песнь скорби

      Город горит.              Это первое, что осознает Джером, очнувшись от оглушительной тишины, наступившей после выстрела, который унес жизнь безымянного чистокровного, выглянувшего из укрытия на улице. Центральный район Ромуса, когда-то жемчужины империи, теперь превратился в лабиринт из обгоревших остовов зданий и перекрытых баррикадами улиц. Небо над головой вечно затянуто дымом пожарищ, и сквозь эту мглу пробиваются багровые лучи заходящего солнца, окрашивая руины в цвет запекшейся крови.              Джером прижимает ладонь к животу, та сразу становится мокрой и липкой.              «Алая, — думает он с какой-то отстраненной ясностью. — Как и у всех. Как у чистокровных, которых мы десятками хоронили в братских могилах. Как у полукровок и низших, которых роялисты вешали на площадях».              Боль накатывает волнами — сначала острая, заставляющая мир перед глазами плыть, потом тупая, пульсирующая, убаюкивающая. Самая опасная. Он знает эту боль, знает, что если позволит ей усыпить себя — он больше не проснется.              — Батлер! — голос Скэриэла трещит в наушнике, прерываемый помехами. — Джером, черт возьми, ответь!              Джером сжимает зубы, пытаясь сфокусироваться на голосе Скэриэла, но сознание упрямо ускользает, цепляется за детали, не имеющие отношения к текущему моменту. Вот трещина в стене, похожая на ветвистое дерево. Вот осколок зеркала на полу, в котором отражается кусочек неба. Вот его собственная рука, залитая красным, и этот красный того же оттенка, что и закат за разбитым окном.              — Джером! — Скэриэл уже не зовет, он почти рычит, тревожный и раздраженный. — Что у тебя происходит?              — Засада, — выдавливает Джером хрипло. — На пересечении Третьей и…              Он замолкает, потому что не помнит названия улицы. Глупо. Он знал этот район как свои пять пальцев еще до войны, когда они с Киллианом… Нет, не сейчас.              — К северу от бывшего здания Совета. Наши все… погибли. Я, кажется, остался один.              — Кажется?              Джером смотрит в сторону, где метрах в пяти лежит тело Валери — его тени последние полгода. Пуля вошла точно между глаз, оставив аккуратное черное отверстие, почти незаметное с расстояния. Джером видел, как это случилось. Видел, как девушка удивленно моргнула за секунду до того, как ее голова дернулась назад, и она рухнула с верхнего пролета сюда. Она была хорошим стрелком. Лучшей среди них после Джерома.              Он, как главный, не попался бы на эту засаду, если бы…              — Роялисты, — говорит Джером, и горло сдавливает спазмом. — Они знали, где мы будем.              Пауза в наушнике длится ровно три удара сердца.              — Берко, — выдыхает Скэриэл, и в этом одном слове — все: и ненависть, и усталость, и мрачное уважение к противнику, который переиграл их на этом поле, и нотка одержимости. — Я получил данные час назад. Думал, это отвлекающий маневр, и связь как назло не получилось установить… Черт!              Джером закрывает глаза, и перед внутренним взором встает лицо, которое он пытался забыть три года. Три года, четыре месяца и… он сбился со счета.              Высокие скулы, светлые волосы и глаза, льдистые, как у святого с витража в главном ромусском соборе, который стал временным убежищем борцов за свободу. Глаза, которые так долго смотрели на него с обожанием. Глаза, которые смотрели на него с ненавистью в последний раз, когда Джером уходил, оставляя за спиной руины их общей иллюзии о любви.              — Ты использовал меня, — сказал при единственной краткой встрече после произошедшего Киллиан тихо, почти шепотом, — все это время. Каждое прикосновение, каждое «люблю»… Все было ложью. Ты такой же, как он.              — Не все, — ответил Джером, но слова потонули в шуме выстрелов, и сражение вновь развело их по разные стороны.              — Джером! — Скэриэл вырывает его из воспоминаний. — Ты должен уходить. Немедленно. Тебе нужен медик.              Джером с трудом поднимается на ноги, опираясь спиной о стену. Левая рука по-прежнему прижата к животу, и он чувствует, как кровь медленно сочится между пальцами. Не смертельно, если повезет. Если вырваться из оцепления, добраться до хирурга в течение часа и не нарваться в пути на патруль. Но хочет ли он этого? Взгляд снова цепляется за лицо Валери, безмятежное теперь и полное той самой свободы, которую она так истово желала.       — Дже… ром… — связь прерывается, наушник шипит. — Вер… ся…              — Здесь есть укрытие, — говорит Джером, хотя никакого укрытия, конечно, нет.              — …знаю… где ты, — голос Скэриэла звучит напряженно. После паузы связь становится лучше, и он добавляет: — Направлю к тебе медика.              — Нет, — Джером делает шаг, и пол под ногами плывет. Еще шаг. Еще. Главное — не останавливаться. — Берко перекроет район. Не посылай никого. Я перевяжусь, передохну и выберусь. Центр я знаю отлично.              — Джером…              — Скэр, — Джером усмехается, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно. — У нас всего два врача осталось, мы не можем их потерять. Ты так в меня не веришь?              Скэриэл молчит несколько секунд. Потом говорит глухо:              — Держись, я сам за тобой приду. Где ты точно сейча…              Связь обрывается, не давая Джерому ни шанса возразить, ни уточнить свое местоположение. Такая глупость… Скэриэл должен думать о многих, а не о нем, но он цепляется за Джерома, словно за последний осколок веры в свободу.              Джером остается один и думает лишь о том, что стоит забраться повыше. Его найдут в любом случае, голоса патруля роялистов слышны совсем близко, и если повезет, он сможет умереть не от пули какого-нибудь чистокровного ублюдка.              Может даже, успеет дождаться… кого-то из них, а кого — рассудит судьба.       

      𓅪

             Киллиан идет по коридору особняка, и каждый его шаг отдается эхом от высоких потолков. На стенах — следы от пуль, на полу — битое стекло и обрывки штор. Когда-то, еще до гражданской войны, до короткого и судорожного возвращения империи, в этом доме жила чудесная чистокровная семья. Теперь особняк стоит пустой, и только крысы да террористы находят здесь временное пристанище.              Киллиан останавливается у подножия лестницы, прислушиваясь.              Тишина.              Но не та тишина, которая бывает в полностью покинутых домах. В ней таится напряжение, едва уловимое дыхание жизни, которая прячется и ждет. Киллиан чувствует это всем своим существом.              Его люди ждут снаружи, перекрыв все выходы. Он приказал им не входить, и ослушаться императора никто не смеет, те кто смел — давно мертвы.       Это — его охота. Его добыча. Его личное дело особой важности.              Он медленно поднимается по лестнице, держа винтовку наготове. Ствол смотрит вперед и чуть вверх, но пальцы на спусковом крючке расслаблены. Он не хочет стрелять, лишь завидев предателя. Он хочет увидеть его лицо.              «Ты изменился? — спрашивает, словно репетируя, внутренний голос, который Киллиан старательно затыкал последние три года. — Или остался таким же?»              Киллиан вспоминает их последнюю мирную встречу, случившуюся уже после начала войны.              Он стоял тогда у карты, разложенной на столе, и спорил с Люмьером о том, что они не могут убивать людей только за то, что те думают иначе.              Тот уверял, что они обойдутся минимумом смертей. Операция — удар в сердце сопротивления, захват складов с оружием, арест нескольких ключевых фигур и, в первую очередь, лица сопротивления, Скэриэла Лоу, — была продумана до мелочей. Во всем, кроме одного — того, что Джером Батлер, любовник императора, его самый доверенный человек, включит маленький черный передатчик, спрятанный в кармане брюк, который отправит все, что обсуждали роялисты прямиком в руки сопротивления.              Они попали в засаду. Потери — все, кто принял участие, в том числе и руководивший ходом операции Люмьер. Полный провал для роялистов. И после Киллиан, обезумевший от ярости и горя, нашел в спальне лишь записку.              «Прости» — одно слово, написанное дрожащей рукой.              Киллиан сжег ее, но слово въелось в память болезненным шрамом.              «Прости».              Сейчас, спустя три года, он наконец сможет сказать Джерому, что думает об этом его «прости». Сможет посмотреть в его глаза, которые когда-то казались ему самыми честными на свете, и спросить: «Ну что, добился своего? Доволен?», а потом нажать на курок.              Но сначала нужно его найти.              Киллиан поднимается на третий этаж. Коридор тянется в обе стороны. На полу пятна: грязь, пыль, следы жизни бродяг, которые ночевали здесь до того, как район стал передовой. Киллиан смотрит внимательнее и в полумраке замечает едва различимую полоску из капель кровь, тянущуюся от лестницы к дальней комнате.              Джером ранен, и Киллиан чувствует, как в груди разливается холодное удовлетворение, но где-то глубоко, на самом дне этого холода, шевелится что-то другое. Что-то, что он отказывается признавать. Слабость, боль, тоска по человеку, которого он когда-то любил больше жизни.              «Не сейчас», — приказывает он себе.              Он идет по кровавому следу, и каждый шаг приближает его к правде.       

      𓅪

             Ноги Джерома подкашиваются на середине лестничного пролета. Он падает на колени, и новая волна боли заполняет сознание, заставляя мир сузиться до одной-единственной точки. Ладонь, прижатая к животу, уже не просто мокрая — она окровавлена вся, а на рану Джером и вовсе не хочет смотреть.              Он и не смотрит, заставляет себя подняться, хватаясь за перила, покрытые слоем пыли и копоти. Перила шатаются, и кажется, еще немного, и они рухнут вместе с ним.              Джером не боится смерти. За три года войны он видел смерть так часто, что перестал ее страшиться. Он видел, как умирают дети под обломками домов, разрушенных артиллерийскими обстрелами. Видел, как умирают старики от голода в осажденных кварталах Запретных земель. Видел, как умирают его товарищи — от пуль, от осколков, от ран, в грязи и в крови, с мольбами и проклятиями в предсмертном вздохе.              Смерть — это просто остановка сердца, конец боли.              Но сейчас, истекая кровью в этом заброшенном особняке, Джером понимает, что боится не смерти, а того, что оставит Скэриэла одного. И того, что не успеет объясниться с тем, кто никогда не простит. Вот оно — настоящее мучение. Не забвение, а конец всего и невозможность что-то изменить.              «Глупо, — говорит он себе, и губы кривятся в болезненной усмешке. — Три года воевал за республику, за свободу, за право людей не гнуть больше спины перед чистокровными ублюдками, а теперь думаешь о том, что не успел сказать «прости» самозваному императору, который хочет тебя убить. Молодец, Батлер, продолжай в том же духе».              Но от мыслей никуда не сбежать.              Джером вспоминает их первую встречу после свержения Совета Старейшин.              Задание от Скэриэла было простым: сделать вид, что Джером чертовски напуган происходящим, втереться в доверие к Киллиану, получить доступ к самой ценной информации, а после — ударить имперский режим в спину.              Киллиан принял Джерома тогда, жалкого и напуганного — тому не пришлось даже играть, он и правда был напуган в окружении толпы чистокровок, направивших на него внимание, оружие и материю. Киллиан подал руку ему, помогая встать с колен, улыбнулся ему мягко и сказал: «Ты сделал правильный выбор, Джером. Здесь тебе ничего не угрожает».              Киллиан слушал, не перебивая, и в его глазах горел огонь жажды справедливости, жажды сделать все как можно лучше, который Джером видел потом много раз — когда они целовались в библиотеке, когда занимались любовью в покоях императора, когда просто сидели на балконе и смотрели, как заходит солнце над Октавией, тогда еще не похожей на руины.              Этот огонь был теплом, не пожаром. И этот же огонь Джером видел в глазах Скэриэла, только тот им жег, палил все вокруг, вот только спалить Скэриэл пытался, как Джером научился понимать, не его или ближних, даже не чистокровок, а тлетворную их власть, что только укрепилась, когда Киллиан Парис Берко вместе с поддерживающими его чистокровными сверг Совет Старейшин и провозгласил возрождение Октавианской Империи, империи с чистокровным у власти, сменившим риторику правления, но не искоренившим суть проблемы.              И Джером врал. Каждый день, минуту, секунду, пока что-то внутри не дрогнуло в ответ в один из вечеров. Пока все не вышло из-под контроля.              Он уже не может удержаться на ногах. Спина ударяется о стену, и он сползает вниз, оставляя на штукатурке кровавую полосу. Винтовка выскальзывает из ослабевших пальцев и с грохотом падает на пол, бесполезная, как и все остальное в данный момент. Пожалуй, стоило бы прострелить Киллиану голову, если тот найдет его первым, но смог бы он?              Джером смотрит на закат и понимает, что это, вероятно, последний закат в его жизни.              Где-то внизу скрипят половицы.              Киллиан идет по его следу. Джером закрывает глаза и ждет.

      𓅪

             Киллиан входит в комнату и останавливается на пороге.              Свет бьет прямо в лицо, но он не щурится — он смотрит на фигуру, сидящую у противоположной стены.              Джером.              Три года. Больше тысячи дней. Сколько из них Киллиан провел, представляя этот момент? Сколько ночей не спал, прокручивая в голове сценарии их встречи? В одних он был холоден и беспощаден — выстрел, и все кончено. В других — жесток и красноречив, заставляя Джерома выслушать все, что накипело за годы разлуки, а потом убивая его медленно, с особой жестокостью. В третьих — самых постыдных, о которых он предпочитал думать как можно меньше, — он бросал оружие и умолял Джерома объяснить, почему тот не мог выбрать его, Киллиана, вместо Скэриэла, вместо республики, вместо всего этого дерьма, которое звалось свободой, но больше походило на мясорубку.              Реальность оказалась проще.              Джером сидит, прислонившись спиной к стене, и выглядит так, будто смерть уже накрыла его своим крылом. Его куртка, выцветшая от множества стирок, пропиталась кровью спереди насквозь. Лицо бледное, почти белое, с серым отливом, и только глаза бегают, как у лихорадочного больного. В них нет страха и ненависти, только усталость.              Джером смотрит на него несколько секунд, а потом его губы изгибаются в слабой, горькой улыбке.              — Привет, Парис, — говорит он шепотом. — Давно не виделись.              Киллиан замирает. Это имя — «Парис» — никто не называл его так с тех пор, как… с тех пор. Только Джером, когда они лежали в обнимку в постели, и он шептал это имя в его волосы. Только он, говоря, что не собирается звать его именем домашней птицы, чтобы Киллиан не превратился в павлина.              «— Парис, ты спишь?              — Нет. Думаю.              — О чем?              — О тебе. Всегда о тебе.              — Придурок. Ты должен думать об Октавии».              Киллиан вскидывает винтовку, наставляя ствол на Джерома. Палец ложится на спусковой крючок.              Джером не двигается. Не пытается достать оружие — его винтовка валяется в метре от него, и он даже не смотрит в ее сторону. Он не молит о пощаде, не оправдывается, просто сидит и смотрит на Киллиана с этой своей проклятой улыбкой, в которой смешались боль и принятие, и что-то еще — что-то, от чего у Киллиана сжимается сердце.              — Стреляй, — тихо говорит Джером. — Не мучай себя.              — Ты думаешь, я не выстрелю? — голос Киллиана звучит жестче, чем он хотел, и выдержка — единственное, что удерживает его от того, чтобы рухнуть на колени и разрыдаться. — Думаешь, я пришел сюда играть в благородство?              — Нет, — Джером качает головой, и даже это движение дается ему с трудом. — Ты пришел убить меня, я знаю. Если что… я не буду просить пощады, можешь не ждать.              — Не будешь? — Киллиан делает шаг вперед, еще один, подбирается неразумно близко. Ствол винтовки упирается Джерому в грудь. — А что ты скажешь? Три года, Джером. Три года я ждал этого момента. Три года я хотел посмотреть тебе в глаза и спросить…              Он замолкает, потому что слова застревают в горле.              — Спросить? — Джером поднимает бровь — жест, такой знакомый, такой родной, что у Киллиана перехватывает дыхание. — Спросить, почему я выбрал их, а не тебя?              — Да, — Киллиан сжимает винтовку так, что костяшки пальцев белеют. — Ответь мне хотя бы сейчас. Ответь, и я…              — И ты убьешь меня? — Джером усмехается, чувствуя в себе почти ностальгическое желание поспорить с ним напоследок. — Ты и так меня убьешь, Парис. Неважно, что я скажу. Так зачем тебе ответ? Или ты хочешь услышать, что мне жаль?              Киллиан молчит, потому что Джером прав.              Он пришел поставить точку в этой истории, которая мучила его три года. Ему не нужны ответы, ему нужно доказать себе, что он больше не тот наивный мальчик, который верит красивым глазам и сладким словам.              Но палец на спусковом крючке не двигается.              — Я любил тебя, — признает Джером чуть тише. — И ненавидел себя за это.              — Замолчи, — голос Киллиана дрожит. — Замолчи, слышишь?              — Нет, — Джером делает судорожный вдох. — Ты спросил — я отвечу. Я выбрал их не потому, что не любил тебя. Я выбрал их потому, что был должен. Потому что твоя империя чистокровных… Вы построили свое благополучие на костях таких, как я. Таких, как моя мать. Таких, как мой отец. Как Эдвард, как Скэриэл, мать которого твой папаша вышвырнул на улицу…              Он кашляет и кривится от боли.              — И поэтому ты решил, что имеешь право меня использовать? — Киллиан чувствует, как в груди закипает ярость. — Поэтому ты лгал мне каждый день? Каждую ночь, когда мы…              Он замолкает, не в силах закончить фразу.              — Да, — просто говорит Джером. — Потому что на войне нет места правильному выбору. Есть только то, что ты должен сделать, и то, чего ты хочешь. И я… я хотел тебя. Боже, как я хотел тебя, чертова чистокровку. И ненавидел себя за это. Каждый раз, когда ты улыбался мне, я чувствовал себя предателем. Каждый раз, когда ты говорил «люблю», я хотел провалиться сквозь землю.              — И это ничего не изменило, — тихо говорит Киллиан.              — Да, — глаза Джерома влажно блестят в багровом свете заката. — Я знал, что ты не простишь.              — Да, — Киллиан делает еще шаг вперед, и ствол винтовки упирается Джерому в подбородок, заставляя его запрокинуть голову. — Не простил. И не прощу никогда.              За окном медленно умирает день.              Киллиан смотрит в глаза Джерома и видит в них свое отражение, изуродованное войной, ненавистью, болью, и вдруг осознает, что не хочет стрелять. Он опускает винтовку. Джером смотрит на него с недоумением.              — Что… что ты делаешь? — шепчет он.              Киллиан не отвечает. Вместо этого он сует руку в карман куртки и достает помятую пачку сигарет. Дешевые, те самые, которые курят все, кому плевать на рак легких, потому что пуля или осколок убьют гораздо раньше. Он достает одну сигарету, зажимает ее в зубах, щелкает зажигалкой. Пламя на секунду освещает его лицо — усталое, с тенями под глазами, которые не уходят даже после долгого сна.              Он затягивается и выдыхает дым в потолок, потом достает вторую сигарету и протягивает Джерому. Тот смотрит на нее, потом на Киллиана.              — Бери, — говорит Киллиан, и голос его звучит устало. — Все равно ведь умрешь. Хотя бы выкури со мной сигарету напоследок.              Джером берет сигарету дрожащими пальцами, перепачканными в крови, подносит ее к губам. Киллиан садится рядом, наклоняется и прикуривает от своей — жест, такой интимный, такой невозможный в их нынешнем положении.              Они курят молча, глядя на закат над городом, который когда-то был их общим домом.       

      𓅪

             Киллиан пересаживается на пол напротив Джерома, прислонившись спиной к стене. Винтовку он кладет рядом, на расстоянии вытянутой руки.              Джером докуривает медленно, с наслаждением, словно каждая затяжка — последняя. Дым смешивается с запахом крови и пыли, создавая странный, тошнотворно-сладкий аромат, который Киллиан запомнит надолго. Может быть, навсегда.              «Навсегда, — думает Киллиан, — очень смешное слово для человека, который живет в режиме войны».              Он смотрит на Джерома краем глаза, стараясь не пялиться открыто. Но как не смотреть? Это же Джером, его Джером. Тот, кто был его не первой, но последней любовью. Тот, кто предал его так, как предают только самые близкие.              Джером изменился. Война не пощадила его, Киллиан видит это в каждом шраме на его лице, в том, как он похудел и осунулся.              Но он все еще красив, даже умирающий, бледный и залитый кровью. Киллиан ненавидит себя за то, что его сердце все еще бьется быстрее, когда он смотрит на Джерома. За то, что в груди до сих пор живет эта дурацкая, болезненная нежность, которую три года ненависти убить не смогли.              — Знаешь, — Джером прерывает молчание, — я всегда представлял, что мы встретимся иначе.              — Иначе? — Киллиан усмехается горько. — Что, с шампанским и цветами?              — Нет, — Джером качает головой. — На баррикадах. Я думал, что если мы когда-нибудь снова встретимся в бою, то… ну, знаешь. Два стрелка, кто быстрее. Ты, кстати, очень смелый для императора. Для чистокровки. Не боишься запачкать руки.              — Ну, кто быстрее, мы выяснили, — говорит Киллиан, кивая на рану Джерома. — Ты уже умираешь.              — Да, — Джером смотрит на свою сигарету — та догорела до самого фильтра. — Забавно, правда? Я пережил столько перестрелок, столько засад, где шанс выжить был один к десяти. А убила меня банальная пуля, пущенная каким-то ублюдком.              Они снова замолкают. Закат медленно угасает, и багровые тона сменяются фиолетовыми, а потом — густой синевой наступающей ночи.              Киллиан смотрит на свои руки. Они в крови — чужой крови. Когда он поднимался по лестнице, то не заметил, как коснулся кровавого следа Джерома. Теперь пальцы липкие, красные, эта краснота въелась под ногти, и он знает, что не сможет отмыть ее до конца. Не в этой жизни.              — Почему ты не ушел? — вдруг спрашивает он. — Мог же спрятаться в подвале. Или попытаться прорваться через какую-то лазейку. Но ты пошел наверх, в тупик. Почему?              Джером долго молчит, вертит задумчиво окурок в пальцах.              — Так надо, — наконец говорит он.              Ну конечно, не хотел привести случайно за собой хвост к своему обожаемому Скэриэлу. Киллиан мог бы и сразу догадаться о причинах такой жертвенности.              Это злит, чертовски злит, но вместе с тем восхищает и дает понять что-то важное… Киллиан все еще любит Джерома, этого жертвенного идиота, даже перед лицом смерти думающего о ком угодно, кроме себя. Любит безнадежно, безвозвратно, вопреки всему. Это знание не приносит облегчения, только боль, потому что эту любовь нельзя сохранить, нужно вырвать с корнем, ведь спаси он Джерома сейчас — чистокровные будут снова и снова умирать, платя своими жизнями за ошибки их правителя.              — Ты всегда был дураком, — шепчет Киллиан, и голос его срывается, — Джером Батлер.              — Знаю, — улыбается Джером. В этой улыбке столько тепла, столько знакомой, родной нежности, что у Киллиана начинают гореть глаза.              Киллиан смотрит на Джерома долгим взглядом. Вбирает в себя каждую черточку — сведенные хмуро брови, шрам на одной из них, раннюю седину на висках. Он не имеет права плакать перед предателем, но слезы все равно текут, и он даже не замечает их, пока не чувствует соленый привкус на губах.       

      𓅪

             Ночь опускается на Октавию, и вместе с ней приходит тишина.              Дыхание Джерома становится поверхностным, редким. Кровь больше не сочится из раны, на полу уже расплылось темное, почти черное пятно, которое в сгущающихся сумерках сливается с тенями.              Киллиан сидит, поджав колени к груди, и смотрит на Джерома невидящим взглядом. В его голове — пустота.              Джером открывает глаза и смотрит на Киллиана. Взгляд его уже мутный, расфокусированный, но он все еще узнает его — это видно по тому, как слабо улыбаются его губы.              — Парис… — шепчет он, и голос его похож на шорох сухих листьев. — Ты здесь?              — Здесь, — отвечает Киллиан. — Я здесь.              — Хорошо, — Джером закрывает глаза, и его голова медленно склоняется к плечу. — Мне нужно… Что-то сказать тебе…              Киллиан подбирается к нему и склоняется, позабыв про осторожности.              — Прости, — слышит он слабое, — меня. И Скэриэла… тоже прости.              Киллиан пытается заглянуть ему в глаза, но в них только мутная пелена. Джером смотрит не на него, а за него, и добавляет на грани слышимости:              — Мы просто хотели… Быть свободными…              Киллиан смотрит на него и отчего-то вспоминает их первый танец. Они танцевали в саду, подальше от чужих глаз, под аккомпанемент ночных сверчков и далекой музыки. Джером был неуклюжим — он не умел танцевать вальс, но Киллиан терпеливо вел его, и они покачивались под звездами, пока у обоих не закружилась голова, и они не рухнули в траву, смеясь как дети.              — Я люблю тебя, — сказал тогда Джером, глядя в небо. — Знаешь, я не думал, что такое вообще возможно. Что можно любить так… До боли.              — До боли? — переспросил Киллиан, поворачиваясь к нему.              — Да, — Джером посмотрел на него. — Думаю о том, что однажды проснусь, а тебя не будет рядом. Это чувство… оно разрывает меня изнутри.              Тогда Киллиан не понял. Он думал, что Джером просто слишком эмоционален, слишком сентиментален. Но теперь, три года спустя, он понимает: Джером знал уже тогда, что их счастье временное.              А Киллиан ничего не замечал, слишком был ослеплен любовью и слишком доверял. Так наивно.              — Джером, — тихо зовет он. — Ты слышишь меня?              Ответа нет.              Грудь Джерома почти не поднимается, а пальцы, лежащие на коленях, больше не дрожат. Он выглядит спокойным — спокойнее, чем был когда-либо при жизни.              Киллиан закрывает глаза. Он не хочет, чтобы этот образ преследовал его до конца его дней. Но он будет, Киллиан знает это. Знает, что будет просыпаться по ночам в холодном поту, снова и снова переживая этот момент, что будет слышать шепот Джерома в каждом порыве ветра, что никогда не сможет забыть его.              Проходит минута. Другая. Третья. Когда Киллиан снова открывает глаза, Джером не дышит. Он сидит, прислонившись к стене, с закрытыми глазами и легкой улыбкой на губах.              Джером Батлер мертв.              Киллиан смотрит на него несколько секунд, потом медленно поднимается на ноги. Они затекли — он просидел на полу больше часа, почти не двигаясь, и теперь каждое движение дается с трудом. Киллиан поднимает винтовку и смотрит на Джерома в последний раз.              — Прощай, — шепчет он, зная, что никто его не услышит.              Выстрела не было, но казнь свершилась. И Киллиан знает, что теперь будет нести этот груз до конца своих дней.       

      𓅪

             Киллиан забирается в бронированный автомобиль и закрывает глаза. Когда машина трогается с места, он не смотрит в окно на особняк, который теперь навсегда станет для него не просто заброшенным зданием, а мавзолеем, где покоится его прошлое.              В машине пахнет кожей и дымом тех самых сигарет, которые он курил с Джеромом в последний раз.              Киллиан достает пачку и смотрит на нее. Внутри осталась одна сигарета. Он достает ее и ломает пальцами.              Завтра будет новый день, новые сражения и смерти, но никогда больше не будет Джерома.              Никогда. Ни его, ни всех, кто был когда-то важен.              Осталась только власть, но она ничего не стоит, если ты не можешь защитить того, кого любишь.              Ночь окончательно вступает в свои права, укрывая город темным покрывалом, и только ветер, гуляющий по обломкам, поет скорбную песню о тех, кто ушел.       

      𓅪

             Скэриэл находит Джерома, когда ночь уже отступила наполовину, и небо на востоке начинает сереть рассветом.              Он пробирался через перекрытые роялистами кварталы как тень, и все это время верил, что Киллиан не даст Джерому погибнуть, потому что если ты когда-то любил человека так, что готов был умереть за него, ты не можешь просто взять и выстрелить, глядя ему в глаза.              Он взлетает по лестнице особняка, перескакивая через три ступени, и кровавый след на полу — темный, почти черный — ведет его на последний этаж, в дальнюю комнату.              Джером сидит у стены так, будто задремал после долгого дня. Голова склонена к плечу, глаза закрыты, на губах улыбка.              Скэриэл останавливается на пороге.              — Джером? Эй… Я пришел. Я же сказал, что приду за тобой.              Тишина.              Он делает шаг, еще один. Опускается на колени рядом, протягивает руку к лицу Джерома, и пальцы встречают ледяную кожу.              Нет.              Нет, нет, нет.              Скэриэл не верит, не может поверить. Он хватает Джерома за плечо, трясет грубо, отчаянно, как будто тот просто спит слишком крепко и его можно разбудить. Тело подается вперед, безвольное, тяжелое, и голова Джерома запрокидывается, открывая взору Скэриэла маску смерти на его лице.              — Ты не можешь, — шепчет Скэриэл. — Ты не можешь, слышишь? Ты всегда выживал. Всегда. Ты обещал, что вернешься.              Скэриэл хочет ненавидеть весь мир. Хочет закричать, броситься вдогонку за Берко и перестрелять всех роялистов до единого, но внутри лишь пустота, вязкая и холодная.              Он не может ненавидеть, потому что ненависть требует сил, а их у Скэриэла больше нет. Он не может быть сильным, потому что сила всегда была для других, а сейчас он остался один. Он не может отпустить Джерома, потому что если отпустит — рухнет сам.              Скэриэл садится на пол рядом с Джеромом так же, как когда-то давно, когда они жались друг к другу в интернате, чтобы согреться. Он прижимается боком к его плечу, чувствуя мертвенный холод, и находит руку Джерома. Пальцы уже начали коченеть, не сгибаются, но Скэриэл вкладывает свою ладонь в его, сжимает крепко.              Внутри все рвется и кровоточит.              Ему кажется, что он умрет прямо здесь и сейчас от боли, холода и тишины, в которой больше никогда не будет голоса Джерома. Он утыкается лицом в его плечо и позволяет себе ровно одно сдавленное рыдание.              Утро застает их так.              Джером, застывший навеки в своих даже не тридцати, и Скэриэл — окончательно мертвый внутри. Он смотрит на восходящее солнце пустыми глазами и понимает, что та часть его, которая умела надеяться, верить, любить, осталась здесь, что сердце его теперь свободно от привязанностей, но свобода ничего не стоит, если не с кем ее разделить.              Рассвет заливает Октавию золотом, и ветер продолжает свою песню скорби о тех, кто остался.