Лето пахло цветами и гематомами

В ту ночь луна не взошла — она опустилась. Медленно, почти неслышно, будто кто‑то осторожно поставил на небосвод фарфоровую чашу с молоком. Она висела так низко, что казалось, до неё можно дотянуться рукой,стряхнуть с края прозрачную каплю — и та упадёт в тёмную траву, оставив на земле светящуюся лужицу. Это была не обычная луна. Она походила на каплю молока, застывшую в воздухе: матовая, слёгким перламутровым отливом, будто в неё добавили щепотку звёздной пыли. Её свет не освещал — он пропитывал всё вокруг: листья деревьев становились полупрозрачными, камни мягко мерцали, а тени не ложились на землю, а клубились, как пар над горячим молоком. Где‑то в глубине леса, у старого дуба, говорили, что эту луну когда‑то пролила сама Ночь — уронила из серебряной ложки, когда кормила мир снами. С тех пор она висела над землёй, не падая, не тая, и раз в несколько лет роняла одну‑единственную каплю. Тот, кто успевал поймать её в глиняную чашу, на рассвете обнаруживал, что молоко превратилось в россыпь светлячков — они не улетали, а оставались рядом, освещая путь в самые тёмные ночи. Тогда Минхо так и не смог уснуть. Для него это было нормально. Сидеть ночами, рассматривая россыпь звезд, как веснушки того парня с реки. Небо казалось волшебным, чарующим. Хотелось думать. Думать обо всём. О том, что будет завтра, о том, что было вчера. И не хотелось думать о смерти. Сейчас не хотелось. Раздался тихий стук, будто птица бьется в окно, а затем в комнату зашёл отец. В шортах, в старой растянутой футболке, со слегка взъерошенными волосами, словно та же птица, что стучала в окно сплела там гнездо. На лице красовалась легкая щетина. А глаза его горели чем-то до боли теплым, заботливым. Почти родным. Почти. Минхо, наверное, больше никогда не увидит своего отца. Жизнерадостного, веселого. Того, каким Хо запомнил его ещё с самого детства. Тот, от которого пахло приятным одеколоном и легким холодком с улицы. Тот, который срывал ранетки с деревьев, пока сам мальчик качался на качелях. Такого больше не будет. — Прекрасная ночь, не так ли? — слегка хриплым ото сна голосом произнес отец, вставая в проход между комнатой и балконом, опираясь плечом о косяк. — Да. Прекрасная, — тихо ответил Минхо, не посмотрев на отца. Он лишь кивнул на место рядом с собой, приглашая сесть или просто встать рядом. Сам парень сидел на перилах, свесив ноги. В детстве он бы ни за что не поверил, что сидит так. Хо до ужаса боялся высоты. Но сейчас это было неважно. Отец встал рядом, уперевшись локтями в перила и смотря куда-то вдаль. Куда-то не на нашу планету. За её пределы. За край света. Он всегда умел видеть то, что неподвластно другим людям.  — Ты так вырос, — тихо начал отец. Минхо знал. Знал, что он заведет разговор про это. Город окутала легкая ночная дымка, пахнущая травами и предстоящим дождем. Возможно, даже грозой. — Ты тоже сильно изменился, — так же тихо сказал парень. — Знаю.  Это был весь ответ отца. Ничего лишнего. Как и любил Минхо. — Есть сигарета? Хо без лишних слов достал из пачки две сигареты и протянул одну отцу. Затем достал огниво и поджег обе. Дым рассеивался, сливаясь с туманом темного города. — Всё так же любишь шоколадные сигареты?  — Да. — Надо будет купить какао, — отец сделал затяжку. Минхо любил какао. Особенно раньше. Но что осталось от прошлого Минхо? Равным счетом: ни-че-го. — И молоко. Эта фраза вырвалась сама по себе. В груди кольнуло.  — И молоко, — кивнул отец. Всё вдруг стало таким маленьким. Хо посмотрел вниз. Вид казался гораздо выше, чем со второго этажа. Пальцы чуть сжали сигарету, а ноги перестали доставать и до середины перил. Тело начало трясти. Недокуренная сигарета упала на пол, пепел разлетелся по бетонному полу, а пальцы сжали перила до побеления костяшек.  Где-то вдали послышался мягкий женский голос: «Сынок». — Сына. Сынок. Минхо. Ты меня слышишь? — отец потряс его за плечи, но тот уже, видимо, ничего не слышал.  В глазах стало неистово темно, словно их залили мазутом. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться наружу, как психбольной в одиночной камере. — Не надо. Пожалуйста. Нет. Я не хочу. Прошу.  Голос дрожал, как расстроенные на гитаре струны. Кислорода стало критически не хватать. Отец крепко прижал Минхо к себе, но тот уже был не здесь. Он был в другом мире. В прошлом. В ужасном прошлом. — Всё хорошо. Я здесь. Слушай меня. Иди на мой голос, я тут. Парень плакал без вздохов. Без всхлипов. Просто по щекам текли слезы. Не роса. Именно слезы. Капли тут же впитывались в футболку отца и высыхали от его тепла.  Ужасно.                            ☆ ☆ ☆ Режущая тишина окутывала комнату, а солнечный свет прожигал и плавил оконное стекло. Уже утро.  Отца рядом не было. И был ли он вообще остается загадкой. Голова не просто ныла, она ревела от боли и слишком ярких лучей. Вставать вообще не хотелось, но и лежать тут, умирая от ощущения, что тебя сжимают прессом желания не было. На кухне пахло остатками кофе. На столе стояла кружка, оставившая темные круги на клеенке.  — Где эти сраные таблетки? — шипел себе под нос парень, пытаясь найти хоть что-то в аптечке. Налив стакан воды он выпил сразу две. Можно было конечно и всю пачку, но некрасивой смерти Минхо не хотел. От боли даже курить не хотелось. Про еду он вообще молчал. Вся его еда за последние дни — это пластиковые ручки и персиковые чаинки.   Сейчас утопиться реке было как никогда кстати. Дома было ужасно душно, а значит и на улице тоже солнцепёк. Вариться в закрытом помещении не хотелось. Уж лучше было зажариться на улице и ходить с ожогами от звезды, освещающей этот «прекрасный» мир. Но идти на реку и слушать ор тех самых насекомых тоже не хотелось, поэтому, даже не умывшись, Хо вышел на улицу, ища ближайшую детскую площадку с теньком. Благо, нашлась она давольно быстро и парень сразу поспешил туда. Детские рисунки мелом на асфальте и надписи акриловыми маркерами на горке, качелях и песочнице давали знать, что как только солнце уйдет из своего пика сюда тут же выбегут придурковатые подростки и мамочки со своими чадами. Сев в маленький домик, раскрашенный яркими цветами, Минхо выдохнул. Хоть немного прохлады сейчас было идеально. Сюда бы ещё электричество провести и хоть жить можно. По стене прополз майский жук, переливающийся перламутрово-зеленым цветом. Затем он улетел с громким и противным жужжанием. Хо съежился. — Минхо! — это жук сказал? А нет. Это Джисон сказал. Джисон, несущийся сюда на всех парах и громко гремящий заколками. Бах. Хан шлепнулся прямо на колени, спасибо, что он бежал уже по траве, а не по асфальту. Так вот почему у него всё время колени разбиты. — Больно упал?  Спросил Минхо, подходя к младшему и помогая ему подняться. — Да вообще пустяки! Я и не так падал. Тут травка тем более. Мягенько, — Джи хихикнул себе под нос, поднимаясь с земли. Казалось, на его коленях были все цвета радуги. Красные ссадины, желто-сине-фиолетовые синяки и гематомы, а в добавок — зеленые следы от травы. Красиво, — Ты чего тут один сидишь?  — Не знаю. Не хочу туда идти. И так голова болит. Джисон сморщил нос, внимательно осматривая Хо, словно пытаясь найти какие-то признаки его головной боли.  — Ты цел. — Спасибо. Без издевки, но с явным сарказмом.  Джисон не любил сарказм. Не всегда умел его понимать. — Да пойдем! На реке круто. Я закрою тебе уши. А у Черён наверняка есть таблетки или вкусный чай. — Я уже выпил таблетку. — Ну и не ной тогда. Пошли. Хан схватил его за руку и насильно потащил на реку. Ну, как насильно. Минхо особо не сопротивлялся. Если бы он не хотел, то Джи его бы даже с места не сдвинул.  На реке гудели насекомые. Звезды ещё не проснулись, они выходили только вечером, поэтому на берегу было настолько ярко, что хотелось ослепнуть. Девчонки плели друг-другу косы, вплетая в них всевозможные цветы. Чан, видимо, попал под горячую руку, потому-что сидел неподвижно, пока его рыжие волосы полностью покрывали ромашками.  Солнечный парень, с волосами цвета банановой мякоти, носился по берегу с ещё каким-то мальчиком. На вид он был чуть младше первого. — Феликс, Сону! — окликнул их Джисон. Парни тут же обернулись и замахали руками. Феликс и Сону значит. Хорошо. Минхо начал потихоньку осваиваться.  Правда есть ещё девочка по имени Черён, которая носит с собой таблетки от головы и вкусный чай, но с этим он разберётся позже. Раздался безнадежный стон Чана. Он знал, что попав сюда, выберется только, когда на поляне не останется цветов, а лак для ногтей закончиться. Минхо лишь хмыкнул и кивнул, мысленно желая Чану удачи. Но не тут-то было. Предатель оказался среди своих. Потому-что Джисон схватил Хо за руку и потащил туда же, аргументируя это так: — Ты скучный. Тебя тоже надо украсить. От одного вида цветов у Минхо в горле запершило.  — Хани, может не надо?  — Надо. — Тогда хотя бы без цветов. Пожалуйста, — истошно заныл Хо. — Почему? Хан остановился, хлопнув своими большими глазками и удивленно посмотрев на старшего. — Не люблю цветы. Их запах. — Но всё равно хочешь удушиться лилиями. Джисон усадил Минхо на траву рядом с Чаном и гремя своими заколками начал «украшать» его. На голове уже красовалось несколько украшений самого Хана, ногти покрывали лаками разных оттенков. Но цветы Джи не вставлял. Услышал. — Что ж, удачи нам всем, — пробормотал Чан, тяжело вздыхая. Он подбадривающе сжал кулак и поджал губы, смерившись со своей судьбой.  — Наён, у тебя ещё остался желтый лак? — девочка в ярко-синем джинсовом комбинезоне начала рыться в вязаной сумке.  — Может лучше фиолетовый? — всё ещё с надеждой спросил Минхо. — Какой ты нудный. Ладно. Так уж и быть. Хан достал фиолетовый лак и начал раскрашивать ногти старшего. — У-у-у. Здоровья погибшим, — сказал какой-то накаченный парень. С виду грозный, пока не увидишь кудряшки на голове, — Я Чанбин. Бин протянул руку Минхо, пожав её. Ещё один новый человек. — Ну-ка, садись тоже! — тут же сказала девочка с черными волосами, заплетенными в косички, хлопковой свободной майке с рюшами и длинными шортами, цвета лаймового сока. — Черён, пощади меня. Мне ещё папе сегодня помогать, — тут же жалобно завыл Чанбин.  — Значит бить буду, — после этих слов Чанбин тут же устроился с другого бока от Чана. Теперь эти трое сидели, боясь пошевелиться, а Минхо наконец узнал, кто такая эта Черён. — У кого есть сигареты? — вдруг послышался высокий голос, а после на берегу показалась девушка с короткой стрижкой и сожженным блондом. На ней были короткие джинсовые шорты с шипами и красная майка. Хо без колебаний достал из кармана пачку сигарет и протянул одну девушке. — Новенький? — Да. Минхо. — Соён. Приятно. Короткий и вполне понятный диалог. Похоже, это одна из звёзд, которая проснулась раньше времени.  Насколько же непредсказуемой была майская погода. Сначала появилось едва заметное мерцание — будто кто‑то провёл невидимой кистью по лазури, добавив серебристых штрихов. Ветер, до того лениво теребивший листья, вдруг замер, а потом резко рванул с юга, неся с собой запах влажной земли и далёких гор. И тогда солнце, ещё мгновение назад палившее вовсю, начало растворяться. Не исчезать за тучами, а именно таять, как сахар в чае, — его лучи стали бледнеть и дробиться на осколки, которые падали на траву и тут же превращались в капли.  Цветы в волосах парней тут же намокли, покрываясь маленькими прозрачными кристаллами кварца, сорвавшимися с небес. Радужный лак на ногтях уже успел застыть и дождь на него никак не повлиял. Кто-то начал быстро прятаться под дерево, не желая намокнуть. Но таких были единицы. Остальные же просто наслаждались теплыми каплями ливня, похожими на искры детского счастья, которое мало кому досталось в этом кругу. Дождь был не сильным. По началу. Затем, в уже темном небе, начал грохотать гром, от чего Джисон невольно сжался. Хан любил дождь. Но ненавидел грозу. Кто бы мог подумать, что такой громкий мальчик ненавидит громкие звуки? Джи любил шум. Шум реки, смеха, голосов, раздающихся по всему берегу, но резкий грохот он не переносил. Девочки уже начали собирать все атрибуты красоты в сумки. Дождь усиливался с каждым мгновением, обливая каждого с ног до головы. — Так, идем ко мне, — скомандовал Чан. Никто не пререкался. Дружной компанией насекомых они пошли туда, где Минхо ещё ни разу не был. Хо шел рядом с Джисоном, не упуская его из виду, и не отставая ни на шаг. Он видел, как тот ёжился с каждым новым всплеском грома и на душе становилось тяжелее. — Хани, ты как?  — Всё хорошо, — ответил тот, чуть дрожащим голосом. Минхо приблизился ещё на шаг, осторожно беря теплую ладонь младшего в свою — холодную, почти ледяную. Руки Хо были холодными уже около года. Они просто не согревались. Раньше его пальцы можно было сравнить с подушечками на лапках кота. Теплые, нежные и мягкие. Но не сейчас. Причину его холодных рук никто не знал, да и серьезного в этом ничего не видели. Может, всё связанно с физиологией. А может, он просто давно умер изнутри. Дети подошли к небольшому деревянному домику, стоявшему недалеко от берега реки. Этот дом полностью описывал Чана. Его вид, тепло и уют. Его готовность всегда укрыть от дождя или нежеланных глаз. — Первые заходят девочки и младшие, — Чан открыл дверь, пропуская всех внутрь. Хан, выпустив свою руку из ладони Минхо, тоже зашёл внутрь вместе с девочками. Он числился в группе младших.  Остальные зашли следом. Все были мокрыми до нитки. Хозяин дома ушел в комнату, а вернулся с огромной кучей одежды. Он бросил её на диван и дети тут же начали разбирать вещи, ища подходящие им. Странно было то, что у каждого подростка здесь было что-то свое. Соён нашла футболку с потертым флагом Соединенных Штанов, идеально подходившую ей и по размеру и по стилю. Черён нашла цветочную кофту со штанами, на них были нарисованы цветы лилий. Иронично. Феликс вытащил из кучи вязаный свитер желто-черного цвета, напоминающий окрас пчелы.  Минхо продолжал стоять, наблюдая за тем, как куча пустеет с каждой секундой. Через минуту вещей и вовсе не осталось. — Твоего тут ещё нет, так что возьми моё. Думаю, тебе подойдет. Если что, приноси что-нибудь. На всякий случай, — сказал Чан и протянул Хо белую футболку с надписью “永遠の子供時代”.  — Спасибо. Минхо надел сухую футболку. Она пахла деревом и чем-то цитрусовым. Приятный запах, не бьющий по носу, и который уж точно не надоест.  Глубоко вдохнув, Хо пошёл на кухню, что бы попить воды. Стало почему-то беспокойно. Сердцебиение участилось, но всё ещё было вполне нормальным. В глазах потемнело, будто ночь резко опустилась на землю. Минхо оперся плечом о ближайшую стену, делая частые вдохи и выдохи. Разум затуманило, а реальность смешалась со сном. Руки, будто залитые азотом перестали хоть как-то чувствовать.  — Минхо? Ты чего? — пахло цветами. В ту ночь луна не взошла — она опустилась. Медленно, почти неслышно, будто кто‑то осторожно поставил на небосвод фарфоровую чашу с молоком. Она висела так низко, что казалось, до неё можно дотянуться рукой,стряхнуть с края прозрачную каплю — и та упадёт в тёмную траву, оставив на земле светящуюся лужицу. Это была не обычная луна. Она походила на каплю молока, застывшую в воздухе: матовая, слёгким перламутровым отливом, будто в неё добавили щепотку звёздной пыли. Её свет не освещал — он пропитывал всё вокруг: листья деревьев становились полупрозрачными, камни мягко мерцали, а тени не ложились на землю, а клубились, как пар над горячим молоком. Где‑то в глубине леса, у старого дуба, говорили, что эту луну когда‑то пролила сама Ночь — уронила из серебряной ложки, когда кормила мир снами. С тех пор она висела над землёй, не падая, не тая, и раз в несколько лет роняла одну‑единственную каплю. Тот, кто успевал поймать её в глиняную чашу, на рассвете обнаруживал, что молоко превратилось в россыпь светлячков — они не улетали, а оставались рядом, освещая путь в самые тёмные ночи. В ту ночь Минхо всё таки уснул. Он долго думал о прошедшем дне. Мысли на давали покоя. Их было миллион. Миллион и одна. И только сконцентрировавшись на этой одной он всё таки уснул. Воздуха стало критически не хватать, когда его шею обвили корни ивы. Они душили. Медленно, монотонно. Будто старый человек, читавший книгу или повествующий историю своей жизни. Хо даже видел его облик. Седые волосы, борода, морщины, покрывающие всё его лицо. Эта смерть была красивой, но до ужаса мучительной.  Вновь перед ним появился облик женщины. На этот раз на ней было белое одеяние, а вокруг порхали голуби. Лицо её было перекрыто фатином, и сквозь эту тонкую ткань можно было разглядеть два стекла. Кристально прозрачных и по прежнему пустых. Но теперь в них виднелся странный свет. Её взгляд ощущался на коже, будто по ней водили пером. Она стояла, сложив руки, спрятанные огромными рукавами, перед собой. Хо смог разглядеть её получше. Кружева на длинным подоле, окутывающем всю комнату, всё такая же бледная, как фарфор кожа с легким румянцем. От нее пахло иланг-илангом и легким отголоском смолы. Возможно, именно этот запах медленно душил Минхо. Но всё оказалось куда хуже. Его лицо было плотно прижато подушкой. Её прижимал отец. Он спал, но по его щекам катилась роса. Ногти впились в подушку до боли. Слышалось лишь тихо бормотание: — Я так больше не могу…  Сомнамбулизм — это особое расстройство сна, при котором спящий человек совершает неосознанные автоматизированные действия. Во время эпизода человек встаёт с постели и начинает двигаться, совершая различные действия — от простой ходьбы до сложных последовательностей движений. При этом его глаза открыты. В такие моменты человека нельзя будить. Сомнабул может воспринять ситуацию, как опасность и тогда последствие может быть летальным.  Минхо задыхался. Воздуха не хватало. Он толком не успел проснуться и мозг не понимал, что вообще происходит. Схватив отца за запястья, он осторожно отодвинул подушку от себя. Голова закружилась от только что поступившего кислорода. Отец смотрел на него затуманенным взглядом, полным чего-то страшного. Почти чужого. Поднявшись с кровати Хо провел рукой по лицу. Усталость давила слишком сильно. Разбираться с отцом сейчас вообще не хотелось, но нужно было уложить его.  Осторожно подтолкнув отца к выходу из комнаты, Минхо повел его в спальню. Благо, это была соседняя комната. Усадив, а затем уложив отца на кровать, парень накрыл его одеялом. Тот почти сразу закрыл глаза, полностью погружаясь в уже спокойный сон. Хо стоял и смотрел на него. На чужого, но слишком родного человека. Всё так изменилось… В носу чувствовался запах цветов. Звуки голосов было впервые приятно слышать. Минхо очнулся, почувствовав странную тяжесть на своем теле. Осознание пришло быстро. Это был Джисон. Он крепко утыкался в шею старшего, обвив его грудь руками. Судя по всему, парень не планировал его отпускать. — Хани…— тихо и хрипло сказал Хо, положив ладонь на макушку Хана. Тот сначала вздрогнул, а затем ещё крепче вцепился в него, будто утопающий в спасательный круг. Остальные тут же обернулись на этот клубок нежности. Похоже, волновались все. — Минхо, ты как? — первый подал голос Чанбин. — Мы волновались, — сказал Феликс, — Чонин тоже. Хотя он тебя даже не знает. Ликс указал на парня, стоящего за его спиной. Маленький, будто котёнок. Его щеки тут же стали пунцовыми. Он осторожно поднял руку, спрятавшуюся в рукаве зеленого свитера в белую полоску и помахал. Минхо кивнул в ответ, так как руку поднять не смог, из-за цветочного парня на себе. — Джисон, слезь с него. А то задохнется, — сказал Чан. Хан лишь отрицательно помотал головой и ещё сильнее вцепился в Минхо.  Наверное, это была бы лучшая смерть —  задохнуться от запаха сирени. Как