Bean sídhe

К позднему вечеру, когда солнце, точно усталый путник, почти коснулось края земли, дождь наконец-то забарабанил по кронам — сперва робко, а потом всё настойчивее, словно нетерпеливый гость, ломящийся в дверь. Кинара спешила домой, прижимая к груди сумку с травами, будто пыталась укрыть их собственным телом от хлещущей воды. Волосы, тяжёлые и мокрые, прилипли к спине, рубаха промокла насквозь, и нижнее белье предательски проступало сквозь тонкую ткань. В ботинках противно хлюпала влага, каждый шаг отзывался чавкающим звуком. Когда она добежала до дома, Рунбора уже проснулся и, судя по всему, собирался на ночную охоту — накинутый плащ, туго затянутые ремни с клинками, взгляд, ещё сонный, но уже цепкий. Кина буквально ввалилась внутрь, громко хлопнув дверью. Сумка с травами полетела к очагу, будто нашла единственное безопасное место в этом промокшем мире. Крестоносец оглянулся на неё. Она сейчас была похожа скорее на мокрую кошку,ощетинившуюся и жалкую: густые пряди облепили голову и плечи, нос покраснел, а руки она чуть отставила от тела, словно боялась прикоснуться к собственной холодной коже. Рунбора тихо хмыкнул. Смешок вырвался нечаянно, короткий и тихий. Но Кинара услышала, злобно сверкнула глазами и, не сказав ни слова, зашагала к себе, оставляя на досках мокрые отпечатки. — Ночи меня не будет, — бросил он вдогонку. В ответ грохнула дверь в ее комнату на втором этаже. Отчего-то такое поведение вызвало у него лишь лёгкую улыбку. Он накинул капюшон, поправил оружие и вышел в мокрую темень. Дождь уже стихал. Кина переоделась в сухое, замотала волосы в полотенце и спустилась вниз, к очагу. Себя сушить она оставила на потом, сумка с травами ждала. Она разобрала сборы: несколько пучков отложила отдельно, остальное в два захода перенесла наверх, к лесенке, ведущей на чердак. Там, в сухом полумраке, на больших такеневых подстилках покоились прошлые сборы. Шорох высушенных стеблей, запах лета и леса. Она карабкалась наверх, перетаскивала травы, раскладывала новую партию, возвращалась. Только крапиву оставила внизу: позже взяла ножницы и принялась методично, почти ритуально, нарезать зелень, выкладывая тонким слоем на пустую подложку. Жёсткие стебли хрустели, пальцы привычно обходили жгучие листья, а мысли блуждали где-то далеко. Процесс затянулся до ночи. Откладывать было нельзя, сырьё не ждёт. Когда последний пучок нашёл своё место, Кинара спустилась, прибрала остатки крапивы и, усталая, но с лёгким чувством законченного дела, легла спать. Отдых вышел коротким. Ранним утром в дом ввалился Рунбора, грузно, громко топая, как медведь, которого обидел лес. Кинара услышала, как он поднимается наверх, а следом подул сквозняк. Она поняла что дверь осталась распахнутой настежь. Скрипя зубами и сердцем, она оторвалась от мягкой подушки. Спустилась вниз и застыла на середине лестницы. На полу темнели крупные следы. Кровавые. Ещё не засохшие, но уже густые, липкие на вид. Она стояла так с минуту, может, две. А потом что-то щёлкнуло в голове. Она быстро сходила за чистой водой, набрала тряпок, взяла бинты и баночку с мазью. Поднялась наверх. Без стука вошла в чужую комнату. Рунбора сидел на стуле, без рубахи. В плече зияла рваная рана, неглубокая, но мерзкая, с неровными краями. Он пытался худо-бедно замотать её одной рукой, неуклюже набрасывая бинт, который уже пропитался кровью. Когда Кинара появилась в дверях, он недовольно нахмурился, уже открыл рот, чтобы что-то рявкнуть, но заметил тряпки, бинты, мазь. Замолчал. Она подошла вплотную, держа в руках уже смоченную ткань. Посмотрела на него выжидающе. Он посмотрел в ответ и всё же убрал руки, разрешив помочь. Расслабился. Даже с любопытством следил за её движениями. Мокрая ткань пошла по коже вокруг раны — аккуратно, почти нежно, смывая запёкшуюся кровь и грязь. Кинара сложила бинт в несколько плотных слоёв, проложила его мазью внутри и приложила к открытой плоти. Рунбора недовольно зашипел,сквозь зубы, сдержанно, но больно, видно, было знатно. — А я-то думала, крестоносцы неуязвимы — сказала она с усмешкой, покосившись на его лицо. — Когда тебя со всех сторон зажимают, не мудрено, что даже самый опытный воин не сумеет выбраться целым— ответил он с неожиданной хрипотцой. Она замотала бинт вокруг плеча, аккуратно завязала концы. Коснулась пальцами края повязки, проверяя, не слишком ли туго. И уже хотела отойти, но её придержали за талию. — Что, даже не поколдуешь, ведьмочка? — Голос уверенный, твёрдый, с ироничными нотками. Но глаза сверкнули золотым опасным блеском. — Итак, сама сознаешься или помочь?— Пальцы на талии стиснулись крепче, не давая уйти. Кинара злобно уставилась на него в упор, не отводя взгляда. — Я никого не убиваю. Поэтому и живу в глуши,чтобы меня никто не трогал и я никого случайно не покалечила. Я банши. Крикливая ведьма. Смерть за мной по пятам ходит, а этот кулон помогает заглушать шёпот мёртвых. Если кто-то его сорвёт… — она на миг запнулась — я с ума сойду. И за последствия правда не ручаюсь. Она выудила из-под одежды амулет. Простой, невзрачный, тускло мерцающий в утреннем свете и показала ему. Рунбора ослабил хватку, но руку не убрал. Лишь голову чуть склонил, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Я знаю. — сказал он тихо. — Душа у тебя светлая. Но было забавно. Кинара вскипела мгновенно, как вода над костром: — Что⁈ Тогда какого хера ты приебался ко мне⁈ Она развернулась и быстрым, почти бегущим шагом пошла прочь, намеренно задела больное плечо, когда проходила мимо. Рунбора лишь поморщился, не издав ни звука. — Забавно ему, блять — бормотала она, спускаясь по лестнице и прихватив с собой крапиву. — Вот так и помогай людям. Внизу хлопнула дверца печи, загремела вода. Она поставила кипятиться котелок, почистила и нарезала картошку маленькими кусками. Морковь и лук отправились следом. Когда вода закипела, бросила картошку и принялась за крапиву: обдала кипятком, промыла в ледяной воде из кадки, нарезала листья зелёные, мятые, ещё пахнущие дождём. Отправила их в котелок вместе с морковью и луком. Минуты через три, может через пять суп был готов. Она разлила по глубоким тарелкам, поднялась наверх. Опять без стука, опять резко, толкнув дверь плечом. Коротко бросила: — Иди ешь. Не дожидаясь ответа, подошла к сундуку и принялась мешать снадобье. Там уже настоялась основа: тёмная, густая, с горьким травяным духом. Рана замотана, но крови ушло много слишком много. Может начаться жар. Может скрутить лихорадка. Это лекарство поможет избежать ненужных проблем. Когда она спустилась, Рунбора уже сидел за столом в чистой рубахе. Тарелка перед ним была нетронута. Он ждал. Кина поставила перед ним кружку с отваром, себе налила чая. — Что это? — он взял кружку, понюхал. Пахло отвратительно. Гнильцой, железом и чем-то сладковато-гниющим. — Яд жабы и слюна змеи, с травами. Поможет от осложнений. Ужасно на вкус, но выпить придётся. Она села напротив, попробовала суп. Удался. Наваристый, пряный от крапивы, согревающий. С наслаждением наблюдала, как Рунбора морщится от отвара, но пьёт до дна, не жалуясь. — Приятного аппетита — сказал он, с видимым облегчением хлебнув супа. — Приятного — ответила она, пряча улыбку за краем кружки. За окном поднималось солнце — ещё робкое, ещё по-детски любопытное, оно выглядывало из-за мокрых деревьев, постепенно окрашивая верхушки сосен в мягкие оранжевые тона. Утро наполнялось теплом, тихим и прощающим. Мир за окном оттаивал. И в доме тоже, кажется, что-то оттаивало по капле, по крошечному движению. Кинара поставила пустую кружку, вздохнула и не сказала ничего. Но молчание было не злым. Просто усталым. И почти домашним.