Лето пахло цветами и гематомами

— Солнце вышло покурить на                 балкон. Солнце милое, скажи,                          где твой дом? Смотришь                           карими глазами на юг.                            Не печалься, мой друг.                                 2009 год. 21 мая. Минхо не любил сигареты. Не любил их запах. Но всё равно курил. Хо вообще много чего не любил, но делал. Например, жил. Он не любил шум, но всё равно ходил в школу. Не любил узкие кровати, вискозу и запах цветов.  А еще он не любил захламленные пространства. Сегодня ему 17, а он сидит в заваленной коробками комнате и курит на сраном балконе. Минхо ненавидел переезды. И его уже бесит, что с утра телефон будет разрываться от звонков и сообщений с глупой фразой «с днем рождения». И даже среди всех этих уведомлений он не увидит сообщения от мамы. Больше, наверное, никогда не увидит. На улице уже светало. Он стоял и смотрел, как ночь уступает место утру, а стрекотание сверчков начинает медленно сменяться на шум улиц. В такие минуты казалось, что весь мир говорит сним на языке тишины — без слов, но очень понятно. Хо врубил беззвучку, закинул телефон под подушку и нацепив на себя серую клетчатую рубашку, купленную в каком то секонде, вышел из дома. Отец спал после тяжелого дня, да и Минхо не особо хотел с ним пересекаться. Все получилось удачно. Было прохладно. Влажный воздух, после вчерашнего ливня. Ветер, продувающий парня насквозь. Куда он шел? Просто шел. Новое место, новый район. Вот бы заблудиться здесь и сдохнуть от чего нибудь. Желательно быстро и без особой боли. Он обходил лужи, чувствуя себя балериной. Комично. Это Минхо тоже не любил. Рассвет, будто пролитый малиновый сок катился против законов физики — снизу вверх. В лужах отражались фонари и остатки звезд. Звезды, будто светлячки на ночном небе. Или светлячки, будто звезды. Никто не знает. Хо вышел к реке. Река, лениво несущая свои прохладные воды мимо ив и песчаных отмелей. В ней плавали кувшинки и еще закрытые лотосы. Они зацветут в июне и будут ненавистно пахнуть цветами. Минхо и вправду не любил запах цветов. Усевшись на траву он смотрел. Смотрел, как солнце медленно восходит. Как гаснут звезды-светлячки. Как флора и фауна не спеша оживают. Минхо любил смотреть и думать. Думать, как бы он хотел умереть. Быстро или красиво? Красиво. Определенно красиво. Например, утопиться в этой же самой реке, окутанный листьями лотосов. Или удушить себя цветами лилий. Но это была лишь химера. К сожалению. — О чём думаешь? — вдруг раздался голос где то сзади. Минхо вздрогнул. Он не любил когда его прерывают от раздумий. Повернувшись, Хо увидел это. Перед ним стояло чудо его возраста — вихрь энергии в джинсовых шортах, гетрах и яркой футболке. Волосы, покрашенные в вишневый цвет. Разбитые колени, покрытые ссадинами и гематомами. Волосы, торчащие в разные стороны, звенящие браслеты на руках, а в волосах поблескивали заколки наверняка создающие безмерное количество шума, который Минхо так не любил. От него так и веяло движением, словно он не мог стоять на месте ни секунды.  — Не твое дело, — ответил Минхо и отвернулся обратно к реке, желая, что бы это поскорее ушло.  Парень покачался на пятках, смотря на Минхо. Затем просто сел рядом и сказал: — Я Джисон. Ну или Хан. Или Джи. Или Хани. О, меня так мама с Чаном называют, — сказал Джисон, хихикнув себе под нос. Его заколки и браслеты и вправду создавали слишком много шума.  — Я не спрашивал, — постарался спокойно ответить Минхо, но у него не особо получилось.  Хан заткнулся. Но он не умел долго молчать. Не было у него такой функции. — А сколько тебе лет? Мне 16. Старший тактично проигнорировал его, не желая отвечать. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Джисон вертел головой, создавая ненавистный звон от заколок. Это начало знатно подбешивать Минхо. Обычно, он либо вставал и уходил, либо просто затыкал собеседника в грубой форме. Но сейчас этого делать почему-то не хотелось. — Мне 17, — всё таки ответил Минхо. Странно. — Значит мы почти ровесники? Круто! — тут же завопил Хан, от чего Минхо съежился. Джисон был ходячей головной болью для старшего. Шум от заколок, громкий голос и отсутствие функции «заткнуться больше чем на минуту». Отличное комбо, — А как тебя зовут? Минхо снова замолчал. Он вдыхал и выдыхал. Хо не знает, может свежий утренний воздух так бьет по голове, но он всё же ответил: — Минхо, — кратко. Четко. Без лишних слов, которые, к слову, он тоже не любил. Он ненавидел антимонию. Она его раздражала. А Хан буквально светился от счастья. Словно те самые звезды-светлячки собрались внутри него и подсвечивали настолько ярко, что хотелось ослепнуть.  Пока Джисон заткнулся Минхо успел снова начать думать. Как и куда бежать в крайнем случае. Он явно не хотел умереть от звенящих заколок. Красиво. Но безумно мучительно для него. Уж лучше удушиться лилиями. — А я тебя раньше тут не видел. Ты переехал сюда? Наверное, друзей еще нет. Хочешь, мы можем дружить? Я вообще тут много кого знаю. И меня много кто знает. Я в принципе очень дружелюбный. И люблю новых людей, — Хан заткнулся, услышав раздраженный вздох Минхо, — Я наверное слишком много болтаю, да? — Да, — снова кратко ответил Минхо. В его планы явно не входило это. Под словом «это» он подразумевал Джисона. По другому его не описать. Яркий, болтливый, надоедливый. Как комар, залетевший в комнату ночью. Аж до противных мурашек. Хан заткнулся. Он посмотрел на Минхо, а затем устремил взгляд на реку, прижав колени к груди и уткнув в них пунцовый нос. Почему он был такого цвета, Минхо так и не знает. Джисон прикусил и без того искусанную губу, словно изо всех сил старался молчать.  — Прости, — лишь тихо вымолвил Хан, всё еще устремив взгляд на кувшинки и цветы лотоса. Минхо коротко посмотрел на него и ничего не сказал. Но это был первый раз, когда он не ощущал себя комфортно в тишине. Она будто давила на него. Съедала изнутри, словно моль, поедающая старую шубу. Хо чувствовал ужасную ангедонию и это было странно.  Джисон погас. Вместе со звездами на небе и светлячками в траве. Он словно боялся просто рот открыть. Хан не хотел, что бы Минхо чувствовал себя некомфортно. Но всё же, кнопки «молчать» у него не было. — Я…пойду наверное, — сказал Джи и встал. Хо лишь кивнул, даже не посмотрев на него. Лишь краем глаза он вновь заметил разбитые колени и гематомы, словно космос. Хан ушел. Ушел, оставив Минхо в полной, уже приятной тишине. Но на душе осталось липкое чувство. Не такое приятное, как тишина. Скорее, вовсе неприятное. Оно было будто сахарная вата, когда поел её, а руки и рот вытереть нечем. Хо прикрыл глаза и глубоко вдохнул: воздух был свежим, с привкусом осоки и влажной земли. Рассвет уже не был похож на малиновый сок. Скорее выжатый и яркий лимон. Значит, пора домой, пока солнце не встало в свой зенит и не начало печь.  Уходить не хотелось. Хотелось лежать тут, под вечным рассветом, что бы его тело сплели корни ивы, а сверчки тихо стрекотали где-то вдали. Но Минхо знал. Знал, что придет сюда вечером. Будет сидеть, смотря на небо, покрытое звездами-светлячками, наслаждаясь тишиной и голубым часом. Хо шел домой, думая о случившемся. Думая об этом. О яркой головной боли, которая почему то въелась в кровь, будто самый дешевый дым. Как дым от тех сигарет, которые так ненавидел Минхо, но всё равно курил. Хан был чем-то, что привлекало и отталкивало одновременно. Это было в стиле Минхо. Не любил, но всё равно делал. Иногда это раздражало. Раздражало, как и бесконечный шум от Джисона, которого, казалось, невозможно было заткнуть, но у него почему то получилось. Вечно болтающий Джисон заткнулся ради Минхо. А самому Минхо стало некомфортно в тишине, которую он так любил. Абсурд какой-то. И что за Чан, про которого говорил Хан? И почему он называет его «Хани»? Столько вопросов. И никаких ответов. Мыслей тоже было куча. Минхо любил думать. Но он любил думать о чем-то одном. А когда в голове было миллион и одна мысль, это раздражало.  Миллион и одна. Одна, которая выделялась. Которая была этим. Которая была Джисоном.  Минхо пришел домой. Отец уже встал. Не хотелось с ним пересекаться. Он решил осторожно проскочить мимо гостиной, но не получилось. Отец сидел на диване, рассматривая мамину фотографию. Опять.  Красные глаза, дрожащие руки. Он плакал. Опять. Опять, опять и опять. Именно поэтому Хо так не хотел с ним пересекаться. Меньше всего ему сейчас хотелось смотреть на рыдающего отца. Хотя самому безумно хотелось плакать. Но слез не было. Они просто высохли или превратились в брусничный сок, текущий по венам и смешанный с дешевым дымом, въевшимся, как чернила в белую скатерть. — Сынок, ты уже вернулся? — отец вытер слезы, откладывая мамину фотографию. Фотографию в позолоченной рамке и с расцарапанным, как крышка гроба, в котором похоронили живого человека, стеклом. Это была своеобразная медитация для отца.  — Да, — коротко ответил Минхо, и не желая задерживаться, ушел в свою комнату. Он знал. Знал, что отцу было тяжело. Но и ему было не легче. А реветь не хотелось. Точнее, было нечем. Дверь в комнату захлопнулась. Окно было открыто. Отец заходил. Хо точно помнил, что окно было закрыто.  Глиняная шкатулка-пепельница в виде прожженного теми же сигаретами лица была на месте. Ее разъедало так же, как Минхо от тишины на реке. Главное, что всё было на месте. Что отец ничего не трогал. Хотя бы сегодня.  Было бы неплохо, если бы он еще не трогал Минхо. Может быть тогда он бы не хотел утонуть, сплетенный листьями лотоса. Может быть. Он снова вышел на балкон, садясь на перила и закурил. Сигареты Chapman с шоколадным вкусом могли хоть как то скрасить ситуацию. Это были единственные сигареты, которые Минхо вообще мог курить.  Хотелось потушить сигарету об себя. Хо так уже делал. Шрам на голени напоминал об этом случае. Было больно. Минхо курил не спеша. Затяжка, мысль, выдох. Пар растворялся в небе вместе с очередной мыслью. Ему и вправду нужно было сделать миллион и одну затяжку, что бы избавиться от всех мыслей. Хотя, лучше просто миллион. Всё-таки Джисона почему-то из головы выкидывать не хотелось.  Минхо курил сигарету за сигаретой. Снова затяжка, мысль и выдох. Всё по кругу. Хо в целом не любил что-то новое. Он любил привычное. Обыденное. То, чему он точно доверяет. На что может положиться. Таких людей он не встречал. Раньше это были родители. Ключевое слово «раньше». Мысли о Хане всё еще продолжали крутиться в голове. Ссадины и гематомы на его коленях запечатались отдельной картиной в голове Минхо. Космос-гематома. Почти как звезды-светлячки, только по-другому. Совсем по-другому. На улице стало совсем светло. Пора было уходить. Запереться в комнате и желательно поспать. Всё-таки, Хо не спал почти сутки и это явно давало о себе знать. Он сделал последнюю затяжку, подавил желание потушить сигарету о свой голень и просто бросил её в глиняную шкатулку-пепельницу.  Он спрыгнул с перил балкона и зашёл обратно в комнату. В пустую, заставленную коробками. Раздражало. Но спать хотелось сильнее. Отодвинув всё лишнее от кровати Минхо лег. Изголовье спального места было деревянным с вырезанными ангелами. Словно картина древнего времени. Или древнегреческий храм.  Он провел пальцем по одному из ангелов, внимательно рассматривая его. Узоры или, как Минхо любил говорить, каракули идеально подчеркивали всю античность вырезки по дереву. Лучше бы поверхность была просто гладкой. Можно было бы нарисовать рассвет. Хотя, если честно, то рисовал Минхо просто отвратно. Никогда не получалось то, чего он хотел. Но эмоции на холсте выплескивать умел. Больше всего на свете Хо любил танцы и котов. Любил музыку с громкими битами и четким ритмом. Ту, под которую можно двигаться плавно с твердыми точками. Будто пантера, тихо сидящая в засаде, а потом резко набрасывающаяся на свою жертву.  В какой-то степени Минхо тоже был котом. Не любил шум, да и в целом людей. Любил быть один. Любил спать и просто гулять в никуда. Ему нравилась свобода и точность. Продуманность до мелочей. Он ненавидел спонтанные решения, не любил неожиданности и сюрпризы. Просто не любил. Никогда. Ангел вдруг окрасился в белый цвет, закружив по комнате со стеклянной арфой, усеянной бабочками, которые появились сами по себе. Мелодия была нежной, почти как мамин голос…руки… По щеке невольно покатилась роса. Обжигающе горячая и оставляющая за собой красную полосу. Больно. Крылатое существо продолжало кружить по комнате, перенося всё в другой мир. Мир без слёз и страданий. Мир, где всё хорошо. Но ведь «хорошо» для всех по разному? То, что для одного хорошо, для другого — ад. Но для Минхо это было хорошо. Спокойствие, тишина и девушка. Девушка в белом одеянии. С белой, как фарфор кожа и хрустальными глазами. В них не было ничего. Лишь пустота. Тело невольно съежилось, а по щекам продолжала разливаться роса, обжигая щеки. Черные волосы покрывали спину до середины и были подобны крылу ворона или горсти спелой черемухи. Вяжущие, несущие в себе неизвестную тьму. Хотелось схватить осколок разбитого зеркала и отрезать их, но Минхо не мог. Его тело было крепко сплетено корнями деревьев. Из Рая комната превратилась в кошмар. Ангел спрекрасной музыкой давно пропал, оставив за собой лишь червоточину, изнуряющую ужасами и странной болью. Девушка смотрела на Минхо своими хрустальными глазами, словно пыталась прожечь насквозь. Не прожечь. Застудить. Её глаза, будто айсберги. Снаружи казались небольшими, но крыли в себе слишком много льда, доходящего до дна океана. Щеки её были цвета пыльной розы, похожие на яблоки или отдаленно напоминая цвет персикового чая, который так любил Хо. Черные волосы окутывали её тело, пробираясь все ниже и покрываясь ярко пахнущими петуньями, запах которых Минхо терпеть не мог. Они, словно густой дёготь, разливались по деревянному полу, окутывая всё в ещё большую тьму и медленно подбираясь к самому парню.  Запах цветов душил, как никогда раньше. Воздуха стало не хватать. Пыльца летала по черной комнате, будто сотни галактик в глубине космоса и залетающая в нос Минхо, будто в черные дыры. Казалось, в легких уже проросла сотня цветов, неприятно щекочущие или даже покалывающие изнутри. Хотелось сжаться и прокашляться, но тело крепко удерживали корни ивы. Хо попытался крикнуть, но вместо этого изо рта лишь посыпались бабочки, тут же сливающиеся с чернотой комнаты. Стало холодно. То ли от взгляда девушки, то ли тело Минхо просто начало остывать от нехватки воздуха. Лёд вместе с дёготью и петуньями окутал его тело. Хо уже не чувствовал. Не хотел. Девушка медленно подошла ближе, склоняясь над парнем. Она медленно провела кончиками пальцев по его обожженной от росы щеке. Пальцы её были холоднее всего того льда, окутывающего тело Минхо. — Я скучаю…                                ☆ ☆ ☆ 19:21. Минхо проснулся, всё ещё лежа на своей кровати. Ангел был на изголовье, а комната выглядела как обычно.  Лишь одно оставалась неизменным: было невыносимо холодно.  Легкая дымка сумерек уже спустилась на землю. Веяло свежестью и скошенной травой. Голова неистово гудела, а сердце бешено колотилось. Хо планировал сходить на реку, поэтому встав с кровати он вновь вышел на балкон. Свежий майский воздух сразу ударил в нос. Парень провел рукой по лицу, всё ещё пытаясь придти в себя. Странное чувство было внутри. Минхо пока не понял его. Обсессия не отпускала.  Куча божьих коровок пробежалась по телу, залезая во все возможные места. В глазницы, рот, нос и уши. Щекотно. Противное чувство. Хо ненавидел щекотку. Пачка сигарет оказалась пуста. Курить хотелось сильно. Аж до тошноты и ряби в позвоночнике.  Закат был пунцовым. Как нос Джисона на реке. Теперь он катился по всем законам физики — сверху вниз, очаровывая. Словно пролитая кровь, текущая из…не важно. Собрав все силы в кулак, Хо схватил первую попавшуюся кофту, рукава которой были запачканы травой, и вышел на улицу. Лужи почти высохли. Видимо днем было жарко, хоть сейчас это никак не ощущалось. Так даже лучше. Проходя мимо кустарников и еще не скошенной травы становилось холоднее. Тело пробирала волна мурашек. Минхо шел на реку, что бы подумать. А может, в надежде увидеть там это. Деревья шептались не листьями, а тенями: их ветви отбрасывали узоры, складывавшиеся в письма, которые могли прочесть лишь те, кто умел видеть между строк. Иногда, если пройти по лесу в полдень, когда солнце стояло в зените, можно было заметить, как отдельные травинки вспыхивают изумрудным светом — словно в них на мгновение пробуждалась сама суть весны. Путь до реки предстоял недолгий, но Минхо шел специально медленно, растянуто, будто вообще не хотел туда идти. Река, что петляла через луга, текла не просто водой. В её струях порой мелькали искры. Искры забытых воспоминаний или чьей то безответной любви. Возможно это были просто блики от уходящего солнца, но зачем забивать голову простотой, когда можно дать волю магии?  — Минхо? — вдруг раздался голос где-то сзади. Голос, который Минхо узнал бы из тысячи. Звон заколок и браслетов снова ударил по голове. Но он уже не раздражал так сильно. На сердце вдруг упал золотой луч солнца, приятно согревая. — Привет, — спокойно сказал Минхо, посмотрев на Джисона. Губы младшего были слегка приоткрыты. На руках и голове появились новые украшения. Скорее не новые, а те, которые Хо просто ещё не видел. На пальцах теперь поблескивали глиняные кольца самых разных цветов, размеров и видов. Внимание Минхо привлекло кольцо со змеей, обвивающее половину пальца. — Что у тебя на щеке? — Хан подошел ближе, осторожно прикоснувшись большим пальцем к щеке старшего, словно пытаясь убрать что-то. Щеку неприятно зажгло. Джи провел пальцем по красной дорожке, начинающейся от слизистой глаза и заканчивающейся ниже скулы. Его черные глаза внимательно осматривали ожог. От Джисона пахло цветами. Запах, который Минхо так не любил. Но сейчас ему хотелось его слышать. — Больно, — тихо сказал старший. Больно и вправду было, но не хотелось, что бы Хан отстранялся.  Хан, будто очарованный, не мог убрать палец с щеки. Словно его приклеили. Приклеили намертво и отодрать было невозможно. В глазах Джисона хотелось утонуть больше, чем в реке, сплетенный листьями лотоса.  — Ты же на реку шёл? Пойдём вместе, там все уже собрались, — сказал Джи и наконец смог оторвать палец от щеки Минхо. Стало ещё больнее. Но Минхо кивнул и теперь они вместе пошли ра реку. И всё же…кто такие все? Ответ на этот вопрос Хо сейчас узнает. На берегу реки была куча насекомых и звезд. Кто-то сидел под деревом старого дуба, кто-то носился по всему берегу, то ли играя в догонялки, то ли просто желая жить. От одного вида бега Минхо устал. Солнце с волосами цвета мякоти банана и кучей веснушек подбежало к Джисону. — Хан, привет! Это тот самый Минхо? — солнце улыбнулось, осматривая старшего с разных сторон. От него веяло чем-то невинным, словно первый снег или детский смех, раздающейся эхом где-то в подсознании.  — Да, это Минхо. А где Чан? — Джи повертел головой, вновь создавая шум заколок. — Новенький? — раздался голос сзади. Обернувшись, Хо увидел парня с ярко  рыжими, будто апельсин волосами. Его взгляд был настороженным. Возможно даже недоверчивым. И взгляд этот прожирал насквозь. Черные, почти бездонные глаза. В них отражалось то, что Минхо не успел понять до конца. Но ничего. Сигаретная терапия с простым циклом: затяжка, мысль, выдох — поможет.  — Чан, знакомься, это Минхо. Мы с ним сегодня утром познакомились! — Джисон улыбнулся, показывая зубы и встал рядом с Хо, демонстративно размахивая руками. Браслеты вновь зазвенели. Так значит это и есть тот самый Чан. Тот самый, который называет Джисона «Хани». Интересно.  — Что ж, Минхо. Приятно познакомиться. Я Чан, — парень протянул руку. Взгляд был всё ещё настороженный, но уже не настолько, как раньше. Чан знал, что Джи не приведет в компанию плохих людей. — Тоже приятно, — сдержанно сказал Минхо, пожав руку старшего. От него всё еще пахло шоколадными сигаретами. Но лучше уж такими, чем обычными.  Глаза Чана были цвета крепкого кофе — тёплые, насыщенные, с едва уловимым золотистым отблеском у зрачков. Взгляд то мягкий и обволакивающий, то пронзительный, будто видит тебя насквозь. В них прятался сумеречный лес, мудрость и едва уловимая боль, которую так сложно было разглядеть. Его глаза превращались в кучу лесных насекомых и разбегались: глубоко в глазницы, по лицу. Кто-то просто улетал, оставляя за собой лишь пустоту. И в каждом из этих насекомых была частичка детей, которые сейчас тут сидят или которых уже тут не будет.  Минхо стоял, нагло рассматривая глаза Чана. Чан же, в свою очередь, позволял ему это делать. Позволял рассмотреть его как человека. Он видел Минхо насквозь. Видел все осколки в сердце, из которого вместо крови тёк брусничный сок, смешанный с дешевым дымом и Джисоном.   Минхо пришел домой поздно. Благо, отец уже спал. В тот день что-что изменилось. Что именно, пока не понятно. Даже сигаретная терапия не помогла. Щеку продолжало жечь. Хотелось прикосновений Джисона.  Но ночь уже пролила молоко.