Bean sídhe

Ночь ушла, оставив после себя лишь сырость на траве и лёгкий холодок, что тянулся из щелей в стене. Кинара спала долго — так долго, что Рунбора, не привыкший ждать и не желающий терять светлое время, собрался без единого лишнего звука. Перетянул портупею, сунул за голенище нож, глотнул воды из фляги и вышел вон,тихо притворив дверь Она проснулась оттого, что солнце уже перевалило за полдерева и лезло прямо в лицо. В доме было пусто. Кина села на кровати, свесила ноги и ещё какое-то время просто смотрела в стену. Сон не хотел отпускать, но делать нечего. Взяв с полки гребень — старый, с редкими зубьями, но верный — она принялась расчёсывать свою копну. Волосы были густыми, непослушными, любили путаться, особенно после того, как она забывала их заплетать на ночь. Кинара терпеливо распутывала прядь за прядью, потом разделила волосы на три части и заплела две тонкие косички от висков. Их она завела назад и аккуратно обхватила ими остальную массу волос, чтобы не торчали по сторонам. Поверх всего этого сооружения, повязала ленту — когда-то ярко-зелёную, но солнце и стирка сделали своё дело, превратив её в выцветшую фисташку. Лента смотрелась тихо и по-домашнему. Умылась из рукомоя — вода обожгла щёки холодом, но это как раз помогло прогнать остатки сна. Потом взяла маленькую баночку. Внутри была мазь из растопленного воска с соком лесных ягод. Кинара мазнула пальцем, нанесла на губы — они сразу стали чуть краснее, словно припухли от поцелуя, и засияли мягким маслянистым блеском. Она чмокнула самой себе в отражение, и удовлетворённо кивнула. Одевалась без спешки. На ноги — длинные сапоги, потёртые по голенищам, но крепкие, прошедшие не одну милю по лесу. Юбку — до середины голени, льняную, тёмно-голубую. Поверх — рубаху. Медальон на кожаном шнурке всегда был при ней. Даже когда мылась, даже когда спала. Сейчас он тоже висел на шее. Спустилась вниз. Очаг уже горел. Видно, Рунбора перед уходом разворошил угли и подбросил хвороста. Спасибо ему, хоть в этом не приходится копошиться. Кинара решила: сегодня — блины. Потому что хмурое утро требовало доброго слова, а доброе слово она захотела выразить стряпней,да и себя порадовать заодно. Взяла миску,месила не торопясь, слушая, как ложка шкрябает по стенкам. Тесто вышло жидковатым, но на то они и блины — первые комом, а вторые уже как румяное солнышко. Очаг жарко дышал, сковорода зашипела. Кинара пекла, переворачивая лопаткой, и считала про себя. Через пару десятков минут на столе уже красовалась приличная стопка — не меньше дюжины, а может, и все пятнадцать. Они лежали горкой, маслянистые, в мелких пузырьках, с поджаристыми краями. Нашлась и банка с мёдом. Где-то в дальнем углу, за горшками с крупой. Кинара мёд почти не ела — слишком сладко, язык вязнет, но и портиться ему было недосуг. Запечатанный воском, он лежал себе годами и только густел. Она уже хотела сесть за стол, когда в окно постучали. Не так, как человек — не костяшками, а жёстко, клювом. Коротко, сердито, с требованием. Кинара нехотя отставила тарелку, вытерла руки о тряпку и пошла открывать дверь. Едва щеколда щёлкнула, как в помещение ворвался Мираж — ворон, чёрный как головешка, с масляными глазами и дурным нравом. — Кар! Кар! Да как ты посмела выгнать меня?! — заверещал он, возмущённо хлопая крыльями. Он метался под потолком, задевая балки, кружил над столом, над очагом, над самой Киной, и всё это без умолку — кар, кар, кар. — На, успокойся, — сказала она спокойно, оторвала от своего блина небольшой кусочек и протянула на ладони. Ворон тут же замолк. Сел на край стола, склонил голову набок, выхватил тесто и принялся жевать с явным удовольствием, прикрыв глаза. — Не траванись, главное, — добавила Кинара беззлобно. Убрала посуду в лохань, блины же оставила на столе, накрыв горшком. Пусть хотя бы не так быстро остынут. Рунбора, когда вернётся, сам найдёт, если захочет. А не захочет — значит, зверью отдаст или воронам. Собралась быстро: сумка с травником через плечо, небольшой нож в чехле на поясе, фляга с водой. На пороге остановилась, окинула взглядом избу. Вроде всё. — Пошли, — бросила ворону, и тот, доев своё, выпорхнул следом. День стоял серый, но не дождливый. Лес шумел сверху, снизу — пахло прелой листвой, грибами и влажной корой. Кинара направилась в глубь, туда, где тропа терялась среди папоротников и старых пней. На повестке дня стояли полевые растения. Полынь — для настоев от живота, чистотел — для ран и бородавок, крапива — если не купят на рынке, пойдёт в суп. Она шла не спеша, иногда останавливалась, разглядывая листья, нюхая стебли. Лес не любил суеты. Лес любил, когда его слушают. Мираж сначала прыгал с ветки на ветку, потом поднялся выше и пропал. Исчез так же незаметно, как и появился. Кинара даже не оглянулась — привыкла. Ворон сам себе господин, а накличет беду — сам и отбиваться будет. Она ступила на поляну, где росла высокая полынь с седой изнанкой листьев, и только тогда вздохнула полной грудью. POV Рунбора: Он углубился в чащобу, когда солнце едва зацепилось за макушки сосен. Дело предстояло нехитрое, но скучное: облазить лес, приметить тропы, по которым ерись шастает, понять, где у неё логово или хотя бы жирные места. Ночью, когда тварь полезет на охоту, носиться сломя голову по незнакомым угодьям — верный способ переломать ноги или в овраг свалиться. К трем часам пополудни, когда жара стала спадать, а тени — вытягиваться, он уже имел в голове примерную карту. Сузил круг до пары лиг, приметил ручей, по которому зверье ходит на водопой, и бурелом, где ерись могла прятаться от света. Оставалось лишь запомнить, а ночь покажет, права ли была его чуйка. Ворон мелькал в кронах. Не первый раз. Рунбора заметил его еще утром, когда тот сидел на суку у тропы и смотрел с нагловатым любопытством. Потом птица пропала, потом объявилась снова, будто следила. Когда он вернулся к дому, тишина стояла особенная, предвечерняя. Дверь не заперта. Он вошел, скинул плащ на лавку и только тогда заметил: на столе под глиняным горшком что-то пряталось. Горшок снял — блины. Сложенные стопкой, с неровными краями, но на вид мягкие, даже с румянцем. Едва теплые, но живые, не черствые. Рунбора замер на миг. В голове пронеслось что-то неудобное, колючее — вроде и не просил, а получил. Он редко ел домашнюю еду. В последние годы — либо всухомятку на привалах, либо в трактирах, где не всегда можно было поручиться, что в похлебку не накапали чего лишнего.Ему то конечно на яды все равно,но все равно мерзко А тут... блины. Даже с медом, как он разглядел, банка стояла рядом. Он сел за стол, съел оставшуюся стопку молча, прожевывая неторопливо, будто отдавая должное каждой крошке. Вкус показался простым, для его привыкшего к походной пище нутра, но отчего-то теплым. Посуды было немного. Рунбора сгреб ее, спустился к реке, прополоскал. Вернувшись, бросил взгляд на скамью перед зеркалом, где Кинара оставила гребенб. Поднявшись на второй этаж и сняв вещи и рубаху. Он лег на кровать, подложил руку под голову и закрыл глаза. В голове еще крутились приметы ерисьей тропы, а мысли потихоньку путались, становились тягучими, как тот мед в банке. «Плюсик ей в карму», — подумал он уже на грани сна. И усмехнулся про себя одними губами.