my sweet lullaby

В танцевальном зале на четвёртом этаже пахло потом, резиной и дешёвым освежителем воздуха, который повесили на батарею ещё в прошлом семестре. Сана стояла у зеркала, поправляла бандану и безуспешно пыталась вспомнить, на каком счёте они остановились. Уёна уже начала движение без музыки, просто напевала бит себе под нос, и Чхве пришлось догонять — как всегда, как всегда в последнее время. Они остались вдвоём не случайно. Группа разошлась после общего прогона: у всех нашлись дела — пары, подработки, вечерний кофе с друзьями. А их дуэтная связка всё ещё хромала. Старшая настояла на дополнительном часе. Младшая скрестила руки на груди, закатила глаза, но осталась. Это был их обычный ритуал: Сана давит перфекционизмом, Уёна огрызается, но в итоге обе выкладываются так, что с них можно выжимать. — Уёна, ты снова срезаешь угол на третьем «восемь», — сказала Сана, когда та пронеслась мимо, едва не задев её плечом. В голосе не было злости, только усталая настойчивость. — Твоя рука должна идти по диагонали, а не по прямой. Иначе проседаешь корпусом. — Моя рука идёт так, как удобно, — Уёна остановилась, уперев ладони в бока. Чёрный топ задрался, открывая полоску влажного живота. — Если бы ты не тормозила на подъёме, я бы успевала менять траекторию. — Я не торможу, я делаю акцент. — Ты делаешь пробку. Сана вздохнула, но не повелась. Она знала эту игру: Чон всегда кусалась, когда боялась, что у неё не получится. А она боялась. Обе боялись, хотя ни за что не признались бы вслух. Фестиваль должен был стать их университетским лицом. Не просто танцевальный конкурс, а презентация всего учебного заведения: ректор лично одобрил заявку, деканы приходили смотреть репетиции, и если они провалятся, то подведут не только свою команду, но и репутацию альма-матер. Сана, третьекурсница, уже чувствовала этот груз на плечах: старшие ждали от неё надёжности, младшие смотрели снизу вверх. Уёна, второкурсница, злилась от того, что её считают неопытной и ставят в пару с «этой идеальной Чхве». Она никогда не умела молчать, когда что-то было не так, и это пугало Сану больше всего. Одно неосторожное слово в раздевалке, один лишний взгляд в их сторону — и всё рухнет. — Давай ещё раз, — сказала старшая, включая трек с телефона. — С середины, после твоего соло. И без импровизации, Уёна. Пожалуйста. — Без импровизации скучно. — Зато чисто. Уёна фыркнула, но встала в позицию. Музыка ударила басами, и они понеслись. Они танцевали не в первый раз вместе, но сегодня что-то щёлкало. Сана чувствовала, как Уёна подстраивается под её дыхание, как их движения становятся зеркальными, а потом расходятся в разные стороны, чтобы снова сойтись в поддержке. У младшей была кошачья пластика: резкие переходы, мягкие приземления, взгляд в пол, который в последний момент взлетал вверх, целясь прямо в глаза Чхве. Та отвечала более сдержанно, но не жёстко. Её сетчатая баскетбольная майка ничего не скрывала: под ней угадывался каждый напряжённый мускул, но каждое движение оставалось точным, собранным, без единой лишней суеты. Они придумывали эту связку три вечера подряд. Старшая набрасывала структуру, Уёна ломала её своими идеями, потом Чхве ругалась, потом они находили компромисс. Спорный момент был в финале: Сана хотела драматическую заминку под замедление, Уёна настаивала на резком сбросе и агрессивной позе. В итоге сделали и то, и другое: сначала замирают лицом друг к другу, потом Чон резко отталкивает Чхве, а та ловит её за запястье и возвращает обратно. Получалось опасно, почти грубо, но красиво. К концу третьего повтора у Уёны свело икру, а у Саны заболела шея от постоянного поворота. Телефон на полу показывал уже семь вечера, за окнами давно стемнело. Чон рухнула на паркет, раскинув руки, как морская звезда. Грудь ходила ходуном, чёрный топ на бретельках промок насквозь и облепил, и ей было плевать. Шорты сбились и задрались, открывая бёдра больше положенного, но Уёна даже не шевельнулась, чтобы их поправить. Она никогда не стеснялась своего тела, не прятала взгляд, не краснела. Иногда Сане казалось, что младшая вообще не знает, что такое стыд. Или знает, но принципиально его игнорирует. — Я умерла, — выдохнула она в потолок. — Хороните. Старшая опустилась рядом на колени, а затем осторожно села, поджав ноги. Она тоже была мокрой: сетчатая майка с номером промокла, под ней ярко синел лифчик-купальник на завязках. Бандана съехала, прикрывая брови, и Чхве, поморщившись, стянула её с головы, бросив рядом на паркет. — Ты жива, — сказала она спокойно. — У тебя пульс сто двадцать, но это не смертельно. — Откуда ты знаешь? Проверила? — Вижу. Уёна приподняла голову, посмотрела на Сану с подозрением, но ничего не сказала. Вместо этого она вытянула руку вверх, схватила старшую за край майки и дёрнула на себя. Чхве не ожидала. Она потеряла равновесие и нависла над младшей, уперевшись ладонями в пол по обе стороны от её головы. Их лица оказались в нескольких сантиметрах. Сана чувствовала жар, исходящий от Чон, запах её пота, смешанный с цветочным дезодорантом, и видела, как расширились зрачки Уёны, почти поглотив радужку. Она замерла. Все мысли о связках, о фестивале, о проседающем корпусе и срезанных углах разом улетучились, но вместо них пришло другое — липкое, тревожное. А если кто-то войдёт? А если забыли закрыть? А если охранник решит проверить зал? Сана всегда думала на шаг вперёд. Всегда просчитывала риски. Именно поэтому они до сих пор никем не были замечены. Именно поэтому она спала по ночам — ну, почти. Но сейчас, глядя в эти глаза, чувствуя это дыхание на своих губах, она поняла, что её хвалёный самоконтроль трещит по швам. — Ты… — начала было старшая, но Уёна не дала закончить. Она потянулась вверх и поцеловала её. Жадно, требовательно, словно боялась, что Сана исчезнет через секунду, словно хотела стереть все эти тревожные мысли одним движением губ. Губы Уёны были горячими и влажными, вкус солёным от пота, а язык настойчиво скользнул между губ старшей, не спрашивая разрешения. Чхве на секунду замерла от напора, но младшая не позволила ей отстраниться: обхватила ладонями её шею, притянула ближе, вцепилась пальцами в мокрые волосы на затылке. Сана сдалась. Всего на секунду, всего на один вдох, она позволила себе забыть про осторожность. Поцелуй стал глубже, громче. Она слышала влажные звуки их губ, смешанные с прерывистым дыханием, и чувствовала, как Уёна кусает её нижнюю губу, а затем тут же зализывает, не давая опомниться. Та была везде: её руки скользнули по спине Чхве под сетчатой майкой, пальцы вжались в лопатки, притягивая ещё ближе, так что их мокрые тела соприкоснулись полностью. — Соскучилась, — выдохнула Уёна прямо в губы, не разрывая поцелуя, только на долю секунды отстранившись. Голос был хриплым, почти жалобным, но в нём сквозило то самое кошачье требование: «отвечай». — Сильно соскучилась. Она снова впилась в губы Чхве, не дожидаясь ответа, и Сана наконец перестала сопротивляться. Её пальцы вцепились в талию Чон, она ответила с той же жадностью, позволяя младшей вести, позволяя этим мокрым, требовательным поцелуям стирать границу между тренировкой и чем-то большим. Старшая отстранилась первой, но не встала. Она всё ещё нависала над младшей, опираясь на одну руку, и чувствовала, как бешено колотится сердце. Не от тренировки. Точно нет. — Ты с ума сошла? — спросила Чхве шёпотом, хотя в зале никого не было. — А если бы кто-то вошёл? А если бы мы забыли закрыть дверь? Уёна усмехнулась. Эта усмешка — такая лёгкая, такая беспечная — всегда выводила Сану из себя. Потому что младшая действительно не понимала, чем они рискуют. Или понимала, но ей было всё равно. — А если бы вошёл, увидел бы самую красивую картину в своей жизни, — Уёна провела пальцем по скуле Саны, стирая каплю пота. — Уёна, я серьёзно. — Я тоже. И тут они обе замолчали. За дверью послышались шаги. Звук был далёким, глухим, но в тишине зала он прозвучал как удар по стеклу. Сердце Саны пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Она замерла, не дыша, и её пальцы инстинктивно вцепились в плечо Уёны. Чон поджала губы, её кошачьи глаза сузились, но в них не было страха — только любопытство и, кажется, лёгкое раздражение от того, что их прервали. Они слушали. Шаги приближались: размеренный топ резиновых подошв по линолеуму. Кто-то шёл по коридору. Охранник. Или запоздавший студент. Или кто-то из их группы, кто забыл телефон. Чхве медленно, без единого звука, поднялась на ноги. Уёна села, опираясь на руки сзади, и наблюдала за старшей с ленивым интересом, будто та разыгрывала перед ней спектакль. Обе смотрели на дверь. Тонкая полоска света пробивалась из-под неё, и когда шаги поравнялись с залом, тень на секунду заслонила эту полоску. Сана прикусила губу так сильно, что почувствовала привкус крови. Она не дышала. Она молилась всем богам, которых не знала, чтобы защёлка выдержала, чтобы никто не додумался дёрнуть ручку. Тень замерла. На пару ударов пульса. Целую вечность. А затем шаги продолжились дальше, стихая за поворотом. Сана выдохнула так громко, что это прозвучало как всхлип. Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как сердце пытается выпрыгнуть из клетки. Её трясло. Не от холода — от адреналина, который волнами разливался по телу. — Дверь закрыта? — спросила Уёна. В её голосе не было страха, только спокойное любопытство, словно она спрашивала, не забыла ли Сана купить молоко. — Я… — Чхве обернулась, и в её глазах плескалась паника. — Я не помню. Я закрывала, когда мы начинали. Точно. Я щёлкнула защёлкой. — Проверь. Старшая подошла к двери на цыпочках, что было глупо, потому что если бы кто-то стоял за дверью, он бы уже всё слышал. Она осторожно коснулась ручки, нажала. Защёлка не поддалась. Закрыто. — Закрыто, — сказала она, повернувшись к Уёне. Голос всё ещё дрожал, но в нём уже проступало облегчение. Чон сидела на паркете, опираясь на ладони позади себя, и смотрела на старшую с интересом, почти с любопытством. Она не боялась. Никогда не боялась. И в этом была вся Уёна. Пока Сана переживала за каждую тень за дверью, та оставалась спокойной, как удав, и только в её глазах горел тот самый хищный огонь. — Видишь, — сказала она, не меняя позы. Голос звучал спокойно, даже лениво. — Ничего страшного. Мы умеем хранить тайны. — Ты умеешь. Я нет. У меня лицо красное, как помидор. — Это сойдёт за усталость. Младшая взяла Сану за руку, переплела пальцы. Ладони были горячими и влажными, но Чхве не убрала свою. Она опустилась на пол рядом с Чон, прислонилась лбом к её плечу и закрыла глаза. Только сейчас, в этой тишине, она позволила себе почувствовать, как сильно устала. Не только от тренировки — от этого постоянного напряжения, от необходимости следить за каждым словом, за каждым взглядом, от страха, что однажды их увидят. — Мы не справимся, — тихо сказала она. — Если нас увидят, если кто-то узнает, нас снимут с выступления. Декан говорил, что у университета репутация. А мы две девушки, которые… — Которые танцуют лучше всех на этом ёбаном фестивале, — закончила Уёна. Без тени сомнения. Без капли страха. — Ты слишком самоуверенная. — А ты слишком ссыкливая. Сана подняла голову и посмотрела на неё. Уёна улыбалась — той самой своей улыбкой, которая одновременно бесила и заставляла сердце биться чаще. — Выключи свет, — сказала младшая. Чхве нахмурилась, не понимая. — Зачем? — Выключи, — повторила Уёна, и в её голосе прозвучала строгая нотка, которую младшая позволяла себе только в редкие минуты полной уверенности. Не просьба. Требование. Сана помедлила секунду. Её внутренний голос кричал: «Не делай этого. Темнота не спасает от звуков, а дверь хоть и закрыта, но защёлка не выдержит, если кто-то решит войти по-настоящему». Но другой голос, тот, который она обычно затыкала, шептал: «Она права. В темноте вас хотя бы не увидят через стекло на двери. А если кто-то зайдёт — вы успеете отодвинуться, сделать вид, что отрабатываете падение». Она поднялась, сделала несколько шагов к стене и щёлкнула выключателем. Лампы под потолком погасли с глухим звуком, и зал погрузился в темноту. Остался только один источник света: неоново-розовая вертикальная лампа на трёх ножках, стоявшая в углу у зеркал. Её использовали для эффектов во время финальных прогонов, но сейчас она отбрасывала странный, почти инопланетный свет, разрезая темноту тонкой полосой. В этом розовом сиянии всё выглядело иначе: резкие тени, блики на влажной коже, блеск в расширенных зрачках. Чхве смотрела на Уёну, на её влажную кожу в розовом свете, на блестящие глаза, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Младшая молчала несколько секунд, а затем сказала спокойно, будто ничего не случилось: — Включи музыку. Поставь на повтор. Сана замерла. Что-то в голосе Чон было не так. Слишком ровно, слишком уверенно. Как будто она что-то задумала. Как будто знала что-то, чего Сана ещё не поняла. — Уёна, нам надо сделать ещё хотя бы один прогон, — сказала старшая, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Финал всё ещё сырой. Чон поднялась с пола. Медленно, плавно, с той самой кошачьей грацией, от которой у Саны всегда перехватывало дыхание. Она сделала шаг, другой, и Чхве инстинктивно попятилась, пока не упёрлась спиной в прохладную стену. Уёна оказалась прямо перед ней, вплотную, и одной рукой легонько коснулась её шеи. Пальцы были горячими, влажными, и они начали массировать напряжённые мышцы — мягко, но настойчиво, слегка сжимая. Другая рука легла на талию, придерживая, не давая отстраниться. — Тебе надо расслабиться, — тихо сказала Уёна, и её дыхание коснулось губ Саны. — Отвлечься. А то в таком напряжении ничего дельного не выйдет. Сана хотела возразить, сказать, что у них нет времени на расслабление, что фестиваль через неделю, что связка хромает. Но Уёна уже наклонилась и начала целовать её шею — влажно, медленно, проводя языком по солёной коже, покусывая, оттягивая губами. По телу Чхве пробежали мурашки от затылка до копчика, заставляя пальцы сжаться в кулаки. — Уёна… — выдохнула она, и в голосе проскользнуло слабое возмущение. — Мы правда не можем… — Можем, — шепнула младшая прямо в кожу, и от этого шёпота у Саны подкосились колени. — Десять минут. Всего десять минут. Ты заслужила. Сана нервно выдохнула, закрыла глаза и почувствовала, как сопротивление тает. Потому что, чёрт возьми, Уёна была права. Она всегда была права в этом — в умении вовремя остановить этот бесконечный бег, в умении напомнить, что они не только танцовщицы, не только студентки, не только те, кто скрывается. А ещё две девушки, которым просто хочется быть близко. Именно эта настойчивость, эта наглая уверенность в том, что Сана в итоге сдастся — они и привлекали Чхве больше всего. Обычно в постели главенствовала она, но сейчас вела Уёна — и в этом было что-то пленяющее. — Ладно, — прошептала Сана, и её руки сами обвили талию младшей. — Ладно. Но всего десять минут, не более. Уёна усмехнулась коротко, довольно и снова припала к её шее, оставляя влажные следы. Её руки скользнули под сетчатую майку, пальцы пробежали по голой спине, гладя, сжимая, заставляя Сану выгнуться навстречу. Та непроизвольно подалась бёдрами вперёд, прижимаясь к тёплому телу младшей, и в тот же момент почувствовала, как ловкие пальцы Чон нащупали завязки лифчика-купальника. — Уёна, — выдохнула Сана, когда узел ослаб, и ткань перестала держаться. В голосе проскользнула паника, смешанная с чем-то ещё — тем, что она не хотела признавать. — Ты что… не надо… — Тише, — прошептала Уёна прямо в шею, и её дыхание обожгло влажную кожу. Голос был низким, вкрадчивым, почти гипнотическим. — Расслабься. Я потом завяжу обратно. И прежде чем Сана успела возразить, ладонь младшей скользнула под чашку лифчика, пальцы слабо сжали грудь, а затем начали ласкать сосок — медленно, дразняще, выписывая круги. Чхве прикусила губу, чтобы не издать ни звука. Музыка гремела из динамиков, басы вибрировали в полу, но ей казалось, что каждый вздох, каждый стон будет слышен на весь коридор. Она вцепилась одной рукой в плечо Уёны, другой в её затылок, притягивая ближе, не отпуская. Пальцы запутались в мокрых волосах — чёрных змейках, скользких и послушных, — и вместе с горячей кожей, умелыми руками, творящими невообразимое, это лишало остатков воли. Было непривычно. Очень непривычно. Обычно Сана вела, контролировала, задавала темп. Сейчас же она стояла, прижатая к стене, с развязанным лифчиком под сетчатой майкой, и позволяла Уёне делать с собой всё, что той заблагорассудится. И странное дело — именно этого ей сейчас так не хватало. Отдать контроль. Перестать думать. Просто чувствовать. Сана выдохнула — шумно, прерывисто — и откинула голову назад, ударившись затылком о стену. Её пальцы на затылке Уёны сжались сильнее, почти умоляя не останавливаться. Уёна продолжала целовать её шею — влажно, медленно, оставляя горячие дорожки языком. А затем, неожиданно, отстранилась. Та моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд, и увидела, как младшая наклонилась, подняла с пола бандану — ту самую, которую Чхве стянула с головы в начале отдыха — и расправила её в руках. — Так ты точно сможешь расслабиться, — сказала она, и в её голосе звучала мягкая, но настойчивая уверенность. — Доверься мне. Сана замерла. Внутри всё сжалось от неожиданности, но где-то глубоко, в самом низу живота, разлилось тепло. Она прикусила губу и медленно, почти заторможенно, кивнула. Уёна улыбнулась довольно, хищно и аккуратно завязала бандану вокруг её головы, закрывая глаза. Мир погрузился в темноту. Теперь остались только звуки: музыка, пульсирующая в динамиках, собственное сердцебиение, дыхание Чон где-то рядом. — Стой тут, — прошептала младшая и взяла её за руку. Сана позволила вести себя, делая неуверенные шаги по паркету. Она чувствовала, как Уёна разворачивает её, как отходит, а затем слышит, как по полу что-то тащат — что-то мягкое, глухо шуршащее. — Садись, — скомандовала Уёна, и прежде чем Сана успела сообразить, лёгкий толчок в грудь заставил её плюхнуться назад. Ягодицы утонули в мягком пуфике, который они использовали для отдыха между прогонами. Чхве инстинктивно вытянула руки, чтобы не упасть, но Уёна уже нависла над ней, не давая опомниться. Она почувствовала, как пальцы младшей потянули край сетчатой майки, стягивая её через голову. Ткань шлёпнулась где-то в стороне. Затем ловкие движения и развязанный лифчик окончательно упал, освобождая грудь. Уёна не спешила. Её ладони легли на грудь Саны — сначала просто накрыли, согревая, а затем начали медленно массировать, сжимать, гладить. Одновременно с этим она наклонилась и снова припала к шее старшей — мокро, жадно, проводя языком по солёной коже, покусывая, но не оставляя следов. Только влажные дорожки, которые тут же остывали на воздухе. Сана часто дышала, открыв рот, и каждый выдох вырывался с тихим, сдавленным стоном. С закрытыми глазами её слух обострился до предела: она слышала музыку, которая идеально вписалась в этот момент — басы пульсировали в такт сердцу, мелодия накатывала волнами, совпадая с движениями Уёны. И в этой темноте, в этом розовом свете, который она уже не видела, но чувствовала кожей, Она начала растворяться. Границы тела стёрлись, остались только прикосновения, жар, влажные губы на шее, умелые пальцы на груди. Уёна же, не переставая целовать, краем глаза смотрела в зеркало. Отражение в розовом неоне было почти неприличным: Сана, сидящая на пуфике, откинувшись назад, с завязанными глазами, обнажённая по пояс, её грудь в ладонях Чон, голова запрокинута, губы приоткрыты. Картина, от которой у самой Уёны перехватывало дыхание. Она улыбнулась — довольно, даже чуть жестоко. Давно она мечтала об этом. Ощутить власть над этой вечно контролирующей всё и вся Чхве. Увидеть её такой: уязвимой, податливой, полностью доверившейся. Даже если это делалось под видом «отвлечения и расслабления», Уёна знала — сейчас Сана нуждалась именно в этом. В том, чтобы перестать быть старшей, ответственной, тревожной. И та с радостью давала ей эту возможность. Чон наклонилась ниже и припала губами к груди Саны. Не сразу к соску — сначала просто поцеловала кожу, влажно, чуть прикусывая, языком нашла сосок, лизнула его, обвела круг за кругом, чувствуя, как он твердеет под её языком. Затем взяла в рот и начала посасывать — медленно, с нажимом, оттягивая губами и отпуская. Сана выдохнула — протяжно, со всхлипом. Она обычно не позволяла этого. Грудь никогда не была её самой чувствительной зоной; поцелуи в шею или за ухом доставляли куда больше удовольствия, и в их обычных играх она вежливо, но жёстко останавливала Чон, когда та тянулась к её соскам. Но сейчас, с завязанными глазами, когда зрение отключилось, а слух обострился до предела, каждое прикосновение языка отдавалось где-то глубоко внутри, в самом низу живота. Уёна будто чувствовала эту перемену. Она не спешила, не пыталась сделать больно или грубо. Наоборот, её губы двигались неторопливо, впитывая каждый вздох старшей. Она переключилась на второй сосок — снова вылизывала, снова посасывала, оттягивая губами, а затем снова возвращалась к первому, не давая Сане привыкнуть. Чхве не могла сдержать тихих, сдавленных стонов. Её пальцы запутались в мокрых волосах Уёны, гладили, сжимались и разжимались — то ли притягивая ближе, то ли пытаясь остановить этот поток удовольствия. Её живот то и дело втягивался, напрягался, обнажая твёрдые V-образные мышцы, которые уходили под широкий пояс спортивных штанов. Каждый раз, когда язык Чон особенно сильно надавливал на сосок, пресс сокращался, будто от удара током. Сана гладила младшую по голове, перебирала влажные пряди, и этот простой жест — такой нежный, — контрастировал с тем, что происходило ниже. Она никогда не думала, что завязанные глаза могут так обострить всё остальное. Она слышала музыку, басы, своё дыхание, влажные звуки губ Уёны, и всё это смешивалось в один вязкий, тягучий коктейль, от которого подкашивались колени. — Уёна… — прошептала она, и в голосе не было протеста. Только просьба. Только разрешение продолжать. А Уёна и не думала останавливаться. Она наслаждалась каждым мгновением: тем, как напрягается живот Саны, как её пальцы сжимаются в волосах, как тихо, почти неслышно она стонет. И продолжала ласкать грудь старшей — долго, терпеливо, покачивая языком из стороны в сторону, пока Чхве не начала мелко дрожать. Тогда Чон оторвалась от её груди и начала медленно спускаться ниже. Губами, кончиком языка, влажными поцелуями — по животу, по твёрдым линиям мышц, которые то и дело сокращались под её прикосновениями. Сана выгнулась навстречу, и её пальцы, всё ещё запутанные в волосах Уёны, дрожали. Та чуть отстранилась, взяла лодыжки Саны и свела их вместе. Затем резко, одним движением, стянула с неё кроссовки — те глухо грохнули об паркет, отскочив в сторону. Следом полетели носки. Чхве не успела и глазом моргнуть, как младшая уже взялась за пояс её широких штанов и стянула их вниз, освобождая длинные ноги. Ткань шлёпнулась на пол где-то рядом. Сана осталась в одних трусах — влажных, прилипших к телу, почти прозрачных от пота и возбуждения. Она почувствовала, как Уёна берёт одну её ногу и укладывает себе на плечо, а вторую мягко отводит в сторону, открывая её для себя. Сердце Чхве забилось где-то в горле. Губы Чон припали к внутренней стороне бедра — сначала просто поцелуй, потом язык, медленно ведущий по нежной коже, чувствительной после тренировки. Она выцеловывала каждый сантиметр, приближаясь к самому центру, но не касаясь, дразня. А затем провела языком рядом с лоном, скользнула по влажной ткани белья, и Сана выдохнула с таким облегчением, будто задерживала дыхание целую вечность. Уёна не спешила. Она кончиком пальца нащупала через ткань маленькую твёрдую кнопочку клитора и начала медленно массировать её, круговыми движениями, слегка надавливая. Сквозь влажную преграду белья каждое прикосновение ощущалось особенно остро, размыто, но от этого ещё более возбуждающе. Сана выгнулась, запрокинула голову, часто задышала. Её тело покрылось мурашками — от шеи до самых пальцев ног. Она вся горела, и каждый раз, когда пальцы Уёны нажимали чуть сильнее, из её горла вырывался тихий, сдавленный стон. Чон смотрела на неё снизу вверх: на выпирающие рёбра, на запрокинутую голову, на влажные соски, приподнимающиеся в такт дыханию. Ухмыльнулась — довольно, чуть самодовольно. Затем скользнула взглядом в зеркало, стоящее сбоку. Отражение в розовом неоне было почти неприличным: Сана, почти обнажённая, с завязанными глазами, нога на плече Уёны, тело выгнуто дугой. Идеальный кадр для эстетичного эротического фильма. Уёна мысленно поставила себе десятку. Она наклонилась ниже, провела языком прямо по ткани трусов, чувствуя влагу, которая пропитала её насквозь. Затем пальцами отодвинула мокрое бельё в сторону, обнажая всё, что было скрыто. — Какая же ты мокрая, — прошептала Уёна, и в её голосе слышалось искреннее восхищение. И тогда она припала губами к киске Саны. Язык скользнул между половых губ, медленно, пробуя на вкус — сладковатый, такой родной. Чон провела им снизу вверх, собирая влагу, затем обвела клитор — уже не через ткань, а напрямую — и начала ласкать его, то надавливая, то едва касаясь, дразня круговыми движениями. Каждый раз, когда язык касался самого чувствительного места, Сана вздрагивала всем телом, её бёдра непроизвольно сжимались, но та удерживала их, не позволяя сомкнуть колени. Сана редко позволяла такое. Обычно она была ведущей, той, кто дарит удовольствие, а не принимает. Но сейчас, с завязанными глазами, с этой невесомой темнотой перед глазами, с музыкой, пульсирующей где-то на периферии, она чувствовала себя по-другому. Уязвимо. Открыто. И это было пьяняще. Она гладила Уёну по голове, перебирала влажные пряди, прижимала ближе, когда особенно сильная волна удовольствия накатывала. Её пальцы то сжимались в кулак, то разжимались, гладили щёку младшей, скользили по шее. А Уёна всё не останавливалась. Она чувствовала, как Сана становится всё влажнее, как её дыхание сбивается, как тело выгибается навстречу. И тогда Чон осторожно, но уверенно проникла внутрь одним пальцем — медленно, чтобы не испугать, чтобы дать привыкнуть. — Ах… — выдохнула Сана, и этот звук был громче всех предыдущих. Внутри у неё было горячо, влажно, и мышцы сжались вокруг пальца, принимая его. Уёна замерла на секунду, давая Сане привыкнуть, а затем начала двигать пальцем — медленно, ритмично, в такт своим ласкам языком. Она усилила нажим, ускорилась, чувствуя, как стенки становятся всё туже, как Сана начинает мелко дрожать. Уёна добавила второй палец. Медленно, осторожно, чувствуя, как мышцы Саны сжимаются, принимая новую глубину. Чхве выдохнула — громко, со всхлипом, и её бёдра дёрнулись навстречу, словно тело знало, чего хочет, даже если разум ещё сопротивлялся. Чон нашла ритм: два пальца скользили внутрь и наружу, слегка согнутые, поглаживая переднюю стенку, ту самую шершавую область, которая заставляла Сану терять голову. Каждый раз, когда Уёна проводила по ней кончиками пальцев, надавливая и отпуская, Чхве выгибалась, словно её позвоночник стал резиновым. Старшая дышала часто, прерывисто, открыв рот. Ей безумно хотелось сорвать бандану с глаз — увидеть, как Уёна смотрит на неё снизу вверх, увидеть блеск её глаз в розовом свете. Но она знала: младшая не одобрит. Эта игра была про доверие, про то, чтобы отключить контроль и просто чувствовать. Поэтому Сана терпела, сжимая пальцами мокрые волосы Чон, иногда царапая кожу на затылке. Она ерзала на пуфике, не в силах усидеть на месте, и двумя руками наощупь убирала влажные пряди с лица Уёны, отвела их назад, а затем прижала младшую ближе — к себе, к своему телу, к тому месту, где её язык творил что-то невообразимое. Уёна чувствовала это прикосновение, эту нежную просьбу и отвечала с новой силой. Она создала вакуум на клиторе — втянула воздух, обхватила губами самую чувствительную горошинку, и начала ласкать её самым кончиком языка, едва касаясь, дразня. А внутри её пальцы продолжали своё дело: они гладили переднюю стенку, сгибались под идеальным углом, надавливали и отпускали, заставляя Сану то сжиматься вокруг них, то расслабляться, словно в танце. Влажные звуки разносились по залу: громкие, неприличные, хлюпающие — каждый толчок пальцев, каждое движение языка отдавалось эхом в тишине между музыкальными битами. Чхве слышала их и не верила, что этот звук исходит от неё. Что это её тело настолько мокрое, что слышно даже в пустом зале. Она гладила Уёну по щеке, по шее, снова запускала пальцы в волосы, прижимая ближе, и шептала что-то бессвязное, чего сама не понимала. Только хриплые, сдавленные стоны и короткое: «не останавливайся», которое прозвучало как молитва. Уёна не останавливалась. Она была пьяна этой властью, этим доверием, этим телом, которое наконец расслабилось в её руках. Она вынула пальцы — медленно, не торопясь, чувствуя, как мышцы Саны нехотя отпускают их. Пальцы блестели, мокрые насквозь, и Чон, не спрашивая разрешения, поднесла их к губам старшей. — Открой рот, — сказала она тихо, почти шёпотом, и Сана послушалась. Она провела языком между пальцами Уёны, пробуя себя на вкус — сладковатый, такой непривычный, когда не ты даришь, а принимаешь. Чхве облизала каждый палец, не торопясь, втянула в рот, провела языком между ними, чувствуя, как младшая слегка надавливает, поглаживая её язык. — Хорошая девочка, — прошептала Уёна, и от этих слов внутри Саны что-то перевернулось. Усмехнуться бы, огрызнуться, сказать что-то вроде «нихуя себе, обычно я так говорю», но вместо этого она только выдохнула, потому что сил на возмущение не осталось. Младшая убрала пальцы от её губ, а затем резко выпрямилась. В следующее мгновение она стянула с себя шорты — мокрая ткань полетела на пол. Следом отправились кроссовки, носки, а затем и топ, который Чон сдёрнула через голову, не заботясь о том, как это выглядит. Всё это упало в кучу рядом с одеждой Саны, потому что жара стала невыносимой. Кожа горела, каждый сантиметр тела казался лишним, хотелось избавиться от всего, что мешало чувствовать. Уёна осталась в одном белье — тонком, мокром, прилипшем к телу так, что сквозь ткань угадывалось всё. Она опустилась обратно между ног Саны и снова припала к её киске — теперь ещё более жадно, ещё более старательно, будто хотела восполнить ту короткую паузу, которую взяла. Она ласкала языком клитор, втягивала его, обводила кругами, а её собственные пальцы тем временем скользнули вниз, к собственному белью. Ткань была насквозь мокрой — от естественной смазки, от возбуждения, которое накатывало волнами с каждым стоном Саны. Уёна нащупала сквозь ткань свой клитор и начала массировать его в такт своим движениям языка, тихонько мыча прямо в киску старшей. Вибрация от этих звуков отдавалась в теле Чхве, заставляя её сжиматься и выгибаться. — Уёна… — прошептала Сана, и голос дрожал. — Я хочу касаться тебя. Хочу сделать тебе приятно. Младшая на секунду оторвалась, выдохнула, и в её глазах, которые Сана не видела из-за повязки, но чувствовала, горело что-то дикое. — Я хочу, чтобы ты села на моё лицо, — сказала Чхве, и в её голосе не было просьбы. Было утверждение. Твёрдое, даже несмотря на то, что секунду назад она была полностью в руках Уёны. Чон замерла на секунду, а затем мягко взяла Сану за руки, помогая ей подняться с пуфика. — Ложись, — сказала она, и в голосе звучала не просьба, но и не приказ — что-то среднее, заботливое, от чего у Саны сжалось сердце. Чхве опустилась на прохладный паркет, и почти сразу почувствовала, как та подкладывает ей под голову что-то мягкое. Её спортивные штаны, свернутые в валик — пахло потом и их общим возбуждением, но лежать стало удобнее, не так жёстко. А затем Уёна оседлала её лицо. Медленно, осторожно, чтобы не сделать больно, не навалиться всем весом. Она опустилась, прижимаясь своим мокрым бельём к губам Саны, и та почувствовала этот запах — такой родной, дурманящий, от которого голова шла кругом. Сана не видела, но чувствовала всем телом: как Уёна дрожит сверху, как её бёдра напряжены, как тяжело она дышит. Чхве провела языком по влажной ткани, и Чон выдохнула — громко, со всхлипом. — Твои трусы мешают, — прошептала Сана, и её рука скользнула вверх по бедру Уёны, пальцы нащупали край мокрой ткани и сдвинули её в сторону, открывая влажную, горячую плоть. Теперь ничто не разделяло их. Уёна застонала от этого прикосновения, а затем наклонилась вперёд, уперлась ладонями в пол по обе стороны от тела Саны. Её грудь оказалась прямо перед руками Чхве — та не могла видеть, только чувствовать тепло, только слышать, как тяжело дышит младшая. И Сана потянулась вверх ладонями, нащупала грудь Уёны, провела большими пальцами по соскам, чувствуя под подушечками твёрдые металлические штанги пирсинга. Уёна застонала — высоко, протяжно, прижимаясь ближе к её рукам. Чхве сжимала её грудь, гладила, играла с проколотыми сосками, одновременно продолжая ласкать языком между её ног — ритмично, жадно, втягивая клитор, проводя по половым губам. Уёна плавилась сверху, и её стоны становились всё громче, смешиваясь с музыкой. У Саны был пунктик на этот пирсинг. Не то чтобы она когда-то признавалась в этом вслух, но каждый раз, когда она видела или чувствовала под языком эти маленькие шарики, её дыхание сбивалось, а внизу живота разгорался самый настоящий пожар. Чон скользнула взглядом в зеркало. То, что она увидела, заставило сердце пропустить удар: она сидела на лице Саны, её собственное тело изогнуто, одна рука упирается в пол, а вторая заведена за спину, туда, где пальцы нащупывают влажный клитор её девушки. Сана, с завязанными глазами, лежала на полу, увлечённо и старательно лаская языком между её ног, будто её губы и язык были созданы именно для этого. Каждое движение старшей было точным, ритмичным, и Уёна видела, как та стонет ей в киску — беззвучно в отражении, но громко в реальности. Картина была неприличной, почти порнографичной, и Уёна почувствовала, как новая волна возбуждения накатывает на неё, заставляя мышцы сжиматься. Она текла всё обильнее, и ей нужно было совсем немного, чтобы переступить грань. Она продолжала ласкать клитор Саны пальцами — нащупав его сквозь влажные складки, массируя круговыми движениями в такт языку Чхве, — и смотрела в зеркало на их сплетённые тела. На то, как её собственные бёдра напрягаются, как дрожит живот, как Сана, не видя, но чувствуя, ускоряется. В розовом свете их влажная кожа блестела, каждая капля отражала крошечные искры, и Уёна заводилась ещё сильнее от этой картины. Музыка пульсировала в динамиках, басы отдавались в паркете, и их стоны — хриплые, громкие, не стесняющиеся — смешивались с битами, создавая хаотичную, пьянящую симфонию. Через пару минут Уёна кончила. Из её груди вырвался громкий стон — наверное, разнёсшийся по коридору, — и тело свело судорогой.Она зажала голову Саны между бёдер, прижимая к себе, дрожа, часто дыша. Внутри всё пульсировало и сжималось, волны удовольствия накатывали одна за другой, и она не могла остановиться. Сана, не прекращая ласкать языком, одной рукой намеренно развела ноги Уёны шире, чтобы не задушиться, а вторая её рука скользнула по бедру младшей, затем на грудь, гладя сосок с металлическим стержнем. Она чувствовала, как Уёна дрожит сверху, как её бёдра сжимаются, и продолжала — нежно, но настойчиво — помогая ей прожить каждую секунду этого оргазма. Уёна на дрожащих ногах приподнялась, осторожно сползла с лица Саны и на секунду замерла, стоя на коленях рядом, пытаясь отдышаться. Её тело всё ещё била мелкая дрожь после разрядки, но глаза — дикие, блестящие в розовом свете — уже смотрели на Чхве с новой голодной жадностью. Она нависла над старшей, опираясь на руки по обе стороны от её головы, и впилась в её губы поцелуем. Мокрым, громким, хлюпающим — языки встретились, сплелись, и Сана почувствовала на вкус себя, смешанную со слюной Уёны. Поцелуй был грязным, почти неприличным, и от этого у Чхве внутри всё сжалось. — Я не кончила, — прошептала Сана в губы, и в её голосе не было обиды, только предвкушение. — Я знаю, — так же тихо ответила Уёна. — И знаю, что ты любишь. Она отстранилась, легонько подтолкнула Сану, переворачивая на бок, и сама легла напротив, лицом к лицу. Их ноги переплелись: бедро Саны оказалось между ног Уёны, бедро Уёны — между ног Саны. Идеальный замок, в котором каждая могла двигаться, прижиматься, тереться, чувствуя влажное тепло другой прямо у своего клитора. Сана выдохнула с облегчением и удовольствием. Ножницы были её любимой позой, не только потому, что дарили потрясающую физическую стимуляцию, но и потому, что позволяли видеть лицо партнёрши, её глаза, её губы, её реакцию. В этом была особая эстетика: две девушки, сплетённые воедино, двигающиеся в одном ритме, синхронно, как во время их лучших танцев. Уёна начала двигаться первой. Плавно, почти лениво, проводя своим клитором по бедру Саны и чувствуя, как влажное тепло старшей скользит по её коже. Сана ответила тем же, прижалась сильнее, нашла нужный угол, и их стоны смешались в унисон. — Да, вот так, — прошептала Чхве, и её руки скользнули по бокам Уёны, сжали её талию, прижимая ближе. Пальцы впились в влажную кожу, чувствуя, как напрягаются мышцы младшей при каждом движении. Они продолжали тереться друг об друга, синхронно, как единый механизм. Бёдра Саны двигались навстречу Уёне, и каждый раз, когда их клиторы соприкасались через скользкие влажные складки, по телу старшей пробегала судорога. Уёна отвечала тем же, ускоряясь, иногда сбивая ритм, чтобы продлить удовольствие. Сана чувствовала, как нарастает внутри. Медленно, но неумолимо, как волна, которая поднимается всё выше и выше. Она вцепилась пальцами в бёдра Уёны, помогая себе двигаться, и её стоны стали громче, чаще. — Близко, — выдохнула она, запрокидывая голову. Бандана всё ещё закрывала глаза, но она и не хотела её снимать, темнота обостряла каждое прикосновение. Уёна наклонилась и поцеловала её, грязно, влажно, всасывая её нижнюю губу, кусая, тут же зализывая. Её рука скользнула между ними, пальцы нащупали пульсирующий клитор Саны и начали массировать его в такт движениям бёдер. — Давай, — прошептала Чон в губы. — Я хочу почувствовать, как ты кончаешь. Эти слова стали последней каплей. Сана выгнулась, её тело свело судорогой, и она застонала, громко, почти криком, впуская в себя волну за волной. Внутри всё сжалось и пульсировало, бёдра дрожали, пальцы впились в плечи Уёны, оставляя красные полумесяцы. Она кончала долго, чувствуя, как каждое сокращение отдаётся в клиторе, который всё ещё касается влажной киски Уёны. Уёна не останавливалась, помогая ей прожить каждую секунду, пока Сана не обмякла, тяжело дыша, и не откинулась на паркет. Они лежали рядом, переплетённые ногами, мокрые, дрожащие, сбивчиво дыша. Музыка всё ещё играла где-то на фоне, но теперь она казалась далёкой, ненужной. Сана медленно подняла руку к лицу и стянула бандану. Розовый свет ударил в глаза, и она зажмурилась на секунду, а затем открыла их и посмотрела на Уёну. Та лежала напротив, улыбаясь своей кошачьей улыбкой, с размазанной тушью, влажными волосами, прилипшими к щекам. Самая красивая картина, которую Чхве когда-либо видела. — Ну как? — спросила Уёна, и в голосе сквозило самодовольство, но без обычной дерзости. — Отлично, — прошептала Сана, проводя пальцами по её щеке, стирая каплю пота. — Расслабилась, чёрт возьми. Уёна рассмеялась, тихо, хрипло. А затем её взгляд упал на дверь. — Нам надо одеваться, — сказала она. — Скоро охранник будет делать обход. Сана потянулась к телефону, который всё это время лежал на полу возле зеркала. Экран вспыхнул, и она уставилась на время. — Мы тут почти час, — сказала она, и в голосе сквозило удивление. Уёна прильнула к ней, уткнулась носом в шею, затем поцеловала в уголок губ. — Ну и что, — прошептала она. — Зато тебе и мне было хорошо. Она чмокнула Сану в губы, коротко, но тепло, а затем посмотрела в глаза и добавила: — Я люблю тебя. Сана улыбнулась, притянула её ближе и поцеловала — нежно, медленно, смакуя каждое движение. Сквозь поцелуй она шептала, почти касаясь губ Уёны: — Я тоже тебя люблю. Они замерли на секунду, лбом ко лбу, дыша одним дыханием. А после всё же начали собирать разбросанную одежду, помогая друг другу. В розовом свете, среди хаоса из кроссовок и белья, они улыбались друг другу, и это был их маленький секрет, запертый в танцевальном зале на четвёртом этаже. — Ещё раз прогоним финал? — спросила Уёна, надевая шорты. — Обязательно, — ответила Сана, поправляя сетчатую майку.