Тепло на груди

      Первые дни в частной клинике Хэтфорда были похожи на чистилище.       Натаниэль лежал на белых простынях и считал капли в капельнице, потому что это было единственное, что отвлекало от боли. Тело восстанавливалось быстро, как и положено оборотню, но не мгновенно. Позвоночник, поврежденный плетью, заживал медленнее всего. Врачи говорили о возможных осложнениях, но Стюарт отмахнулся: «В нем кровь Веснински и Хэтфордов. Он выживет».       Натаниэль ненавидел фамилию Веснински. Но пока не мог от нее отказаться.       На третий день он впервые попытался встать. Ноги подкосились, он рухнул на колени, и медсестры вбежали в палату с криками. Стюарт, который как раз вошел, подхватил его под мышки и поднял, как ребенка.       — Ты идиот, — сказал дядя без злости. — Тебе еще нельзя.       — Я должен быть сильным, — прохрипел Натаниэль. — Я должен… вернуться.       Стюарт усадил его обратно на кровать. Посмотрел долгим, тяжелым взглядом, тем взглядом, который заставлял подчиненных съеживаться. Но на Натаниэля это не действовало. Он уже видел настоящий ужас.       — Кто этот человек? — спросил Стюарт. — Тот, к кому ты так хочешь вернуться.       Натаниэль молчал несколько секунд. Потом сказал:       — Тот, кто спас меня. Когда я был котом. Он не знал, кто я. Он просто… взял меня с улицы. Вылечил. Кормил со своей тарелки. Позволил спать на своей груди.       — И ты в него влюбился, — констатировал Стюарт.       Натаниэль дернулся так, что заныли все швы разом.       — Я не… Я не знаю. Я никогда не… — Он замолчал, подбирая слова. — Он первый человек, который не ударил меня. Который не хотел ничего взамен. Который сказал «пожалуйста». Ты понимаешь? Он сказал «пожалуйста». Ему было больно просить, но он попросил меня остаться. А я ушел.       — Чтобы спасти его, — закончил Стюарт. — Ты ушел, потому что люди Натана вышли на след.       — Да. Лола пришла в его кофейню. Она видела меня. Она сказала ему… — Натаниэль сглотнул. — Она сказала, что он не жилец. Я понял, что если останусь, они убьют и его. Просто так. Потому что он был рядом со мной.       Стюарт молчал. Потом тяжело вздохнул и сел на край кровати, что было неслыханной фамильярностью для главы Британской мафии.       — Знаешь, я хотел бы предложить тебе работу, — сказал он. — Англия. Безопасность. Деньги. Власть. Ты мог бы стать моей правой рукой. Ты достаточно умен, достаточно жесток, когда нужно. У тебя талант к выживанию. Я сделал бы из тебя наследника.       — Я не хочу быть наследником, — тихо сказал Натаниэль. — Я хочу быть… тем, кто варит кофе. И читает книги по вечерам. И гладит рыжего кота, который на самом деле не кот.       Стюарт посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — разочарование? гордость? сожаление? — но он кивнул.       — Ладно. Но ты не можешь вернуться как Натаниэль Веснински. Это имя мертво. Оно привлекает пули. Если ты хочешь начать новую жизнь, тебе нужно и новое имя. Новые документы. Новый счет в банке. Я все это могу организовать.       Натаниэль поднял на него глаза.       — Какое имя ты мне предложишь?       Стюарт улыбнулся. Впервые за много дней.       — Абрам — было вторым именем твоего деда. Хэтфорд — моя фамилия и твоей матери. Имя… выбери сам. То, которое никто не свяжет с прошлым.       Натаниэль закрыл глаза. Перед внутренним взором возникла картинка — кофейня, стойка, янтарные глаза, рука, которая гладит между ушей.       — Нил, — сказал он, открывая глаза. — Меня зовут Нил Абрам Хэтфорд.       Стюарт кивнул, встал и направился к двери.       — Через неделю документы будут готовы. Счет открою, там будет достаточно, чтобы ты не работал до конца жизни. Но я знаю, что ты все равно пойдешь варить этот дурацкий кофе.       — Он не дурацкий, — возразил Нил. — Он очень хороший. Стюарт фыркнул и вышел.

***

      Следующие четыре дня Нил учился ходить заново.       Не потому, что забыл, а потому, что тело отказывалось слушаться. Каждый шаг отдавался болью в спине. Каждый поворот головы тянул шрамы на шее. Но он упрямо ходил по коридору клиники, держась сначала за стену, потом за руку медсестры, потом сам.       На пятый день он прошел сто метров без остановки. На шестой двести. На седьмой вышел во внутренний двор клиники и вдохнул холодный осенний воздух.       Шрамы останутся. Врачи сказали это прямо — некоторые раны были слишком глубокими даже для оборотня. Спина навсегда останется в рубцах. Руки тоже. Ногти отросли заново, но на пальцах остались белые полосы, память о том, как Лола отрывала их один за другим.       Нил смотрел на свои руки и думал: «Увидит ли он эти шрамы? Испугается ли? Поймет ли, что я не просто кот, а монстр, которого пытали люди пострашнее?»       Он не знал ответа. Но знал, что должен попробовать.       На восьмой день Стюарт принес документы. Паспорт, водительские права, свидетельство о рождении, диплом о среднем образовании — все, что нужно для того, чтобы начать жизнь с чистого листа. Нил Абрам Хэтфорд, двадцать три года, родился в Лондоне, живет в США по рабочей визе.       — Ты можешь приехать в Англии, — в последний раз предложил Стюарт. — Там тебя никто не найдет. Отец мертв, его люди убиты. Ты свободен.       — Нет, — сказал Нил. — Я свободен только там, где есть он.       Стюарт не стал спорить. Он обнял племянника осторожно, чтобы не задеть раны и сказал:       — Если понадоблюсь — звони. В любое время. Я вытащу тебя откуда угодно. Даже из-под земли.       — Я запомню, — ответил Нил.       На следующий день его выписали.

***

      Путь обратно занял семь часов на поезде.       Нил сидел у окна, смотрел на мелькающие пейзажи и прокручивал в голове сценарии. Что он скажет Эндрю? «Привет, я твой рыжий кот, сюрприз»? «Здравствуй, меня зовут Нил, я оборотень, и я три месяца жил у тебя на коленях»?       Он не знал. Он вообще не умел говорить с людьми. Он умел выживать, убегать, прятаться, терпеть боль. Но говорить, особенно о чувствах, это было за пределами его навыков.       Он достал телефон, новый, купленный Стюартом, и набрал в поисковике адрес «Черной кошки». Кофейня работала до девяти. Было семь вечера.       Он приедет как раз к закрытию.       Нил посмотрел на свое отражение в окне. Рыжие кудри — он не стригся все эти недели, и они отросли, падая на лоб мягкими волнами. Веснушки — наследие матери. Шрамы на щеке — три тонкие линии, которые оставила Лола своим ножом. И глаза — голубые, яркие, те самые, которые когда-то заставили Эндрю остановиться у скамейки.       «Ты узнаешь меня? — спросил он мысленно. — Узнаешь по глазам?»       Он не знал ответа. Но поезд уже подъезжал к его станции.

***

      Пока Нил ехал в поезде, Эндрю заканчивал свой рабочий день.       Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа без рыжего комка на груди, без мурлыканья, без требовательного «мяу» по утрам.       Эндрю не показывал виду. Он был зол — на кота, на себя, на эту чертову женщину в черном пальто, которая наговорила загадочных фраз и исчезла. Он был зол на мир, который снова отнял у него то, к чему он начал привыкать.       Но больше всего он был зол на свою беспомощность.       Он не мог искать. Не умел. Не знал, с чего начать. Кот не человек, его не объявишь в розыск. И если рыжий решил уйти, значит, так было нужно.       Но каждое утро, просыпаясь, Эндрю на секунду замирал. Ждал. Надеялся.       Он ненавидел себя за эту надежду.       Постоянные клиенты перестали спрашивать о коте. Привыкли к пустому стулу. Только старик с «ирландским кофе» иногда бросал сочувственный взгляд на барную стойку, но молчал.       А Эндрю каждую ночь сидел в кухне, пил остывший кофе и смотрел на пустой стул. Иногда он доставал стикер — «Спасибо. Ты был великолепен» — и водил пальцем по буквам.       Он не знал, что это за почерк. Не знал, кто написал эти слова. Но надеялся, что тот, кто их написал, жив.       Сегодняшний вечер был таким же, как и все предыдущие. Посетители расходились. Оставалось полчаса до закрытия. В кофейне оставалась только одна девушка, она читала книгу в углу и потягивала зеленый чай.       Колокольчик над дверью звякнул.       Эндрю поднял голову, готовый произнести дежурное «мы закрываемся через полчаса». Но слова застряли в горле.       На пороге стоял невысокий парень. Чуть выше Эндрю, в большой толстовке с надвинутым капюшоном. На лице солнечные очки, хотя на улице уже стемнело. Джинсы, кроссовки. Ничего примечательного.       Кроме того, что от него пахло.       Эндрю не мог объяснить, чем именно. Но этот запах — теплый, знакомый, почти домашний ударил в ноздри, и сердце пропустило удар.       — Мы закрываемся, — сказал Эндрю, хотя голос звучал не так, как обычно. С хрипотцой.       Парень подошнл к стойке. Медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом. Остановился напротив. Снял капюшон.       Рыжие кудри.       Эндрю смотрел на них, не веря своим глазам. Мягкие, чуть вьющиеся, того самого оттенка рыжего, как осенние листья. Того самого, который он гладил между ушами сотни раз.       Потом парень снял очки.       Голубые глаза. Яркие, почти прозрачные, с той же бездной внутри. Те самые глаза, которые смотрели на Эндрю из-под скамейки в ту ночь. Те самые, которые он видел, когда кот просился на колени. Те самые, которые стояли перед ним сейчас — на человеческом лице.       Эндрю замер. В голове пронеслась мысль безумная, невозможная, абсурдная. «Это он. Это мой кот».       Но коты не превращаются в людей. Это бред. Это сон. Это…       Парень наклонил голову, и свет упал на его лицо. Веснушки россыпью на щеках. Три свежих шрама на правой скуле аккуратные, будто от ножа. И губы бледные, чуть потрескавшиеся, которые разомкнулись, чтобы произнести:       — Привет.       Голос был хриплым. Низким. Чужим. Но интонация, та самая, с которой кот требовал еду, когда ему не нравился корм, была до боли знакомой.       Эндрю не мог вымолвить ни слова. Он стоял за стойкой, вцепившись в край столешницы, и смотрел. Смотрел в эти глаза, в эти волосы, в эти шрамы и не верил.       — Ты… — начал он. И замолчал.       Парень сглотнул. Видно было, как дрожат его руки. Как он сжимает край своей толстовки, чтобы успокоиться.       — Я знаю, это прозвучит безумно, — сказал он. — Я знаю, у тебя есть тысяча вопросов. И я отвечу на все. Но сначала… можно я… можно я сяду?       Он указал на стул у стойки, тот самый, на котором всегда сидел рыжий кот.       Эндрю молча кивнул. Потому что слова все еще не приходили.       Парень сел. Положил руки на стойку и Эндрю заметил шрамы на пальцах, белые полосы там, где должны быть ногти. И что-то внутри него перевернулось.       Боль. Не его, чужая. Но он чувствовал ее так, будто это его руки резали и жгли.       — Как тебя зовут? — наконец выдавил Эндрю.       Парень поднял на него глаза. Голубые. Родные.       — Меня зовут Нил, — сказал он. — Нил Абрам Хэтфорд. И я… я был твоим рыжим котом.       Тишина повисла в кафе. Девушка в углу закрыла книгу, собралась и ушла, даже не попрощавшись, может быть, почувствовала напряжение. Колокольчик звякнул. И они остались вдвоем.       Эндрю смотрел на Нила. Нил смотрел на Эндрю.       И никто из них не знал, с чего начать.       — Докажи, — сказал наконец Эндрю. Голос был твердым, но внутри всё дрожало. — Докажи, что ты не сумасшедший и не разыгрываешь меня.       Нил медленно поднял руку. Протянул ее через стойку. И очень осторожно, почти невесомо, коснулся ладони Эндрю.       — Ты гладил меня между ушами, — тихо сказал он. — Ты кормил меня курицей со своей тарелки. Ты назвал меня «рыжим идиотом». И ты сказал «пожалуйста». В последнюю ночь. Ты попросил меня остаться.       Эндрю смотрел на их руки — ладонь Нила лежала на его ладони, теплая, живая, с белыми шрамами на пальцах.       — Я ушел, потому что за мной пришли, — продолжал Нил. — Та женщина, Лола Малькольм. Она была убийцей, посланной моим отцом. Она пришла за мной. Если бы я остался, она убила бы тебя. Просто потому, что ты был рядом. Я не мог этого допустить.       — Где ты был? — спросил Эндрю. Голос сел.       — В аду, — просто сказал Нил. — Но меня вытащили. И теперь я здесь. Я не знаю, захочешь ли ты меня видеть. Не как кота, а как… человека. Я не знаю, сможешь ли ты простить, что я ушел. Но я должен был попытаться. Я должен был увидеть тебя. Хотя бы в последний раз.       Эндрю молчал. Долго. Так долго, что Нил начал убирать руку, но Эндрю перехватил ее. Сжал пальцы. Сильнее, чем планировал.       — Ты идиот, — сказал он. Голос дрожал, но он не мог это контролировать. — Ты сбежал, не попрощавшись. Ты оставил чертов стикер. «Ты был великолепен»? Серьёзно?       — Я не мог… я не мог уйти, не сказав ничего, — прошептал Нил. — А в кошачьем обличье я не умею писать.       — Ты вообще много чего не умеешь, — Эндрю все еще сжимал его руку. — Не умеешь оставаться. Не умеешь просить о помощи. Не умеешь…       Он замолчал. Потому что понял, что сейчас скажет что-то, чего не говорил никогда.       — Не умеешь оставаться со мной, когда я прошу.       Нил смотрел на него. В его голубых глазах стояли слезы — не кошачьи, человеческие.       — Я здесь, — сказал он. — Я вернулся. Если ты позволишь, я останусь. Насколько ты захочешь.       Эндрю отпустил его руку. Отвернулся. Прошел за стойку, выключил кофемашину, сложил чашки. Нил сидел на стуле и не двигался, только смотрел.       — Кофейня закрыта, — сказал Эндрю, не оборачиваясь. — Я поднимаюсь наверх.       Нил кивнул. Встал. Направился к выходу.       — Не туда, — сказал Эндрю.       Нил замер.       — Лестница в квартиру за стойкой, — сказал Эндрю, поворачиваясь. В его глазах, смесь янтаря и стали, горело что-то, что Нил не мог прочитать. — Ты хотел остаться? Оставайся. Но мы будем разговаривать. Всю ночь. И ты расскажешь мне все. С самого начала.       Нил смотрел на него. И медленно, очень медленно, уголки его губ приподнялись в улыбке — первой настоящей улыбке за много лет.       — Договорились, — сказал он.       И пошел за стойку, к лестнице, которая вела наверх, туда, где его ждала маленькая квартира, пустой стул у окна и человек, который сказал «пожалуйста».