Bean sídhe

Утро выдалось на редкость ладным — впервые за долгие недели. Птицы заливались так звонко, будто спорили, кто громче, ветерок едва шевелил пряди волос, а солнце висело в зените золотым пятном — не палило, не пряталось за тучами, а просто согревало мир ровным, уютным светом. И дождя не было, и духоты, когда воздух становится густым, как кисель, — идеальная погода, которую ведьма ценила больше всех остальных. Тепло, но глаза не слепит, ветерок освежает, но не сбивает с ног и не заливает воду за шиворот. Судя по тому, как вытянулись тени под деревьями, время перевалило за полдень, и это была самая прекрасная пора для того, чтобы ничего не делать. Вот они, прелести жизни отшельницы. Спишь, пока тело само не решит, что пора вставать. Делаешь только то, что хочется, а не то, что нужно. Варишь зелья, когда настроение, колдуешь, когда звёзды встанут правильным узором. Кинара потянулась, разминая затёкшие за ночь плечи, и провела ладонью по спутанным волосам. В доме пахло сухими травами, воском и старой бумагой — её запах, знакомый до каждой нотки. — Кстати о колдовстве... Где Рунбора? — пробормотала она, стягивая с крючка льняную рубаху. Сегодня нужно было обязательно сходить к роднику. Вода почти закончилась, а без неё не сварить зелья, не заварить чай и даже просто умыться будет нечем. Родник находился за оврагом, в добром часе ходьбы, а тропа там петляла между камнями, так что к вечеру нужно было уже быть на обратном пути, чтобы успеть дотемна. Кинара привычно потянулась к походной сумке, хотя «собирать» её было странным словом — сумка всегда лежала наготове у двери, потому что в жизни ведьмы никогда не знаешь, когда придут за твоей головой. На кожаную котомку было наложено заклинание незримого расширения, так что внутри помещалось всё, что душе угодно: от маленьких пузырьков с зельями до увесистых фолиантов в кожаных переплётах. Там лежали сухие коренья, пучки трав, завёрнутые в холстину, письменные принадлежности, смена одежды, тёплый плащ на случай непогоды и ещё куча барахла, которое она когда-то закинула «на всякий случай» и с тех пор ни разу не доставала. Разбирать этот хлам было лень, и Кинара просто закинула сумку на плечо, даже не проверив, что там внутри. Всё нужное всегда находилось само. Спустившись по скрипучим деревянным ступеням на первый этаж, она остановилась на мгновение. В доме было тихо и пусто — только муха билась в оконное стекло да половица вздыхала под ногой. Рунбора, видимо, уже проснулся и ушёл на улицу. Ведьма толкнула дверь, и солнечный свет хлынул в лицо, заставив прищуриться. Крестоносец стоял посреди двора, и зрелище было впечатляющим. Он тренировался с клинками — два меча сверкали в его руках, мелькая с такой скоростью, что Кинара не могла уследить за лезвиями. Рубаха, сброшенная с плеч, висела на ветке старого дуба, и свет играл на мускулистой спине, покрытой сетью шрамов и татуировок. Движения его были безупречны: ни одного лишнего жеста, ни одной запинки, только свист рассекаемого воздуха да ритмичный стук ног по утрамбованной земле. Она затаилась в тени навеса, наблюдая, как он кружит, как клинки описывают смертоносные дуги, как он резко останавливается в выпаде, замирая на мгновение, будто статуя, а затем снова взрывается движением. Но когда на ветку опустилась маленькая птичка, Рунбора вдруг остановился. Он опустил клинки, склонил голову, и Кинара увидела, как он слушает — внимательно, почтительно, будто та, что чирикала на ветке, сообщала ему нечто важное. Пернатая что-то защебетала, переступая лапками, а крестоносец кивал в такт, и на лице его не было ни тени усмешки. Со стороны это выглядело настолько абсурдно, что ведьма не сдержала улыбки. — И часто ты разговариваешь с животными? — она шагнула вперёд, сложив руки на груди. — Ну там, птички, мышки, ...белочки... Всех посвящаешь в свои тайны? Но Рунбора не обернулся. Он стоял неподвижно, вглядываясь в пустоту, и лицо его было сосредоточенным, почти мрачным. Птица вспорхнула и улетела, а воздух вокруг почему-то стал гуще, тяжелее. Кинара почувствовала лёгкий холодок, пробежавший по спине, и её улыбка медленно сползла с лица. — Всё в порядке? — спросила она уже без шуток. Какое-то мгновение Рунбора молчал. Потом медленно повернулся к ней, и в его глазах мелькнула тень — она не успела понять, чего именно, тревоги или решимости. — Мне нужно к братьям, — сказал он глухо. — И ты идёшь со мной. Не дожидаясь ответа, он шагнул к дубу, сорвал рубаху с ветки и скрылся в доме. Дверь хлопнула, оставив Кинару одну посреди двора с открытым ртом. Она переваривала услышанное несколько секунд, и когда до неё наконец дошёл смысл его слов, она ворвалась следом, уже готовая к бою. — Погоди, что?! — её голос сорвался на визг. — Ты с ума сошёл?! Никуда я не пойду! Рунбора появился на пороге уже полностью одетый, при оружии, с сумкой через плечо. Он захлопнул дверь, задвинул засов, и это движение было таким окончательным, что у Кинары сжалось сердце. — Пойдёшь, — ответил он спокойно. — По своей воле или нет. — Через мой труп! — Как хочешь. Он шагнул к ней, и прежде чем она успела увернуться, подхватил её, закинул на плечо, будто она ничего не весила, и двинулся в сторону леса. Кинара взбесилась. Она начала брыкаться, колотить его кулаками по спине, молотить пятками по груди, орала что-то про его тупость и дурацкие ксонские варварские замашки. Когда она особенно сильно заехала ему коленом в грудь, Рунбора лишь хмыкнул и в отместку ущипнул её за бок — сильно, почти до синяка. Ведьма взвизгнула, дёрнулась и на мгновение затихла, переведя дух. Когда первая волна ярости схлынула, наступила фаза торга. Она перестала брыкаться, повисла на его плече, как тряпичная кукла, и заговорила тихо, почти жалобно: — Слушай... Я расскажу тебе всё, что хочешь. Любые тайны, любые секреты. Но я не хочу туда. Ты хоть понимаешь, что ты несёшь ведьму прямиком к священникам? Они же меня сожгут! Они даже слушать не будут! Если ты так хочешь моей смерти, придумай что-нибудь попроще — яд, нож, сбрось меня с обрыва! Рунбора остановился. Поставил её на землю, но руку с плеча не убрал — держал крепко, чтобы не сбежала. Посмотрел в глаза, и в его взгляде не было ни злости, ни насмешки, только странная, почти тёплая серьёзность. — Если твоя душа чиста, — сказал он медленно, — тебе никто не причинит вреда. Ты ведь ничего не сделала? Ты не убивала невинных, не продавала души, не творила чёрных ритуалов? — Нет, но... — Тогда не бойся. Я не дам тебя в обиду. Она хотела возразить, сказать, что это не так работает, что не станут разбираться, что любая ведьма — уже приговор. Но слова застряли в горле, потому что он смотрел на неё так уверенно, так твёрдо, будто сам был законом и защитой в одном лице. — Поверь, — добавил он тише, — я знаю, каково быть жертвой предрассудков. Твори добро,не поддавайся тьме и никто не посмеет усомниться в тебе. Она замерла. Его слова задели что-то глубоко внутри, ту самую струну, которую она прятала от всех за насмешками и колкостями. Кинара отвела взгляд и медленно выдохнула. — Ты странный, — сказала она тихо. — Пойдём уже. Рунбора усмехнулся краем губ и двинулся дальше, оставив её догонять. День они прошли почти в молчании. Тропа петляла между холмов, поросших кустарником и сухой травой, иногда исчезала совсем, и приходилось пробираться напрямик через густые заросли. Рунбора шёл впереди, уверенно прокладывая путь, а Кинара плелась сзади, перебирая в голове тысячи мыслей. Она думала о том, что сказал крестоносец, о своей жизни, о том, почему она вообще доверилась ему. Какое-то внутреннее чутьё, тот самый ведьмин инстинкт, говорил ей, что этому человеку почему то можно верить. Когда солнце начало клониться к горизонту, заливая всё вокруг золотом и багрянцем, Кинара остановилась и прислушалась. Где-то впереди слышался тихий звон воды — тот самый родник, к которому она собиралась с самого утра. — Давай зайдём, — позвала она. — Мне нужно набрать воды, и там можно будет остановиться на ночлег. Рунбора обернулся и кивнул, не произнеся ни слова. Они свернули с тропы, перешли через глубокий, поросший мхом овраг и вскоре оказались у небольшого ручья, пробивавшего себе путь прямо сквозь каменную стену. Вода была прозрачной, холодной и пахла мятой и чем-то каменным, древним. Рядом, под навесом скалы, было достаточно места, чтобы развести костёр и устроиться на ночлег. Кусты росли плотным кольцом, создавая естественную защиту от ветра и посторонних глаз. Пока Кинара набирала воду, Рунбора собрал сухие ветки и быстро разжёг огонь. Костёр вспыхнул ярко, осветив каменные стены, и вскоре маленькая поляна наполнилась тёплым, уютным светом. Ветки потрескивали, искры взлетали вверх и гасли в наступающей тьме. Когда совсем стемнело, вокруг остался только этот маленький островок тепла и тишины. Они сидели молча. Кинара положила голову на колени, обхватив их руками, и уставилась на огонь. Тишина не была тягостной — наоборот, она казалась естественной, как дыхание. Где-то вдалеке ухал филин, стрекотали сверчки, и только эти звуки нарушали покой. Но через некоторое время Кинара не выдержала и плавно перевела взгляд на Крестоносца — Тебя избегали в детстве? — спросила она тихо. — Ну, из-за того, что ты ксон. Рунбора подбросил в костёр ветку, и пламя взметнулось выше. Он сидел, согнув одну ногу в колене и положив на неё руку. Свет костра завораживающе играл на его лице, делая татуировки будто светящимися, . Он не смотрел на неё, но она чувствовала его внимание. — У братьев поначалу была настороженность, — сказал он негромко. — Даже враждебность. Игнорировали, сторонились, перешёптывались за спиной. Я быстро понял, что словами ничего не докажешь. Только делом. Так что я ушёл в тренировки. С утра до ночи. Мечи, клинки, рукопашный бой. И когда я стал сильнее других, отношение изменилось. Сначала появилось уважение к мастерству. А потом... ну, они привыкли. Он замолчал, глядя на огонь. Кинара не перебивала, затаив дыхание. — Потом был обряд. — Его голос стал ещё тише. — Слишком много жертв. Слишком много крови. Я не хочу говорить подробности, но после него мы поняли, что уже не такие, как раньше. Что-то сломалось. Или, наоборот, стало на место. Не знаю. С тех пор орден многое пережил. Но мы справились. Почти со всем. Он замолчал, и тишина снова повисла над поляной. Кинара посмотрела на него долгим взглядом, на этого человека, который казался ей железным и непробиваемым, но в котором сейчас, в свете костра, она видела что-то уязвимое. — Знаешь, — сказала она мягко, — я искренне рада, что у тебя есть те, на кого можно положиться. Это будет редкостью в любые времена. Хах... я даже завидую. Она подняла глаза к звёздному небу, такое огромное и бескрайнее, что казалось, можно утонуть в нём. Там, среди созвездий и млечного пути, она чувствовала себя маленькой, но это не пугало — наоборот, успокаивало. Будто её проблемы, страхи и сомнения растворялись в этой бесконечности. Она не видела, как Рунбора повернул голову и посмотрел на неё. Долго, пристально, с каким-то новым выражением, которое она не смогла бы прочитать, даже если бы заметила. В этом взгляде было и удивление, и любопытство, и что-то более глубокое, почти нежность. Но она не обернулась, и он ничего не сказал. Тишина между ними стала тёплой, почти осязаемой. Она была наполнена треском костра, звоном ручья, дыханием ночи. И в этой тишине каждый думал о своём — о прошлом, о настоящем, о том, что ждёт их завтра. Но впервые за долгое время обоим было спокойно. Будто они были не случайными попутчиками, а людьми, которые за долгую дорогу научились понимать друг друга без слов.