После смены

Входная дверь хлопает. Таня врывается в квартиру, как ураган, тайфун, сносящий все на своем пути. День в театре не задался: опять поругалась с худруком, потому что видите ли их взгляды расходятся, а она ведет себя, как ребенок, чуть не попала под машину по дороге, так еще и осталась без обеда.    Время на часах 00:27. Обычно в это время они с Машей уже видят десятый сон, но сегодня она впервые за последние три дня дома. Ей пришлось буквально жить в театре только, чтобы внести финальные правки в готовый спектакль и при этом оставаться всегда в контакте с руководителем, который кстати тоже не спал эти ночи. Уже на следующей неделе они планируют показывать совершенно новый спектакль, в который Таня вложила, кажется, всю любовь и старания, которые в ней были.  Чуть яркий свет разливается откуда-то с кухни, где, если прислушаться, слышны тихие шорохи и размеренное дыхание. Таня в носках на цыпочках, крадется поближе к дверному проему, чтобы узнать источник звуков, и тихо шаркает, раздувая невидимые пылинки на линолеуме, но не успевает она дойти, как на пороге появляется Маша.  — Подожди пару секунд, хорошо? — она мягко ее останавливает, не давая попасть на кухню. Таня повинуется. Стоит за дверным косяком и устало улыбается, готовясь к чему угодно. Спустя пару минут Маша вновь появляется рядом, но уже с каким-то ягодным тортом, уставленным примерно двадцатью маленькими волнистыми свечками вокруг и одной высокой фиолетовой в центре. — Солнце, я поздравляю тебя с премьерой твоего первого спектакля. Я тобой очень горжусь и люблю тебя, потому что ты — самая талантливая, кого я знаю. — она выговаривает это на одном дыхании.    Таня видит, как глаза женщины блестят за стеной пламени, а маленькая капля стекает по щеке. Зеленые глаза напротив смотрят с самой искренней любовью, которую она когда либо видела. Набрав побольше воздуха в легкие, она с силой задувает все свечи. Голос садится то ли от подступающих слез, то ли от ежедневного крика на сцене, и все, что она может выдавить — это «спасибо».    Перед ней стоит Маша, совершенно заспанная, ведь в такое время она обычно не бодрствует, в легком халате по колено и пушистых тапочках. Волосы на голове теперь стоят таким же ураганом, как и Танины, а губы едва подрагивают от переполняющих чувств. Она уносит торт на стол, и быстро, почти бегом возвращается обратно к девушке, вжимаясь в нее, как можно крепче. Таня обнимает в ответ, утыкаясь носом в шею, путаясь в пушистых и теперь тоже вьющихся волосах. Она чувствует, как плечи женщины расслабляются, а тонкие пальцы поглаживают спину, вызывая волну мурашек.  — Мань, я тебя так люблю, — она шепчет куда-то в плечо, параллельно целуя за ухом. Мажет поцелуями по щеке, скуле, пока наконец не находит такие долгожданные губы, которые тут же размыкаются, впуская ее глубже. Машины руки обвивают ее вокруг шеи, зарываются в волосы и притягивают ближе, из-за чего ноги Тани начинают подкашиваться.    За последний год их отношения из стадии «Давайте собираться, Таня» перешли в стадию, когда они не могут и дня существовать друг без друга. Если даже и не контактировать каждую минуту, то хотя бы просто ощущать присутствие рядом и иметь возможность в любой момент обнять или поцеловать. По утрам они делают маски, которые Маша закупает пачками, а потом по вечерам смотрят фильмы ужасов, от которых у Тани захватывает дыхание, а у Маши лицо кривится в недоумении. Позже на самых страшных и резких моментах она вздрагивает и незаметно придвигается ближе к девушке, что на самом деле совсем не незаметно.    Ничем не примечательная Танина квартира за год обрела совершенно уютный вид. Теперь по поверхностям расставлены их совместные фотографии, из каких-то поездок, и Машины портреты, сделанные Таней лично на фотоаппарат, а в каждом предмете интерьера теперь чувствуется присутствие.    Таня не раз говорила женщине, что искала ее всю жизнь и даже представить не могла, что когда-нибудь ее добьется, на что та лишь смущенно отворачивала голову и сильнее сжимала руку девушки. Вообще она не  говорила напрямую о своей любви каждые пять минут, как это делала Таня, просто потому что не привыкла к такому, но старалась всеми действиями показать свои чувства: то принесет охапку цветов, то приедет в театр на репетицию и с последнего ряда будет смотреть и восхищаться, то в два час ночи поедет за ней в бар к друзьям, забирать ее домой.         В ванной Таня моет руки, чувствуя, как чужие обхватили ее со спины, а теплое тело прижимается все ближе. Она видит в отражении над раковиной, как Маша разглядывает ее там же, следит за каждой мышцей на лице и улыбается, когда оказывается пойманной.    Они сидят в спальне и Таня увлечено рассказывает что-то про спектакль. Ноги Маши лежат у нее на коленях, а руки то поглаживают плечи, то подкручивают выпрямившиеся пряди. Периодически женщина что-то уточняет, смеется над шутками и прижимается чуть сильнее, и Таня видит, как та внимает не только словам, но и каждому жесту, эмоции и интонации.    Она водит кончиками пальцев по голым голеням в пушистых носках, обводя каждую веснушку по очереди, из-за чего ноги женщины немного подрагивают.  — Поехали в Калининград после премьеры? Там море, чайки, — Таня смотрит на нее и пытается не провалиться в сон, параллельно улыбаясь.  — С тобой — куда угодно, — она наклоняется к ее плечу и оставляет невесомый поцелуй, который обжигает даже через ткань толстовки.  — Прости, что так вышло… — Ты о чем? — Что в театре ночевала, просто… — Танюш, я не злюсь, слышишь? — она целует ее в щеку, — Ты же гений, а гениям положено быть на публике, — в уголок губ, — просто сейчас хочу насладиться каждой секундой твоего присутствия, — и наконец невесомо касается губ.    Таня в ответ разворачивается к ней всем корпусом и притягивает ее ближе. Целует напористей, но оттого не менее нежно, словно касается древнего сундука с сокровищами. Все обиды и негодования сегодняшнего дня полностью отступают, оставляя это пространство только для них, словно все вокруг ушло на второй план, очерчивая контур их воссоединения.    В тишине комнаты слышится чуть учащенное дыхание, скользкие касания и какое-то немое согласие. Они действительно скучали друг по другу. Таня опускается поцелуями на скулы, подбородок, дотрагиваясь губами до каждой веснушки на горячей и такой податливой коже, пересаживает женщину себе на колени так, что бедра той оказываются по обе стороны от собственных.    Маша вновь находит ее губы, проводит языком, погружается глубже, обхватывая лицо напротив так, словно держит фарфоровую вазу, и одно неверное движение — она разобьется. Забирается пальцами в волосы, расчесывая кудри, которые своим запахом персика заставляют ее закатить глаза от удовольствия. Двигается навстречу всем телом в такт поцелуям и будто растворяется в Тане без остатка.    Руками Таня снимает с нее халат и забирается под майку, ведя ладонями по спине, и чувствуя, как волосы на своей голове натягиваются. Она обводит руками лопатки, ведет от копчика до шеи и переходит вперед, сжимая грудь. Маша чуть выгибается, а с губ ее срывается тихий вздох. Большими пальцами девушка нащупывает соски и медленно обводит их, пока та, опустив голову, тяжело дышит. Горячая кожа под ее пальцами, словно сливочное, масло тает и поддается любой манипуляции.    Майка летит в ту же сторону, что и халат, оставляя хрупкое тело чуть дергаться от резкого контраста температур.  — Маш, ты вообще ела эти три дня? — Таня шепчет, осматривая женщину. Искра беспокойства все же пролетела у нее в глазах, но не превратилась в пожар, так как Маша уверенно закивала.  — Я тут столько всего вкусного готовила, — она улыбается, припадая поцелуями к ключицам напротив.  — Ну не вкуснее тебя, — Таня шепчет ей на ухо, от чего та смущенно отворачивается и укоризненно поглядывает на нее, что из-за улыбки выходит очень плохо.    Маша скользит языком по шее, плечам, обводит родинку возле ложбинки и задирает толстовку. Снять ее получается не с первого раза, будучи прижатой к кровати, Таня, чертыхаясь, стягивает ее через голову. Руки Маши блуждают по всему торсу, поглаживая руки. Она целует запястья, ладони, пытаясь через касания вновь напомнить девушке о ее золотых руках, сжимает талию чуть крепче.    Таня в свою очередь гладит ее по шелковистым рыжим прядям, которые, растрепавшись окончательно, напоминали ей пожар. Прижимает ближе к груди, чувствуя, как так касается языком и обводит розовый контур. Маша целует уже жадно, наваливаясь всем туловищем, а второй рукой сжимает другую грудь, указательным пальцем поглаживая сосок.    Маша возвращается к губам, и впивается в них так, словно ее мучила сильнейшая жажда, и только так она может напиться. Их языки беспорядочно переплетаются, и все касания больше напоминают хаос. Но такой желанный хаос. Таня переворачивает ее на спину и наваливается сверху. Целует живот, ребра, спускается ниже. Дотрагивается до внутренней стороны бедра, чувствуя, как женщина уже неконтролируемо дергается под каждым касанием, и прочерчивает влажную дорожку выше.    Она касается тонкой ткани, но слишком высоко. Совсем не там, где сейчас так нужно, на что слышит недовольный всхлип, и ощущает неловкий толчок вниз. Горячая плоть под ней пульсирует, она чувствует влагу даже сквозь шелк.    Глаза Маши мутнеют, любое касание становится невозможным. В ребрах — вибрация, в бедрах — сладкое гудение. Ее грудь глубоко вздымается, а тело пронзает судорогой, когда Таня плотно наваливается ртом между ног. Густой, плотный жар разливается внутри, заставляя щеки розоветь, а глаза туманиться. Мокрая кожа на шее пульсирует. На свету лампы видно, как блестит грудь и ребра от дорожек пота. Кажется, что весь мир постепенно суживается, и есть только она — такая желанная, горячая Таня, которая своим языком вырисовывает какой-то ритмичный узор, избавившись от последнего элемента одежды.  — Мань, ты знаешь, какая ты красивая? — она на секунду отстраняется и заглядывает в глаза.  — Тань… — Нет, серьезно, я тебе никогда об этом не говорила? — Прекрати… — Маша, содрогаясь, пытается возразить, но дыхание срывается, выдавая ее.  — Мне остановиться?   Тогда Таня полностью отстраняется от женщины, на что получает капризное хмыкание, и попытки вернуть ее в прежнее положение. Таню долго просить не надо. Она тут же примыкает обратно и вставляет один палец, а затем второй, на что женщина выгибается, откидывая голову на подушки, а руками вцепляется в матрас и в пышные кудри. Таня двигается быстро, уверенно, пальцы подкручиваются внутри, чувствуя, как Маша на них реагирует.    Таня вновь возвращается к губам, целует жадно, напористо, чувствует, как та замирает, и резко замедляет движение.  — Тань... Пожалуйста… — Голос, уже совсем хриплый не слушается. — Я не… — Можешь, Мань, можешь. — И едва шевелит пальцами внутри, медленно разгоняясь до той скорости, которая была.    Густой жар заполняет живот Маши. Она чувствует каждое прикосновение, каждый вздох, каждое слово. Пальцы, губы, зубы, которые изредка покусывают, и язык, который словно движется внутри нее. Словно стал с ней одним целым. Маша скользкая, пальцы двигаются в ней совершенно свободно, а горящая жидкость стекает уже до запястья.  — Иди… Сюда…— Она подтягивает девушку за голову, и целует напоследок. И именно в этом поцелуе, она чувствует, как мир схлопнулся до них двоих. И только она — Таня — сейчас вся вселенная. Перед глазами — звезды, внутри — разряды тока. Она выгибается навстречу, а бедра дрожат под Таниными руками. Девушка двигается еще какое-то время, пока Машу полностью не отпускает и она не обмякает под ней, растекаясь по простыне.    Они лежат. Маша — на спине, Таня — на Маше. Ухо прижато к груди и слышно, как быстро колотится сердце, как рвется еще не востановившееся дыхание. Глаза постепенно слипаются.  — Пойдем в душ?  — С утра… — Маша смотрит в потолок, без возможности пошевелиться. Словно тело наполнено железом. Таня довольно хмыкает, прижимаясь ближе к телу, от которого до сих пор исходит жар, и вдыхая самый любимый неизменный парфюм.  — Мань, я тебя люблю, — шепчет Таня куда-то в грудь, на что получает тихий поцелуй в макушку.    Наконец-то все на своих местах.