз от кофемашины.       — Коты не ходят в отпуск, — улыбнулась она.       — Этот ходит.       Она не стала больше спрашивать, что-то в голосе Эндрю заставило ее замолчать.       Пожилой мужчина, который брал «ирландский кофе», оказался настойчивее.       — Кот пропал, да? — спросил он, принимая чашку. — Я заметил. Он всегда сидел на этом стуле и смотрел на дверь. Хороший кот. Сторожевой.       — Он не пропал, — сказал Эндрю. — Он ушел сам.       — И вы не ищете?       — Нет.       Мужчина покачал головой, но ничего не сказал. Только вздохнул тем особым вздохом пожилых людей, которые видели слишком много потерь и знают, что иногда лучше молчать.       Эндрю возненавидел этот вздох.       На шестой день он перестал спать почти полностью. Ложился в два, вставал в пять. Сидел на кухне с чашкой черного кофе и смотрел на пустой стул у окна, тот, на котором Рыжик любил сидеть по вечерам, глядя на огни города.       Без кота стул выглядел сиротливо.       Эндрю хотел его убрать. Поставить в угол, накрыть пыльным чехлом, сделать вид, что его никогда не существовало. Но рука не поднималась. Стул оставался на месте, и каждую ночь Эндрю садился напротив него и пил кофе.       — Ты идиот, — сказал он пустоте. — Ты нашел меня, спасся, выжил и ушел. Зачем? Чтобы спасти меня? Я не просил меня спасать.       Никто не ответил.       Он достал стикер. Перечитывал его каждый вечер. «Спасибо. Ты был великолепен». Почерк был человеческим, не кошачьим. И это пугало Эндрю больше всего. Потому что это значило, что рыжий не просто кот. Кто-то, умеющий писать. Кто-то, умеющий чувствовать благодарность. Кто-то, кто назвал его «великолепным».       — Кто ты? — спросил Эндрю у пустой квартиры. — И зачем ты ушел?       Он не получил ответа. Но в ту ночь, впервые за шесть дней, он уснул с мыслью: «Если ты жив — вернись. Я не буду задавать вопросов. Просто вернись».

***

      Пока Эндрю пил остывший кофе и смотрел на пустой стул, Натаниэль Веснински умирал. Медленно. Долго. Каждый день.       Лола Малькольм нашла его на вторую ночь после побега.       Она ждала на окраине города, на пустыре у железнодорожных путей, словно знала, что он пойдет именно здесь. Может, и знала. У нее были свои методы, чутье охотницы, которое никогда не подводило.       — Здорово, Младший, — сказала она, когда Натаниэль, в человеческой форме, потому что в кошачьей он не мог быстро передвигаться на большие расстояния, вынырнул из-за контейнеров. — Соскучился?       Он попытался бежать. Но Ромеро Малькольм и двое других головорезов вышли из тени, и через минуту его лицо уже впечатали в асфальт, а руки заломили за спину.       — Твой отец будет рад, — улыбнулась Лола, затягивая пластиковый хомут на его запястьях. — Ты даже не представляешь, как он рад.       Путь до Балтимора занял десять часов. Все это время Натаниэля везли в багажнике черного внедорожника со связанными руками, с кляпом во рту, с мешком на голове. Он не сопротивлялся. Он знал, что это бесполезно. Осталась только надежда, что они убьют его быстро. Но он знал отца. Быстро не будет.       Особняк встретил его запахом старого дерева, крови и страха — чужого страха, который пропитал эти стены за десятилетия. Натаниэля спустили в подвал.       Там, куда не доходили звуки снаружи.       Там, где крики не слышны даже самым чутким ушам.       Первые два дня были разминкой.       Лола работала с зажигалкой. Она прижигала кожу на предплечьях, на животе, на внутренней стороне бедер, там, где боль острее всего. Натаниэль кричал. Он не мог не кричать. Оборотни чувствуют боль острее людей — это плата за регенерацию. Каждое прикосновение огня было как удар молнии, бьющей прямо в нервные окончания.       — Какой громкий, — мурлыкала Лола, задувая пламя. — А говорили, что ты терпеливый.       На второй день она взяла нож. Небольшой, с тонким лезвием, чтобы резать медленно, чтобы каждый порез был произведением искусства. Она рисовала на его груди узоры: круги, линии, какие-то символы, которые имели значение только для нее. Кровь текла тонкими ручейками, застывая на холодном цементном полу.       — Знаешь, — сказала она, вытирая лезвие о его волосы, — я всегда хотела узнать, как кричат Веснински. Твой отец не кричит, он рычит. А ты… ты кричишь как самый жалкий человек. Мило.       Потом она оторвала ему ноготь на левой руке. Просто так, без причины, чтобы посмотреть на его лицо. Натаниэль закричал так, что, наверное, услышали бы наверху, если бы подвал не был звукоизолирован.       — Отличный звук, у тебя такое сладкий голос — похвалила Лола. — Давай еще.       Она оторвала второй. Потом третий. На четвёртом Натаниэль потерял сознание. Его привели в чувство ведром ледяной воды.       На третий день пришел Ромеро.       Он не любил изощренных пыток. Он был практичным. Плеть — вот его инструмент. Длинная, кожаная, с металлическими вкраплениями на концах. Каждый удар оставлял глубокие полосы, которые заживали слишком медленно, потому что Ромеро знал, куда и как бить, чтобы регенерация хуже работала.       Натаниэля подвесили за руки к потолочной балке. Ноги едва касались пола, он висел на вытянутых руках, плечи вышли из суставов, каждый вдох отдавался болью в ребрах. Спина была разодрана на лоскуты. Кровь стекала по ногам, собираясь в маленькую лужицу под ним.       — Ты слишком долго бегал от нас, — сказал Ромеро, замахиваясь снова. — Теперь плати.       Натаниэль не кричал. Он уже потерял голос. Он только хрипел, тихо, надрывно, как загнанный зверь. Глаза заливал пот и кровь, но он все равно смотрел в одну точку на стене, маленькое пятно плесени, которое расплывалось в его сознании в нечто похожее на карту. Карту побега. Карту, по которой он никогда уже не уйдет.       — Где твоя мать? — спросил Ромеро между ударами. — Где Мэри?       — Мертва, — прохрипел Натаниэль.       — Недостаточно мертва, раз ты все еще дышишь.       Удар. Еще удар. Темнота.

***

      Натан Веснински приехал на четвертый день.       Натаниэль услышал его шаги за секунду до того, как дверь в подвал открылась. Эти шаги он узнал бы из тысячи, тяжелые, размеренные, неспешные. Шаги человека, который не привык спешить, потому что весь мир ждал его.       — Младший, — сказал Натан, спускаясь по лестнице.       В голосе не было тепла. Не было злости. Только констатация факта, как будто он говорил «вот ты где» не пропавшему сыну, а потерянному ключу от машины.       Натаниэль поднял голову. Один глаз заплыл, второй еще видел, и увидел отца таким, каким запомнил его десять лет назад. Крупный, с широкими плечами и тяжелой челюстью. Такие же рыжие волосы, такие же голубые глаза. В дорогом костюме, который не мялся даже в подвалах пыточных. И с ремнем в руке, не для брюк.       — Посмотри на себя, — Натан обошел его по кругу. — Кожа да кости. Блохастый кот, который прятался по помойкам. Ты позоришь мою фамилию.       Удар ремнем пришелся по уже разодранной спине. Натаниэль не закричал, только выдохнул, и из горла вырвался булькающий звук.       — Мэри Хэтфорд — мертвая сука, которая украла у меня то, что принадлежало мне по праву, — сказал Натан спокойно. — Ты. Ты принадлежал мне. Ты должен был стать моим оружием. Моим наследником. А ты сбежал. Как трус. Как ничтожество.       Он ударил еще раз. И еще.       — Знаешь, что я сделаю с тобой? — спросил Натан, останавливаясь перед ним. — Сначала я выбью из тебя все, что осталось от человека. Потом я сломаю тебя, медленно, аккуратно, как ломают дикую лошадь. А потом, когда от тебя останется только послушная тварь, я заставлю тебя работать на меня. Ты будешь убивать тех, кого я скажу. Будешь ползать у моих ног. Будешь благодарить меня за то, что я оставил тебя в живых.       Натаниэль смотрел на него. В единственном глазу горел огонь — не смирения, не страха. Ненависти.       — Ты не сломаешь меня, — сказал он. — Этому никогда не бывать.       Натан занес руку для нового удара и в этот момент наверху раздался взрыв.

***

      Грохот был таким, что посыпалась штукатурка с потолка. Лампа под потолком качнулась, отбрасывая дикие тени. Натан замер, ремень застыл в воздухе.       — Что это? — прохрипел Натаниэль.       Отец не ответил. Он уже выхватывал пистолет из кобуры под пиджаком, когда сверху раздались громкие выстрелы. Много выстрелов. И крики, не его людей. Чужие. Профессиональные. Короткие, отрывистые команды, которые Натаниэль не мог разобрать, но узнал по интонации. Военные. Или наемники.       — Ты привел их, — прорычал Натан, поворачиваясь к сыну.       — Я никого не приводил, — ответил Натаниэль, и впервые за четыре дня в его голосе появилась надежда. — У меня никого нет.       Натан выстрелил в него, не целясь, просто так, от злости. Пуля вошла в плечо, Натаниэль дернулся, застонал, но не закричал.       В этот момент дверь подвала выбили с ног.       Ворвались люди в черной тактической экипировке, с автоматами и тепловизорами. Их было много, больше, чем людей отца. Они двигались слаженно, как единый механизм. Натан успел выстрелить дважды, одного ранил в руку, другого в плечо, но потом его скосили очередью.       Не насмерть. В ноги. Чтобы не убежал.       Лола попыталась уйти через черный ход, но ее нашли в коридоре, и она умерла с ножом в руке и с улыбкой на губах. Ромеро продержался дольше всех, успел застрелить двоих, но третий вошел с фланга и разрядил в него всю обойму.       Люди отца падали один за другим. Те, кто не сопротивлялся, оставались живы — их связывали и ставили к стене. Те, кто стрелял, умирали.       Натаниэль висел на балке и смотрел на это мутным, залитым кровью глазом. Он не понимал, что происходит. Кто эти люди? Почему они здесь? Зачем они убили Лолу и Ромеро, тех, кто мучил его?       А потом в подвал вошел мужчина.       Он был высоким, седым, с жестким лицом и глазами, которые видели слишком много войн. Одет был просто: черный свитер, тактический жилет, никаких знаков отличия. Он нес пистолет в опущенной руке, не целился, но и не убирал.       Он посмотрел на Натана, который лежал на полу с простреленными ногами, плюющегося кровью и проклятиями. Потом перевел взгляд на висящее тело у стены.       — Ты, — сказал он Натану. — Ты всегда был ничтожеством. Но сейчас ты перешел черту.       Он подошел ближе. Приставил ствол ко лбу Натана Веснински.       — Гори в аду, ублюдок, — сказал он. И нажал на спусковой крючок.       Тишина.       Натаниэль смотрел на тело отца, распростертое на цементном полу, с дырой во лбу и не верил своим глазам. Он ждал этого двадцать два года. Двадцать два года страха, побегов, боли. И вот, все кончилось. Одним выстрелом.       Мужчина повернулся к нему.       Подошел. Поднял голову Натаниэля за подбородок больно, грубо, но почему-то не жестоко. Посмотрел в лицо. Вгляделся в заплывший глаз, в рыжие спутанные волосы, в шрамы, которые уже начали затягиваться.       — Натаниэль? — спросил он, и в голосе впервые прорвалось что-то человеческое. Удивление. Нежность. Ужас. — Натаниэль, это ты?       Натаниэль сфокусировал взгляд. С трудом узнал черты, старые, из детства, из фотографий, которые мать прятала на дне чемодана.       — Дядя Стюарт? — прошептал он. — Ты… ты думал, что я мертв, да?       Стюарт Хэтфорд, брат Мэри, глава клана, который много лет воевал с Натаном Веснински, смотрел на изувеченное тело племянника и не мог вымолвить ни слова.       — Мы искали тебя, — сказал он наконец. — Десять лет. Мы думали, что ты погиб вместе с Мэри. А ты… ты был жив. Все это время.       — Недолго осталось, — прохрипел Натаниэль. — Они почти добили.       Стюарт выругался, длинно, сочно, на двух языках. Потом повернулся к своим людям.       — Снимите его! Быстро! И вызывайте вертолет! В частную клинику, максимальный режим! Если он умрет, я лично разорву ну куски каждого!       Натаниэля срезали с балки. Он упал на руки Стюарта легкий, как перо, весь в крови и грязи. Последнее, что он помнил перед тем, как потерять сознание, как дядя шепчет ему на ухо:       — Держись, малыш. Ты слишком долго выживал, чтобы умереть сейчас.

***

      Очнулся Натаниэль через три дня.       Белоснежный потолок. Запах антисептика. Тихий писк кардиомонитора. Он лежал на спине, руки и ноги зафиксированы, но не жестко, скорее для того, чтобы он не дергался во сне. Все тело было в бинтах. Плечо, где застряла пуля Натана, зашито и заклеено. Руки перевязаны, ногти не отросли, но пальцы были чистыми и обработанными. Спина горела, даже морфий не до конца убирал боль.       Он повернул голову. Рядом с кроватью сидел Стюарт. Не в тактическом жилете, а в простой рубашке с закатанными рукавами. В руке чашка кофе. Под глазами синяки от недосыпа.       — Ты три дня был без сознания, — сказал Стюарт. — Врачи сказали, что ты почти умер. Потеря крови, инфекция, повреждение позвоночника… Но ты регенерируешь быстрее, чем любой оборотень, которого я видел. Видимо, гены Мэри.       Натаниэль попытался заговорить. Горло пересохло, голос не слушался.       — Тише, — Стюарт поднес к его губам стакан с водой. — Пей маленькими глотками.       Натаниэль пил. Вода была теплой и безвкусной, но это была лучшая вода в его жизни.       — Где… где я?       — В частной клинике. Моей. Здесь безопасно. Тебя никто не найдет.       Натаниэль закрыл глаза. В голове проносились обрывки — плети, зажигалка, ногти, оторванные с мясом, лицо отца перед выстрелом. И потом другое лицо. Янтарные глаза. Рука, которая гладила между ушей. Теплая, широкая грудь, на которой можно было спать.       — Эндрю, — прошептал он.       — Что? — переспросил Стюарт.       — Ничего. — Натаниэль открыл глаза. — Дядя Стюарт… мне нужно кое-куда вернуться. Но не сейчас. Сначала я должен залечить раны.       Стюарт посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах читались вопросы, сотни вопросов. Но он задал только один:       — Это важно?       — Да, — сказал Натаниэль. — Важнее, чем все, что было до этого.       Стюарт кивнул. Не стал спрашивать больше. Встал, положил руку на плечо племянника осторожно, чтобы не задеть раны и вышел.       Натаниэль остался один. В белой палате, под белым потолком, с светлым будущим, которое только начинало проступать сквозь туман боли.       Он думал об Эндрю.       О том, как тот почесывал его между ушами. Как кормил со своей тарелки. Как сказал «пожалуйста». Как обнял в последнюю ночь и не отпускал.       «Я вернусь, — пообещал он мысленно, глядя на капельницу, вливающую в его вены новую жизнь. — Я вернусь, и ты все узнаешь. И если ты захочешь меня прогнать, я уйду. Но я должен попытаться».       Он закрыл глаза и впервые за много дней позволил себе надеяться.