The sinner's prayer

Собор, возвыщающий свои вальмовые крыши к иссиня-чёрному небосводу и одиноким холодным звёздам. Привкус крови в спёртом воздухе вековых стен и непонятно откуда им так тянет — из десятка закрытых комнат, из катакомб, из часовни? — Тебе всё же стоит отшить его, — бард потирает укушенную руку и закатывает глаза, — сомневаюсь, что он тебе хоть немного нравится. Он... не знаю. Вроде бы нормальный, даже вежливый. Но от него веет чем-то... неправильным. Как будто он всё время смотрит, даже когда не смотрит. — Пусть продолжает бегать, Венти, в самом деле, — юноша вытирает окровавленный рот и кривится, — а тебе следует меньше пить. Мне кажется я успел опьянеть. Три свечи в канделябре светят ровно, но в один момент колышутся и одна за одной затухают, оставляя в комнате почти полную темноту. Лишь две красные радужки светятся, мигая в такт морганию дьякона.

***

— Чёртовы замки, — рыцарь шикает и тихо спрыгивает внутрь. Кто ж знал что придётся лезть через верхние окна? Хотя... Если он их касался... То так даже лучше. Тишина и полутьма, пустые нефы храма кажутся неправильными без прихожан, но это волнует не так сильно. Вот место где он стоял и разговаривал с канонархом, вот крест, канделябр, свечи, статуэтка Барбатоса. Он касался всего этого. Без перчаток. — Далия... — Лоэн снимает кожаную полуперчатку и с придыханием касается латунного предмета. Обводит выступы и берёт точно также, как брал дьякон всего каких-то полдня назад, — ты касался холодного металла, а мог меня. Сколько мне придётся ещё прятаться и невидимо отваживать от тебя кучку неадекватных горожанок?! Чёрт. Канделябр улетает в каменную стену со звоном. Звук отражается от стен вибрацией и разносится по пустому храму. Благо никого в такое время здесь давно нет, а до коморок, которые местные учтиво называют комнатами, звон не доберётся. — Прости, прости, прости, Далия, как я мог, — рыцарь присаживается возле вещицы и поднимает её, прижимая к сердцу. Приходится стирать слёзы рукавом плаща, — как я мог так с тобой поступить... Ты же не виноват! Это эти дурёхи ничего не понимают! Правда следом за раскаянием приходит новая волна гнева. Статуэтка оказывается отметена в стену так быстро, что Лоэн даже не успел почувствовать её вес в руке. — О, нет, это ты виноват! Ублюдок! Бог, расхаживающий среди людей и постоянно крутящийся вокруг моегомоегомоего Далии! Да как ты, блять, смеешь?! Я буду ругаться матом в твоём доме! Ебучий ты утырок! Крик эхом уходит по стенам, врезается в каменные изображения Анемо Архонта, заставляет дрожать стекло и исчезает где-то за органом, спускась, точно человек, по лестнице к "комнатам".

***

Брови Венти взлетают вверх, стоит услышать крик. Такого в этом храме давно не было, если вообще когда-то было. Слова тяжело разобрать, да и слабость от потери крови усугубляет и без того странную ситуацию. Зато Далия всё слышит и разбирает хорошо. Слишком хорошо. Пора покончить с этим. Пора показать место невидимому спутнику. Перекинутся парой фраз шёпотом, с закатыванием глаз выпроводить барда по ветру куда-нибудь подальше от собора и притаится за дверью, ведущей к нефам. Красные глаза мигают отражением в окне, стоит Далии поднять взгляд и попытаться разглядеть что-то за стеклом. Даже привычных ночных птиц на грани крыши не видно. И непонятно — их распугал крик навязчивого дурака или просто ночь сегодня какая-то особенная.

***

— Ах, мой милый дьякон, — рыцарь проводит вдоль аналоя, а после подхватывает тёмно-бирюзовые чётки. Подносит к лицу, разглядывает, пробует лучше рассмотреть под слабым светом из окон, — Далия, мой цветок тьмы. Почему ты не смотришь на меня? Разве я хуже твоего пропащего бога?! Приступ гнева перерастает в одинокий танец. Лоэн спрыгивает с амвона на холодный плиточный пол и кружит вальс с чётками вдоль скамеек, постукивая каблучками в такт неслышному ритму. — Как бы я хотел обнять тебя, мой мальчик, — вице-капитан будто парит по камню, а после абсолютно нагло валится целиком на какой-то непонятный деревянный столик и раскидывается звёздочкой, положив бусины чёток в рот. Язык перемещается, смакует призрачный вкус святых рук с камня. Кажется от этого незримого присутствия объекта обожания у Лоэна скручивает что-то ниже пупка и распускается горящим цветком георгина по паху. — Твой вкус... Сотни рук трогали эту безделушку, но твой вкус я чувствую даже под слоем сотни чужих. Мой перезрелый плод закатника, я так хочу вкусить тебя. Хочу чтобы текло по лицу и капало грешными каплями на одежду и пол этого священного места. Чтобы только мне досталась твоя бархатная оболочка и сочная мякоть, чтобы принадлежал твой славный ум только мне, а мой — только тебе. Рыцарь перекатывается и падает на колени прямо по направлению к двери, за которой притаился дьякон. Металлические обвесы звенят от падения, звук разносится мелодичной какофонией, заполняя и без того переполненное чувствами простаранство. — А знаешь, я оставлю себе эту частику тебя. Или не только эту... Твой вкус так блядски сладок, Далия, я хочу попробовать больше, — ещё более грешная мысль приходит в голову, переливаясь с самыми пошлыми картинками в голове, — прости мне, Барбатос, но я собираюсь пробраться в ваше подобие прачечной и выкрасть оттуда белье твоего смиренного дьякона! От подобной наглости у Далии пересыхает в горле. Невинные заигрывания и простительное преследование и рядом не стоят с тем, что собирается сотворить этот придурок! Услышь всю эту тираду Венти, смехом бы залился каждый уголок тёмного собора и пестрили бы сплетнями речи горожан. Лоэн срывается с места, огибает колонны, цепляясь за них руками и коряво повторяя движения жриц любви. Декорации собора превращаются в тёмный набор картинок, сменяясь лишь углом обзора и, незначительно, видом за окном. — Мой сладкий Далия, я приду по твою мякоть и выпью сладкие соки даже если они припеклись к ткани так, что никакими фокусами не вытащить! Я нагоню твой призрачный запах и заклеймлю! Ты будешь только для меня, а я только для тебя! Границы стираются. Черта за которую нельзя было заходить исчезает и превращается в смазанные изображения реальности вокруг. Никакие трезвые мысли не нагонят воспалённое перевозбужденное сознание в состоянии охоты за единственной значимой вещью — обладаение хоть какой-то частью его избранного, недоступной остальным. — Лоэн, — фантазии о совершенном плане рассыпаются в прах. Холодная бледная рука за шею впечатывает рыцаря в каменную стену, стоит открыть дверь. Всё исчезает. Рассыпается бесчисленными осколками по сознанию и так замирает, когда вице-капитан осознаёт что рука принадлежит его цветочку. — Далия, — колени подгибаются и Лоэн обвисает на неожиданно сильной руке. Воздух покидает лёгкие и поднимается горячими напряжением куда-то к потолку. Это не то что рыцарь ожидал, но явно больше того, на что мог расчитывать. Хищник становится жертвой. Дьякон на пробу сжимает шею своего преследователя крепче, чувствуя как перекатываются под кожей сухожилия и мышцы, как кадык судорожно двигается, как тонкая перчатка становится мокрой от пота. Добыча становится охотником. Далия не сказал ни слова. Только смотрел — красными глазами, немигающими, как у змеи. Лоэн замер, чувствуя, как каждый мускул в теле каменеет. Не от страха. От того, что этот взгляд — единственное, что существует. Единственное, о чём он мечтал. — Ну? — Далия выдохнул и склонил голову вбок. Привычная милая улыбочка в этих условиях была больше похожа на извращённую издёвку. Лоэн не мог ответить. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Кажется георгин в штанах только что зацвёл самыми багровыми красками и, будь оно невозможно, засветился сразу сотней тычинок в центре. Руку с чётками приходится сжать в кулак и убрать за спину. Хотя вряд-ли это имеет смысл. Милый дьякон явно всё уже понял. — Ты думал, я не знаю? — Голос Далии был тихим, почти ласковым, — думал, я не чувствую твой запах каждую ночь? — Он наклонился ближе, коснулся губами уха Лоэна, — глупый рыцарь. Лоэн втянул носом воздух. От Далии пахло металлом и слишком сладким вином — смесью крови и самых дорогих напитков «Рассвета». У рыцаря пересохло в горле. Захотелось укусить самому, испить эту кровь, забраться под бледную кожу и присвоить себе — сотней синяков, укусов, засосов. Живое сердце. Только его сердце. Далия убрал руку с шеи вице-капитана. Тот выдохнул — судорожно, всхлипывающе. Но дьякон не отпустил его. Вместо этого он взял рыцаря за запястье, разжал пальцы, забрал чётки и сунул в карман шорт. Потом повернулся и пошёл к органу. По пути снял с подсвечника длинную белую свечу, зажёг её от лампады. Пламя дрогнуло, и ветер, просочившийся сквозь витражи, зашевелил ленты на знамёнах. Тени заплясали по стенам, по каменным плитам, по лицу замершего Лоэна. — На колени, — у органа Далия остановился. Поставил свечу на край закрытого клапа и обернулся через плечо. Голос звучал тихо, но эхо подхватило и разнесло по всему собору. Лоэн упал. Не послушно — ноги просто подкосились. — Ползи. Рыцарь сглотнул и повиновался. Мысли исчезли, остался только гул: «моё, моё, моё» и сотни фантазий о Далии. О том, как прекрасно он выглядит в этом свете и как прекрасно бы выглядел без всей чёртовой одежды. Как мог бы судорожно кричать имя Лоэна и сжиматься на его члене. Как мог бы принадлежать рыцарю без остатка. Далия ждал, пока Лоэн доползёт и застынет на коленях у холодных ступеней. Прямо напротив части оскорблённой святыни. — Сначала ты исповедуешься, — Далия почти шипел, беря рыцаря за волосы, — а после я отпущу тебе грехи. Причастишься на моих условиях. Лоэн сдавленно выдохнул и прикусил щёку. Стыд жёг лёгкие и глотку, расходился языками пламени по коже на лице, поджигая кончики ушей тем же алым оттенком, каким светились глаза над ним. — Я согрешил, дьякон. Я грешен каждой частикой своей проклятой души. Я мечтал о Вас. Я следовал за Вами днём и лишь представлял как Вы выглядите по ночам, — каждое слово встаёт поперёк горла, заставляет запинаться и рыскать глазами за что бы зацепиться. — Продолжай, грешник. Не утаи от меня и бога нашего своих деяний. — Я оскорблял Барбатоса потому что ему даровано то, что не даровано мне. Я святотаствовал над вещами, что Вы касались. Я бесчисленное количество раз касался себя и надрывал голос Вашим именем. Я намеревался стащить Ваше белье и согрешить им покуда не протру до неприглядных дыр. Далия точно смаковал каждое слово. Облизывал губы и щурился, разглядывая аппетитную шею. До чего интересный мальчик попался. — Отрекаешься ли ты от грехов своих, дитя Барбатоса? — Далия присаживается за рыцарем непростительно близко, касаясь носом стучащей на шее венки. Рука осторжно проскальзывает и выхватывает висящий на поясе кинжал Лоэна. Рыцарь молчит. На его губах кривая ухмылка. Стыд давно перестал его мучать, превратившись в растопку для возбуждения. Правда вместо очередной формальности шею пронзает резкая боль. Хочется дёрнуться в сторону, но кинжал жжёт кожу от мочки до кадыка. Ему нет побега. Да и бежать никто не собирался. — Я спрашиваю. Далия нажал лезвием сильнее, и по шее потекла тонкая струйка крови. Лоэн зашипел, дёрнулся, но дьякон уже прижался губами к ране, слизывая выступившую кровь с непонятным утробным звуком, отдалённо похожим на кошачье мурчание. — Сладкий. Ты даже на вкус одержим. Стон вырывается из рыцарского рта быстрее чем он успевает хоть что-то понять. Он догадывался о природе Далии, но уверенность пришла лишь сейчас. Стоило задуматься, когда среди всех слухов с переменной активностью шептали о том, что их дьякон вампир; когда Венти почёсывал в Доле Ангелов две аккуратные ранки на руке. — Вставай. И разденься. Я хочу увидеть тебя также, как ты видишь меня в своих снах. Лоэн повинуется скорее автоматически. Поднимается и даже не трогает порез. Стаскивает плащ, форму, все украшения. В свете одинокой свечи его тело превращается в резную статую. Далия всё ещё стоит за спиной, проводит холодными пальцами от пореза вниз. Размазывает кровь между лопаток и вдоль позвоночника. Подходит на шаг. Позволяет себе обеими руками схватиться за рельефные бока и уместить подушечки больших пальцев прямо в ложбинках над ягодицами. Позволяет и сжать до небольших синячков, прижимаясь и проходясь языком по размазанной крови. — Твои грехи так глубоко в тебе, что я чувствую их вкус на языке. Чувствую как ты дрожишь и едва стоишь. Наклонись и обопрись руками об орган, Лоэн. Рыцарь вновь повинуется. Что-то внутри заставляет его даже не пытаться забрать инициативу. Он получил своё и каким образом всё произойдёт не так важно. Важнее то, что прямо сейчас Далия стоит за ним, держит его, указывает ему. — Я не смогу простить их или отпустить. Но смогу забрать то, чем эти грехи являются. Тебя. Дьякон подхватывает свечу и опускает её фитилём к спине рыцаря. Горячий воск капает на нетронутую кожу, оставляет россыпь белых капель поверх свежей крови и мелкие красные ожоги под. Лоэн до крови кусает губу. Это зашло дальше чем должно или могло бы. — Лоэн. Открой рот. И стяни перчатку. Хочу коснуться тебя. Он скулит от просьбы и покорно приоткрывает рот, тут же чувствуя как в него вторгается рука в тонкой ткани. Давит на язык, массирует, заставляет шире открыть полость. Лишь спустя жгучие девять капель ему позволяют подцепить зубами перчатку и стащить. — Такой послушный мальчик. Совсем не похож на того безумца, что кричал посреди пустого храма и оскорблял архонта. Рыцарь под ним сводит друг к другу ноги и кусает щёки. Укусить его сейчас и он неприменно кончит, испачкав священный инструмент. Испачкав святыню всего города. И даже не постыдится. — Ноги на ширине плеч, Лоэн. Не оттягивай свою возможность отдаться мне окончательно. Правда юноша с первого раза понимать видимо не хочет, раз не двигается. Свеча возвращается на своё место, а сам дьякон больно впивается в плечо клыками, слизывая потёкшую кровь. Она стекает по телу, капает на пол и орган, пачкает одежды Далии. Крик имени отразился от стен звучным эхом, разлетелся по каменному сооружению и исчез где-то под крышей. Правда кончить рыцарю не дали — нагая рука крепко обхватила основание члена и сжала, не давая семени выйти наружу. Густая капля крови сорвалась с соска, упала на головку члена и грешным смешением с предэякулятом упала на мраморный пол. — Ты хотел чтобы я был твоим. Хотел вкусить меня. Но правда в том что это ты — мой. Что это я вкушаю тебя и пью твои сладкие грешные соки. Ты и есть самый сладкий переспелый в своей одержимости фрукт, Лоэн. Ноги рыцаря непослушно подгибаются. Волна чего-то тёмного поднимается внутри и сносит с одинокой скалы адекватности все мысли кроме одной, бьющейся в такт пульсу, отдающейся поверх всей этой какафонии. — Присвой меня окончательно, Далия. Войди в меня. Испей из меня весь грех, заразись им. Прошу тебя, Далия, дьякон, моё сердце, моя душа. Укусы распускаются двухлепестковыми цветками по всей спине в ответ на зов. Горячие струйки спускаются от аккуратных ранок вдоль кожи, огибают бёдра и ягодицы, жгутся на нетронутых чужими руками участках на ногах. — Уж прости, сам напросился, — свободная рука отпускает бок, собирает на пальцы кровь и смазывает ей вход. Как-то несвойственно мягко и осторожно входит один, а после и второй. Лоэн скулит, но противореча ощущениям насаживается глубже. Это больно и анус нещадно саднит, но это вгоняет в практически алкогольный дурман. Это не сон и не его собственные руки. Это Далия. Это его пальцы и руки. Это его клыки впиваются в загривок и его язык слизывает проступающую кровь. — Это твоё грязное причастие, Лоэн. То, что ты заслужил. Всё для твоей грешной душонки. Но стоило пальцам добраться до простаты, дьякон покидает его тело. Шорох одежды и он уже стоит на коленях за рыцарем. Несколько секунд и клыки впиваются прямо в копчик, оставляя две сочащиеся ранки. Кровь аккуратными струйками собирается в ложбинку между ягодиц, стекая прямо к анусу. Дьякон вновь собирает на пальцы алую жидкость и входит увереннее. Скользит подушечками по мягким стенкам, массирует простату, стремится забраться как можно глубже. А лучше всего — к сердцу. Третий палец не нужен. Пусть будет немного больно — не порвёт. Рука на члене Лоэна не даёт кончить — держит до последнего на границе между сном и явью. Ширинка на одежде поддаётся с тихим шорохом. Далия приставляется ко входу и водит по нему, собирая на члене достаточно крови. Рыцарь скулит и трётся, ищет искупления? отпущения? прощения? но получает лишь шипение и очередной укус под ухом. Слёзы брызгают из глаз, струйками спускаясь по личику и падая на пол в лужу из крови и предсемени, разбавляя извращенную смесь. Подумать и подготовиться не дают, входят грубо и резко, раздвигая стенки. Далия утробно стонет, запрокидывая голову. Это где-то за гранью нормальной реальности, за гранью всего нормального и того, что положено дьякону. — Теперь мы единое целое, чувствуешь? Нет тебя и меня. Теперь мы оба — грех. И в этом виноват ты, Лоэн. Вместо стона вырываются рыдания. Счастье, сожаление, боль, любовь, одержимость и свобода, приятное и неприятное — всё смешалось в кипящую жижу вместо мозга в голове рыцаря. Сознание плавится, оргазм требует выхода, но разбивается о преграду ввиде излюбленной руки. — Лоэн, — голос Далии звучит прямо у уха, а в следующую секунду он проводит по нему языком, — Лоэн-Лоэн-Лоэн. Мой невидимый спутник, мой послушный щенок, мой одержимый поклонник. Ты только мой, малыш Лоэн. Юноша с трудом разбирает пространство вокруг, но тело чувствуется одной большой натянутой струной, которой суждено порваться. Он с трудом поворачивает голову и ловит губы дьякона в поцелуй. Кровавый, быстрый, греховно-чистый. Рука на его члене исчезает, клыки царапают искусанные губы, толчки становится грубее и быстрее. Орган под ними глухо скрипит и будто даже немного раскачивается. Но на самом деле раскачивается всё — трубы, стены, потолок. Темнота взрывается сотней звёзд, исчезает в забытье. Сознание покидает тело Лоэна вместе с желанным оргазмом. Сперма пачкает клап, венчает белыми каплями лужу из слёз, крови и предсемени. Вампир не обращает внимания на обмякшее тело — продолжает долбиться, нашёптывая имя возлюблённого и кончая куда-то глубоко в него. Теперь Лоэн только его — внутри и снаружи. Теперь они оба принадлежат только друг другу.

***

Рыцарь нехотя открывает глаза когда в глаза бьёт солнце сквозь окно. Со скрипом открывается дверь, пуская внутрь дьякона с завтраком и каким-то зельем красивого цвета. — У тебя уютный дом, Лоэн.