коснуться дважды

Кустовые розы, перевязанные алой лентой, покалывают вспотевшие от волнения ладони. Олежа специально выбрал алый — под цвет театрального занавеса, каким он запомнил его из детских посещений ТЮЗа. В Ленкоме в осенний сезон портьеры оказались пурпурными. Отец с ним не пошел — слишком дорого, слишком долго и слишком бессмысленно, и так есть, чем заняться. Он сам заплатил за билет из подаренных на день рождения денег, гордо ухватил место с краю в ряду, где партер уже почти перетек в амфитеатр. Даже захватил с собой выпрошенный у бабушки крошечный, но тяжелый театральный бинокль в старом-престаром кожаном кейсе. Олеже нравится думать, что он пахнет временем и увиденными постановками, даже если по факту это истершаяся кожа и пыль.  Когда зал заполняется и двери закрываются, он решается на маленькое преступление — пересаживается на три места ближе к середине. Его ряд практически пустует, за исключением пожилой пары, пришедшей, видимо, с внуком. Олежа настраивает бинокль, рассматривая чью-то лысину в первом ряду, взволнованно вжимается спиной в бархатное кресло и дышит театральной атмосферой: закулисными тайнами, тяжестью портьер, шепотками зрителей, шуршанием программок и перестуком откидных кресел. Можно на секунду прикрыть глаза и представить, что он находится по ту сторону, волнуясь о выходе на сцену.  Свет начинает гаснуть из глубины зала, выключает зрителей ряд за рядом. Олежа съеживается от предвкушения, впитывает в себя третий звонок — самый громкий и самый долгожданный.  Сцена высвечивается приглушенным золотом, первые ноты пока незнакомой печальной мелодии плывут по залу. Олежа крепче сжимает ладонь на шипастом букете, прилипает к игрушечному и совершенно ненужному, если уж по правде, биноклю. А потом появляется он. Покупая цветы, Олежа не знал, кому их подарит. Решил — тому, кто впечатлит сильнее всего. Думал, что выбрать будет сложно, что он будет восхищенно метаться между актерами, что будет спешно делить букет на невпечатляющие скудные кучки, лишь бы досталось каждому. Зря. Выбор был сделан в первую же минуту. Олежа читал состав актерской труппы, видел его на афише — доброжелательное лицо с острыми чертами, припорошенное усталостью, — но смотреть вживую, смотреть на него в роли — дело совсем другое. Слабенький бинокль со столетними пылинками, застрявшими между линз, не дает рассмотреть микроскопические детали и прочувствовать близость в полной мере, но полной Олеже и не надо — он до каждой клетки напитывается энергетикой даже с расстояния в девять рядов. Он верит в каждую сыгранную эмоцию, словно прожил ее сам. Может расслышать грань каждой из них в поставленном голосе, рассмотреть даже самую блеклую ее тень в каждом движении. Он видит, как именно под его ногами сцена оживает и дышит, как именно вокруг него единым организмом закручивается труппа, словно примагниченная. Он остается центром, даже стоя у самого края сцены, так, что ещё чуть-чуть — и шагнет за занавес.  Спектакль двухчасовой, без антракта. Кажется, Олежа не дышит ни одной из этих минут — проглоченный на входе воздух театра оседает пылью в легких, под шумок спектакля меняет структуру его ДНК. Он прикипает зрачками к биноклю, мысленно подселяет себя на сцену, в круговорот всего действия. Он почти слышит, как в унисон бьются сердца актеров.  На поклоне его ладони начинают болеть от аплодисментов. Только из-за них он не может продолжать прижимать бинокль к лицу, но освещающую весь зал улыбку видно и невооруженным взглядом. Когда гул рукоплесканий понемногу начинает стихать, он одним из первых бросается к сцене, сжимая розы в ноющих красных ладонях. Роняет с коленей бинокль, путается в своих же ногах, едва не налетает на какую-то женщину, но добирается до сцены, где завороженно — как и весь спектакль — смотрит снизу вверх только на него, протягивая цветы. Выдыхает тонущее в общем шуме отчаянное «Спасибо» и ловит в ответ такое же — читает по растянутым в улыбке губам. Пальцы мажут по пальцам, букет выскальзывает из рук, он закидывает его на локоть, к остальным. Олежа вдруг замечает, как падает прокатившаяся по кадыку капелька пота в ворот рубашки. На выходе из здания Олежа делает селфи: сияющая улыбка на фоне ярких афиш осенних премьер. Выкладывает в свой профиль, подписывая коротко, но емко: «Сходил на спектакль в Ленком и бесповоротно влюбился. В театр!» *** Вся следующая неделя проходит в штудировании разделов «абитуриентам» на сайтах театральных вузов. До выпускного ещё почти год, он успеет подготовиться. О русском и литературе можно не переживать, но вот очные вступительные испытания…  До похода на спектакль театр был очень зыбкой мечтой, предсонной грезой, когда ты рисуешь себе лучшую жизнь, чтобы побыть в ней хотя бы эти пять благословенных минут, пока не сморит. После Ленкома это оформилось в четкий план: Олежа должен поступить в любой театральный вуз Москвы, и неважно, насколько конкурс суров. Сгрызет столько гранитов науки, сколько понадобится, лишь бы однажды выйти на сцену и приковать к себе все внимание так, как это сделал он. Он показал, что даже к недосягаемой мечте можно сделать шаг.  В соседних вкладках открыты немногочисленные соцсети Даниила Серого. Телеграмм-канал с редкими постами, заброшенная страничка ВКонтакте, полупустой инстаграм-аккаунт — куча фотографий только во вкладке с отметками. Кажется, Даниил никому не отказывает в совместных фотографиях, сдержанно улыбаясь с многочисленных селфи с поклонниками. Олежа проводит часы перед зеркалом, пытаясь отточить до идеала хотя бы один этюд. Ежедневная практика ему, теоретику, дается сложнее всего, но в преодолении себя есть особенный кайф. Ночами он проглатывает сборники стихов и шепотом читает вслух акмеистскую поэзию, воображая себя на сцене. Днем — читает перед зеркалом и вслух, упрямо заставляя себя продолжать, даже когда в голосе чуется собственная ничтожность и безнадежность. Даже петь пытается — вдруг бы за это баллов накинули? — но быстро понимает, что за такое баллы только отнимут. Подписывается на кучу блогов всяких коучей, актеров и просто студентов театра, которые дают советы, стараясь каждый из них попробовать. Одним словом — горит так, как никогда раньше. Развитое воображение подстегивает совершенства и навыки каждый день, ведь Олежа может представить себя среди стоящих на сцене счастливчиков, поступивших в ГИТИС, так же легко, как и среди тех, кто рыдает над приказами о зачислении, не найдя там своей фамилии.  До сих пор не привыкший к Москве после переезда, теперь он изучает ее с театральной стороны. Прокладывает маршруты своих прогулок так, чтобы одной из точек непременно был Дом актера, а второй — любой из десятков театров. Как будто бы ошиваться рядом с такими местами поможет ему в будущем стать их частью. Ну и ещё втайне надеется, что однажды совершенно случайно столкнется с ним. И сталкивается. Совершенно мелодраматично и клишированно, в метель и пургу, в день, когда после ссоры с отцом глаза колет злыми слезами, но за снегом их совсем не видно — шмыгай себе носом, сколько душе угодно, и хоть завойся от обиды, вьюга воет все равно громче. Предмет ссоры вполне себе очевиден: «В какое театральное ты собрался? Мой сын не будет такой дурью маяться, мужику нормальная специальность нужна, нормальная работа!». Классика, в общем.  И ведет себя Олежа тоже уже классически — то, что было в новинку еще несколько месяцев назад, за промозглый ноябрь и одинокий Новый год приклеилось привычкой. Слоняется у Дома актера бесцельно, пытаясь придумать, куда податься потом. Скорее всего, до Театра сатиры — дальше по улицам шататься у него нос отмерзнет. Или ноги. Или пальцы. Что-нибудь точно. — Лишив меня морей, разбега и разлёта… — практика даже в такой момент нужна, тем более — эмоции так сильны, а стихотворение на его потоптанную-помятую мечту ложится, как влитое! — …и дав стопе упор насильственной земли, чего добились вы? Блестящего… Мокрая красно-серая плитка под ногами мутно дребезжит под пленкой слез и вдруг разрезается чьими-то ногами. До сих пор Олежа успешно их избегал, лавируя в толпе юродивым пророком между припудренных метелью курток и шапок. А тут вдруг не справился с управлением. Моргает, разбрызгивая влагу из глаз на замоченное растаявшим снегом лицо, поднимает взгляд и киношно охает, прикрывая рот ладонью. Делает шаг назад — мир покачивается, как при ударе обухом по голове.  Он. Он сам, собственной персоной. Стаканчик кофе в одной руке, телефон с открытым приложением такси в другой. Следы раздражения на лице тают под добродушной усмешкой. Не двигается, смотрит на Олежу молча и будто бы выжидающе, потому что фанатское поведение давно изучено. Все эти гротескные реакции восхищения и удивления — иногда наигранного, иногда, как сейчас, настолько искреннего, что это почти комично, — Даниилу давно знакомы. Но Олежа тоже молчит, словно нёбо — та самая качеля на морозе, к которой прилип язык. И он вдруг заговаривает первым. — Вы, кажется, не закончили, — мягкий вербальный толчок к действию, — «Блестящего расчета»…  Олежа блестит глазами, вытирает мокрыми перчатками мокрое же лицо, пытается выморгнуть из глаз наваждение, но оно всё не уходит, подначивает закончить стихотворную исповедь. В изумленно приоткрытый рот залетает снежинка.  — Г-губ шевелящихся отнять вы не смогли…  Даниил снисходительно кивает, одобрительная улыбка все так же едва заметна на уставшем лице, но Олеже достаточно было бы и её тени, чтобы навечно преисполниться. Еще пара секунд проходит в молчании, а потом Олежа вдруг отмирает. Цепляет лямку рюкзака, стягивая его с плеч, и начинает рыться в нем с таким же усердием, с каким ищут в своих карманах "забытый" паспорт школьники на кассе в «Красном&Белом».  — Даниил, а можно… можно автограф? — он тянет актеру открытую на последней странице толстую школьную тетрадь по литературе — ничего приличнее под рукой не нашлось. Серый прячет телефон в карман пальто, свободной рукой забирает тетрадь и ручку. — Конечно. Подержите, пожалуйста, — и отдает Олеже стаканчик с кофе. Легкий совсем, наверное, осталась пара глотков. Замерзшие пальцы дрожат, теперь уже от нервов, а не от холода, безымянный и мизинец греются о еще теплую жидкость в картонном стакане. — Как подписать? — Олежа вдруг замечает, что Даниил смотрит на него немного снизу. Разница у них небольшая, максимум сантиметров пять, но на сцене он казался глыбой, возвышался над всем залом, будто бы увеличился в размерах, впитав в себя свою роль. Сейчас перед Олежей был обычный человек — заработавшийся, раздраженный отвратительной погодой. Все еще восхитительно безупречный, но умилительно невысокий.  — Олежа. То есть! То есть… Олегсей. — Алексей? — Нет-нет! Через «о». И через «г». О-лег-сей. Короткое хмыканье, улыбка становится шире, ручка скользит по тетрадному листу. — Какие ваши родители выдумщики. — Д-да… Это точно, — Олежа трепещет сердцем, пытаясь рассмотреть вырисовывающиеся в тетради буквы, но вверх ногами читать курсив не получается. А потом его вдруг пробирает на несоответствующую моменту откровенность — губы-то шевелящиеся отнять так и не смогли, — Мой отец сегодня выдумал запретить мне поступать в театральное. — А вы хотите стать актером? — Хочу, — на выдохе, ни секунды не сомневаясь, — Очень хочу.  Глаза напротив больше не изумрудные. Всё еще такие же красивые, но больше не каменные — теперь что-то помягче. Новорожденные нежные еловые иголки, июльская листва посреди февраля. Олежа знает — таких, как он сам, Даниил видел уже великое множество, подобными мечтами о сцене и славе его не впечатлить. И ответ его наверняка будет сдержанно-вежливым и отстраненным, как и положено в таких ситуациях. Парасоциальное столкновение на две минуты. — Тогда постарайтесь, Олегсей. Буду в вас верить, не подведите меня. Он протягивает Олеже закрытую тетрадь, в обмен забирая из его рук свой стаканчик. Снова пальцы мажут по пальцам. Холод на холод дает жар. Стоящая на углу здания машина мигает фарами, Даниил, прищурившись, присматривается к номеру, сверяет его с данными в телефоне. Отворачивается к Олеже для вежливого прощания, но тот опережает его. — Я вас не подведу! Я буду изо всех сил стараться!  Даниил делает шаг назад, под его туфлями хрустит снежное пятно. Прощается кивком головы. — Тогда мы ещё встретимся. Когда такси исчезает за поворотом, Олежа трясущимися руками открывает подмокшую от снега тетрадь на последней странице. «Не позволяйте никому лишить вас морей, разбега и разлета, Олегсей!» *** Лето больше не ощущается по-школьному легко, жарко дышит в затылок волнением. Нетленный хит группы «Любовные истории» про школьных подружек сопровождает на последнем звонке и на выпуском — и там и там плачут и обнимаются друг с другом и одноклассницы, и там и там курят и плюют под ноги готовящиеся к армии одноклассники. После первого Олежа приносит коробку конфет любимой русичке и просит о дополнительных занятиях перед ЕГЭ по литературе. Она вздыхает, гладит его по голове с «Да куда ж тебе еще-то готовиться, Олеженька?», но не отказывает. За первую половину июня у него почти выключается правое запястье после десятков написанных сочинений. Дубровский, Болконский, Раскольников, Чацкий и Чичиков скатываются в один сплошной комок и преследуют его во сне, заставляя приводить примеры литературных тропов. Ближе к выпускному приходят первые результаты. Сотня по русскому, но успех только закручивает желудок в тревожный узел — Олежа уже представляет, где на литературе ему могут недодать баллов, в очередных кошмарах видит на сайте с результатами жалкие семьдесят два. Спустя три дня получив свои девяносто четыре, полчаса рыдает навзрыд, пока не выдыхается и не расстилается по полу выжатой тряпкой. Аналогично его называет и отец, под ноль урезавший карманные расходы после того, как Олежа отказался менять решение.  Он поднимает зареванные глаза на стену, на клетчатый прямоугольник в рамочке над кроватью. В темноте текста не видно, но он и так заучен наизусть. Олежа вытирает лицо футболкой, делает глубокий вздох. Нет, нет, он никому не позволит остановить себя, он все равно не сдастся. Даже если это будет самая большая ошибка в его жизни, даже если он тысячу раз пожалеет — он выгрызет себе право ее совершить. *** Приехавшие на выпускной мама и Оля остаются поддержать на период вступительных. Олежа не говорит им, что их приезд его только больше выбивает из колеи и мешает готовиться, но это и так витает в воздухе. Да и как готовиться, когда не знаешь, к чему? Комиссии кроме заученных стихов и басен нужна импровизация, быстрая реакция, фантазия, легкость! Что ни термин, то противоположность Олежи Душнова. Он слышал, конечно, что успех — это девяносто процентов труда и десять процентов таланта, но в себе сейчас не чувствует и одной десятой.  Уже на крыльце Щуки мамина ладонь поддерживающе ложится на плечо. Жест был бы даже трогательным, если бы не момент — Олежа соткан из нервов, его трясет и лихорадит, и, кажется, вывернет себе под ноги прямо на сцену водой и желчью — больше ничего в нём и нет. Вот на это и похожи несбывшиеся мечты, а не на красивые хрустальные осколочки.  Хочется развернуться и сбежать. Так сбежать, что вся Москва с её зданиями целиком останется позади, гремящая, звенящая и душащая. Никаких больше обязательств, никакой ответственности, только ветер в ушах и безоблачная беззаботность полного жизненного неустройства! Но аккуратный курсив на клетчатом листочке мягко толкает в спину, заставляет потянуть дверь на себя. Пока он пытается — он не подводит, даже если попытка провальна. Потому что всегда можно попытаться снова. В очереди Олежа десятый. Из восьми уже прошедших отбор у пяти глаза были на мокром месте, и его собственное сердце с каждым исчезающим за дубовыми дверьми абитуриентом падает все глубже вниз, куда-то до пяток и ещё на этаж ниже. Так и болтается там, трусливое и набрякшее от волнения. Называют его фамилию. Пот струится по загривку под ворот рубашки, влажная ладонь скользит по ручке тяжелой двери. Малодушие барахтается в сжатой грудной клетке, подстегивает использовать последний шанс и сбежать. Подхватить с нижнего этажа свое глупое сердце — а может, и вовсе оставить здесь, как прощальный подарок — и рвануть. Но трясущиеся колени уже переступают порог. Он знает лица тех, кто сидит в комиссии — обо всех уже навел справки. Худрук курса, преподаватель по сценической речи, хореограф, педагог по вокалу, секретарь приемной комиссии. И… должен быть педагог по актерскому мастерству. Должен быть жилистый высокий мужчина лет сорока пяти, Олежа помнит, что фамилия у него Авдеев. Но на его месте — он. — Олегсей? — секретарь четко зачитывает каждую букву в его нелепом имени, смотрит в бланк и ставит точку напротив нужной фамилии. Прослеживает за завороженным взглядом и негромко смеется, — Ну как Даниила Талгатовича не заметить, конечно! Он великодушно согласился подменить Игоря Афанасьевича на период его больничного. Олегсей, проходите, проходите. Взгляды сталкиваются, в груди искрят оборванные провода. Он взволнованно представляется, с нервной улыбкой кивает каждому из членов комиссии, нехотя отрывая взгляд от того, из-за кого здесь оказался. От его белоснежной рубашки-поло, от золотистого блика цепочки в её вырезе, от сияющих узнаванием глаз. С очередным вдохом Олеже вдруг кажется, что он может все. Даже если только сегодня. Он хотел быть услышанным, и ему дали трибуну и время, хотел быть увиденным, и на него направили свет и взгляды несколько пар глаз, включая те самые.  Его просят начать, и язык сам собой отлепляется от нёба. Сам собой вспоминается золотовековой Фет, серебрятся трогательные строки Цветаевой на обескровленных губах. Олежа знал, что комиссия обычно просит подготовить стихи из разных эпох, поэтому заканчивает «Балладой о таланте, боге и черте» Рождественского, таланту глядя в глаза. Глаза зелено смотрят в ответ, улыбаются почти польщенно. На последних строках, выдохнутых откуда-то из самой глубины себя, Олежа вдруг чувствует фантомное прикосновение к своим пальцам. То самое, и сразу двойное: жарко-сценическое, улично-ледяное. — Спасибо, Олегсей. Нам остался импровизационный этюд, — Даниил чуть откидывается на стуле, будто желая оглядеть его издалека, и Олежа снова неожиданно для себя съеживается под этим взглядом, — Предлагаемые обстоятельства… Сегодня ваш день рождения, и вы весь день ждете звонка от важного человека, но он не звонит. Губы трогает сумасшедше-счастливая улыбка, лишь слегка обмакнутая в печаль. Играть не придется. *** Олежа почти не помнит, как выходил от приемной комиссии и как бежал по коридорам на поиски уборной, чтобы его наконец вытошнило той самой разбавленной водой желчью после пережитого стресса. Из зеркала на него смотрит кто-то растрепанный и выдохшийся, рубашку можно выжимать. Но что важнее — все экзамены с их каверзными вопросами, кивками приемной комиссии, шуршанием бумаг и бесконечными оголенными нервами теперь позади. Попадет ли он в списки зачисленных или останется в расстрельных внутри собственной головы — вопрос открытый, результаты объявят только спустя пару недель. На все эти пару недель Олежа хочет просто уснуть. Рухнуть на свою кровать безвольным мешком и позволить себе отключиться. Больше не стараться.  Олежа распахивает дверь уборной, едва не зашибая Даниила. Растерянно хлопает глазами, по-рыбьи давится воздухом, пытаясь найти силу в голосовых связках — они отказывают. — Снова здравствуйте, — Даниил наклоняет голову в легком приветственном кивке, улыбается непринужденно, — Не лучшее место для диалога, но все же. Хотел вас, пожалуй, поздравить.  — С ч-чем? — выдавливает из себя кое-как, жмурится, словно глядя на солнце.  — Я в вас не зря верил. Конечно, очень многому предстоит научиться, но на то вы и будущий студент, а не выпускник вуза, верно? — Даниил отступает на несколько шагов, и, аккуратно, почти не касаясь, взяв Олежу за предплечье, уводит чуть в сторону, чтобы не стоять на проходе. И того вдруг прорывает очередным потоком неуместной откровенности. — Вы… если честно, это все вы! Если бы не вы, я… наверное, я пошел на другую специальность. Но тот ваш спектакль, и то, каким вы были на сцене… Я до сих пор тот день вспоминаю! Меня, знаете, словно током прошибло, я понял, что только этого всегда и хотел! Вы… мой кумир, вы мне подарили мечту. Даниил слушает, сложив руки на груди, не прерывает, дает высказаться.  — А вы подарили себе ее исполнение.  Олежа непонимающе вглядывается в эту его джокондовскую неуловимую улыбку, пытаясь понять, верно ли понял сказанное, или это слуховые галлюцинации от пережитого стресса. — Меня пригласили быть заменяющим преподавателем сценического мастерства для первого курса. Думаю, мы с вами ещё увидимся, Олегсей. — Олежа, — поправляет, не думая.  Даниил приподнимает бровь, давит смешок, но согласно кивает, принимая правила.  — Олежа, — исправляется. — Так вы… вы хотите сказать?.. — Не я один принимаю решение, к тому же, мне неизвестны результаты ваших письменных экзаменов и коллоквиума. Но я думаю, вам не о чем волноваться, — теплая ладонь вдруг ложится на плечо — тяжеловесно, но мимолетно, — Увидимся в сентябре. Олежа спускается с крыльца на негнущихся ногах. Достает телефон, делает селфи на фоне тяжелых и старых вузовских дверей, запечатляя ошалевшую улыбку — отпечаток достигнутой цели. Он никуда эту фотографию не выложит, оставит себе, как напоминание о дне, когда он дважды не поддался малодушию. И когда влюбился второй раз. Возможно, не только в театр.