Лестница

На следующее утро, пока В. С. крепко и безмятежно спал, мы с Севой в три руки навели в доме порядок. Вычистили гостиную, которая приняла на себя основной удар. Загрузили в стиральную машину одежду. С чувством выполненного долга я пробежался рысцой до помойки, где избавился от улик. Когда вернулся, застал В. С. уже бодрствующим, одетым явно не в свои брюки и рубашку и занятым какой-то кипучей деятельностью: он ходил по гостиной из одного конца в другой, с телефоном и трубкой в руке, как коза на привязи ограниченный длиной провода, и громко разговаривал. За его метаниями молча наблюдал Сева, стоя в дверях кухни. — Всё это чушь собачья!.. — говорил В. С. в трубку. — Две роли! Что ты мне можешь ещё дать? — Пауза. — Ну да, давай ещё «Ромео и Джульетту» поставим… и я буду Ромео. Всё, пока! Он грохнул трубку на рычаги, обвëл нас, притихших, взглядом. — Всё, ухожу из театра, — объявил он. — Володя, ты что! — вытаращил глаза Сева. — А то, — В. С. рубанул рукой воздух, отсекая все возражения. — Надоело. — Валера ещё в больнице, — Сева подошёл к нему, — концертов тоже не будет! — Начхать. — Что же ты делать будешь? — Кино буду снимать. — Вторую часть «Места встречи»? — ляпнул я. Глупый вопрос, конечно, В. С. и в первой-то сниматься не хотел. — Нет, — сказал он, ничуть не смутившись. — Но идея хорошая. Ты, кстати, знаешь, что братья продолжение со мной пишут? — Знаю, — подтвердил я. — Мне Говорухин сказал. Так у нас же на конец месяца съемки в «Кинопанораме», забыл? Там наверняка про это спрашивать будут. В. С. подумал секунду. Было видно, что он немного потерян сейчас во времени, если не сказать в пространстве. Но он быстро нашёлся: — У Вайнеров творческий вечер раньше. Я там буду. И ты со мной. — Вова, мне в Киев надо, я не могу так надолго… — начал я, но тут же осëкся. Взгляд у него стал нехорошим, прищуренным. Даже Сева глубоко вздохнул — и забыл выдохнуть. Я понял: не сейчас. — Так что за кино ты снимать собрался? — перевёл я разговор в безопасное русло. — «Зелёный фургон», по книжке Козачинского. Читал? — Читал, хорошая повесть. — Вот, мне тоже нравится, — он пошёл куда-то вглубь дома и продолжил оттуда: — Сейчас соберусь и поедем к Любимову, я напишу заявление на увольнение… Мам, ты не помнишь, где мои джинсы? Мы с Севой переглянулись. Я не успел спросить, почему он на даче у Севы зовёт свою маму, потому что Сева трагическим шёпотом сказал: — Началось. Я сразу понял, что именно. По спине пробежал холодок. — Он забывается, когда… «болеет»? — Да, — грустно подтвердил Сева. — Почти как я, только он не текст забывает, а себя. В подтверждение его слов из спальни донеслось: — Мам! — Володя, ты не у себя дома, — крикнул Сева. — Ты у меня на даче, помнишь? Через пару секунд к нам вышел озадаченный В. С. — Да? — Да. — А как я сюда попал? — Мы не знаем, — честно сказал Сева. — Может быть, тебя кто-то подвëз? — Точно! — он снова ринулся к телефону, набрал номер, дождался ответа и резко бросил: — Бросай всё, срочно приезжай! Я на даче у Севы. И положил трубку. *** Через полчаса, когда мы с Севой сидели перед ним на кухне, наблюдали, как В. С. поглощает яичницу, и пытались отговорить от идеи насовсем бросать театр, на дачу порядком взмыленный и напуганный вломился Ваня Бортник — и застыл, озадаченный. — О! — сказал он, переводя взгляд с меня на Севу, потом на В. С. — Ничего себе компания. Вы что, вторую часть репетируете? — И этот туда же, — хмыкнул В. С. — Володя, что за кипиш? Я в одних тапочках к тебе, думал, что-то серьёзное! — Иван пожал нам с Севой руки. Я посмотрел на его ноги: он действительно был в тапочках, а штанины были снизу мокрые от снега. — Да, дело очень серьёзное, — В. С. порывисто встал. — Вези меня срочно на Таганку, я без машины. — Ты на спектакль опаздываешь? — не понял Бортник. — Нет, я ухожу от них. Насовсем. — Он уже был в прихожей и выбирал себе одну из висящих там курток — его собственной нигде не было, как будто он в середине января ехал сюда вовсе раздетый. — Сева, ты же не поедешь?.. Я тебе верну потом. Абдулов потянул ничего не понимающего Бортника к себе и быстро, как мог, на ухо рассказал ему, в каком В. С. состоянии. Иван, видимо, бывший в курсе всей ситуации в целом, мрачно кивнул и перевёл взгляд на меня. — Я извиняюсь, конечно, но… На лице его был явственно написан вопрос «А что он тут делает?» Вопрос был вполне законным. Ранее в друзьях В. С. моей скромной персоны замечено не было, да и все, кто видел нас вместе на съемках, сказали бы, что мы скорее не ладим, чем наоборот. — Я помогал. — Володя сам его позвал. Это мы с Севой сказали почти одновременно, и также синхронно замолчали, потому что В. С. вернулся на кухню. — Ладно, — Иван сложил на груди руки и обвел нас всех тяжёлым взглядом. — Я понял, что ничего не понял. Но на Таганку я, конечно, подбросить могу. — Спасибо, дружище, — В. С. хлопнул его по плечу. — Там дела буквально на тридцать минут. Потом ко мне поедем. Володь, пошли. Иван глубоко вздохнул, воздел руки к потолку и, шумно выдохнув, уронил их вдоль тела. Сева потянул меня за локоть: — Слушай, его через час-другой может совсем отпустить, — тихо сказал он. — Если вы действительно к нему домой, то там в холодильнике на дверце есть уколы «Седуксена». Ну, обычно есть. Федотов привозит… Это сильное успокоительное. Главное, чтобы не опять… — и он перевёл взгляд на Ивана. — Проконтролируем, — заверил Иван и качнул мне головой на выход. — Пошли, Шарапов. Меняем одну малину на другую. *** «Волга» Бортника пахла бензином, сигаретами и чем-то ещё — то ли собакой, то ли нестиранным пледом. Так пахнут машины, в которых живут, а не просто ездят. В. С. устроился на переднем сиденье, откинулся на спинку, закрыл глаза. Я сел сзади — чтобы не мешаться, чтобы видеть их обоих: его затылок, сжатые челюсти, то, как пальцы левой руки дрожат на колене; и Ивана — сосредоточенного, сдвинувшего брови, ведущего машину так, будто от этого зависела чья-то жизнь. Может, так оно и было. — Володя, — сказал Иван, не глядя на него, — ты уверен? — В чём? — не открывая глаз, отозвался В. С. — Что едешь. К Любимову. — Абсолютно. — Он помолчал, потом добавил, уже тише: — Давно надо было. Иван бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида — на меня. В этом взгляде было всё: и «ты-то кто такой, чтоб это видеть», и «ты хоть понимаешь, что тут происходит», и какое-то усталое, почти обречённое «ну, поехали». Я не отвёл глаз. Он усмехнулся и снова уставился на дорогу. Машина ехала по зимней Москве. Февраль, снег, слякоть под колёсами. Город был серым, злым, неуютным — таким, каким он бывает, когда смотришь на него изнутри, а не с экрана телевизора. Я смотрел в окно на мелькающие дома, на остановки с мёрзнущими людьми, на витрины магазинов с пустыми полками — и думал: «Что я здесь делаю?» Правильного ответа не было. — Ты чего притих, Икона? — вдруг спросил В. С., не поворачиваясь. — Думаю. — О чём? — О том, как буду объяснять жене, почему задержался в Москве. Он усмехнулся — коротко, беззлобно. — Скажи, что я позвал тебя в «Зелёном фургоне» сниматься. — А ты позвал? — А ты бы согласился? Я помолчал. Потом сказал: — Согласился бы. — Ну вот. — Он открыл глаза, посмотрел на меня в зеркало. — Считай, что позвал. Пробы. Сценарий. Работа. Всё честно. — Кроме одного, — сказал я. — Чего? — Что я не актёр сейчас. А так… сиделка. Иван кашлянул — то ли поперхнулся, то ли хотел что-то сказать, но передумал. В. С. медленно повернул голову в мою сторону. Я видел его бледное, заострившееся лицо и глаза — стеклянные, пустые, но на миг сверкнувшие былым азартом. — Сиделка ты херовая. Актёр, кстати, тоже. Но ты здесь — и спасибо тебе за это. Я не нашелся, что на это сказать. Дальше ехали молча. Через несколько минут Иван включил приёмник. Оттуда зашипело, зашуршало, потом пробился голос — кто-то пел про любовь, по-французски, тягуче и грустно. В. С. повёл плечом — то ли передёрнул от холода, то ли от песни. — Выключи, — сказал он. Иван послушался. — Ты как, Володя? — спросил он осторожно. — Нормально. — Не похоже. — А ты врач? — В. С. открыл глаза, посмотрел на Ивана с нехорошим прищуром. — Ты кто? Актёр. Играй свою роль. А мою не трогай. Иван промолчал. Сжал руль так, что побелели костяшки. Я видел его лицо в зеркале — обиженное, но терпеливое. Свой своего не бросает. Даже когда обижает. Я вдруг понял, что завидую им. Этой странной, непонятной со стороны, но такой прочной связи. Они были — свои. А я… я был чужой. Который почему-то оказался здесь. — А ты, Конкин, — снова подал голос В. С., будто прочитал мои мысли, — ты тоже свой. Не смотри так. — Он не оборачивался, но, кажется, видел меня затылком. — Свой. Я не ответил. Машина свернула на Таганку. Серые здания, обледенелые тротуары, редкие прохожие, кутающиеся в воротники. Театр — такой же серый и унылый. Иван остановился у входа. Заглушил двигатель. — Я с тобой, — сказал он. — Не надо, — ответил В. С. — Я сам. Володь, — он обернулся ко мне, — жди здесь. Если что… — Что «если что»? — спросил я. Он посмотрел на меня долго. Потом усмехнулся — криво, одними уголками губ. — Если не выйду через час — звони в милицию. — А если выйдешь? — Тогда поедем ко мне. Будем сценарий писать. — Он открыл дверь, вылез из машины, хлопнул дверцей. Наклонился к окну — к Ивану: — Жди. И пошёл ко входу. Не оглядываясь. Мы с Иваном смотрели ему вслед. — Как думаешь, надолго он там? — спросил я. — Не знаю, — ответил Иван. — Может, полчаса. Может, час. Может, не выйдет вообще. — Почему? — Потому что Любимов — шеф. А Володя… Володя сейчас не в форме. Он может наговорить лишнего. Или, наоборот, струсить. С ним всякое бывает. Я кивнул. Помолчал. Потом спросил: — А ты почему с ним? Ну, в смысле… в тапочках рвануть из квартиры — это ж не к каждому, да? Иван долго молчал. Достал пачку «Космоса», закурил — одну, вторую не предложил. Выпустил дым в приоткрытое окно. — Потому что он — Высоцкий, — сказал он наконец. — Не в том смысле, что знаменитый. А в том, что он… — Иван запнулся, подбирая слова. — Он умеет быть другом. По-настоящему. Когда ему самому плохо — он всё равно спросит, как у тебя дела. Деньги занять предложит. В гости позовёт. Поможет, чем может. А может он много. Даже сейчас. Даже в таком состоянии. Он затянулся, выдохнул. Посмотрел на меня. — Ты вот, — сказал он, — не из нашей компании. Но он тебя принял. Я же вижу. Не каждый день он к себе новых людей подпускает. А тебя — подпустил. Значит, что-то в тебе есть. — Что? — спросил я. — Не знаю. — Иван пожал плечами. — Может, то, что тебе не всё равно. А он это ценит. Мы замолчали. За стеклом театральной двери мелькнула тень. Я напрягся — нет, показалось. — Ты извини, — сказал Иван, не глядя на меня, — я сначала подумал: что за херня? Откуда Конкин? Вы же на съёмках ругались. Я помню. — Ругались, — подтвердил я. — Это было… сложно. — А теперь? — А теперь — ещё сложнее. Иван усмехнулся. Докурил, затушил окурок в пепельнице. — Ладно, — сказал он. — Разобрались. Ты свой. Он свой. Я свой. Все свои. Только… — он повернулся ко мне, посмотрел в упор, — ты его береги, ладно? Он, конечно, кремень. Но с трещинами. — Постараюсь, — сказал я. — Постарайся, — повторил Иван. Он завёл машину — прогреть двигатель. В салоне снова запахло бензином. Я смотрел на дверь театра, откуда должен был выйти В. С., и думал: «Что я здесь делаю?» Ответа всё ещё не было. Но теперь меня это почти не пугало. *** Прошло минут сорок. Может, больше. Я перестал следить за временем. Иван молчал, иногда поглядывал на часы, иногда — на дверь. Я сидел сзади, смотрел на свои руки, сжимал и разжимал пальцы. Потом дверь открылась. В. С. вышел — быстро, резко, будто его вышвырнули. Но нет, он сам шёл. Набычившись, сжав кулаки. Прошёл к машине, открыл заднюю дверь, рухнул рядом со мной на сиденье. — Поехали, — сказал он. — Как? — спросил Иван. — Нормально. — В смысле — нормально? — перехватил я. — Уволился? В. С. посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. — В творческий отпуск ушёл, — сказал он. — На год. Буду кино снимать. — И всё? — спросил я. — Без скандала? — Скандал был, — усмехнулся он. — Куда ж без него. Но шеф… — он замолчал, провёл рукой по лицу. — Шеф сказал: «Играй Гамлета. Хотя бы иногда. А так — делай что хочешь». — И ты согласился? — А у меня был выбор? — Он отвернулся к окну. — Всё, хорош разговоров. Поехали. Иван завёл машину. Мы отъехали от театра. Я смотрел на В. С. — на его сжатые челюсти, на то, как пальцы правой руки сжимают дверную ручку, на лёгкую дрожь, которую он не мог унять. Он держался. Но я видел — на пределе. — Вов, — сказал я тихо. — Что? — Ты молодец. Он не ответил. Иван вёл машину молча, не включал приёмник, не курил — только смотрел на дорогу и иногда бросал короткие взгляды в зеркало. На нас. Мы ехали к В. С. домой, на Малую Грузинскую. И я вдруг понял: обратной дороги нет. Я здесь. С ними. В этой машине, в этом городе, в этой жизни — чужой, непонятной, страшной. И отступать некуда. Я закрыл глаза. Прислонился головой к холодному стеклу. И подумал: «Главное — чтобы он не сломался сейчас. По пути. Когда выйдет из машины, поднимется в квартиру, останется один на один с мыслями и ломкой. Главное — чтобы он выдержал эту дорогу наверх». А дальше — будь что будет. *** Дверь квартиры на восьмом этаже нам открыла пожилая женщина в простом, но весьма элегантном платье. Она не спрашивала, кто, наверное увидела нас в глазок или привыкла, что сюда постоянно кто-то приходит. — Мам, привет, — В. С. быстро клюнул её в щеку и, не разуваясь, прошёл в дом. — Володя, где ты был? Я так волновалась! — всплеснула она руками. — Я приболел, мам, — донеслось из глубины квартиры. — У Севы отлежался. — У Севы что, телефон отключили? Ты позвонить не мог? Ответа не последовало. Нина Максимовна — так её звали, мне подсказал Иван шёпотом, — вздохнула и обернулась к нам. — Ваня, это ты? — она отступила, пропуская нас в прихожую. — Кто это с тобой? — Здрасьте, тëть Нин. Это Володя Конкин, мы в кино все втроём снимались. — Здравствуйте, очень рад познакомиться, — я протянул женщине руку. — Нина Максимовна, очень приятно. Коллегам и друзьям Володи я всегда рада. Ну, заходите, я вам чаю сделаю… Ах, Ваня, ты что, в тапочках?! После короткого обмена любезностями и истории про тапочки, в которой Ване, конечно, пришлось приврать, мы разулись — Бортнику выдали новые тапочки, — и прошли на кухню. Мне не очень хотелось чая, хотя с утра я ещё ничего не ел, — мне хотелось найти В. С. и убедиться, что с ним всё в порядке, потому что тишина в комнатах была неестественной: ни шагов, ни шороха одежды, ни скрипа мебели. Нина Максимовна приняла мою нервозность за стеснительность. — Володя, вы будьте как дома, не смущайтесь. У нас тут все как дома, мой Володя часто гостей приводит, я привыкла. — Ему сегодня не очень хорошо, — осторожно сказал я, обменявшись с Иваном быстрым взглядом. — Я немного волнуюсь. — Так может Анатолию Павловичу позвонить? — предложила она. — Он сделает укол витаминов. Я замер. Посмотрел на Ивана — тот сидел напротив и просто молча смотрел на меня, но в его глазах читалось «конечно, она не знает, а ты как думал?» Витамины, значит. — Извините, — я встал из-за стола, куда едва уселся. — Я пойду посмотрю, как он. В. С. я нашёл в маленькой комнате, явно принадлежавшей ему. На стене висела гитара, стол был завален бумагами с набросками песен. Сам хозяин комнаты лежал ничком на кровати, закрыв голову руками. Тумбочка рядом с кроватью была раскрыта нараспашку. Искал. И не нашёл. — Вова, — я сел рядом, тронул его за плечо. Он не отреагировал, не вздрогнул, не повернулся, только глубоко и как-то с усилием вздохнул. Я понимал, что задавать вопросы в духе «ты как?», «тебе плохо?» сейчас верх глупости, потому что и так было очевидно, что ему очень плохо, и что он — никак. Поэтому я малодушно сделал вид, что с ним ничего не происходит, и сказал: — Ты говорил, сценарий будем писать. Для «Зеленого фургона». Покажешь свои наработки? В. С. перевернулся на спину, уставился в потолок. Потом посмотрел на меня, но взгляд был такой, будто он смотрит в пустоту. — Не будет никакого фильма. Я сдохну. Он произнёс это так спокойно, безразлично даже, что у меня внутри всё обмерло. Но я продолжил гнуть свою линию: — У тебя на столе бардак. Может, если я там поищу, то найду и сценарий? — Ищи, — он отвернулся к окну. Но через секунду вскочил и уже стоял у стола, роясь в бумагах. — Это всё дрянь, — он скомкал несколько бумаг, отбросил в сторону. — Это тоже… Вот, это почитай, правда, оно ещё не дописано. — Он всучил мне пару смятых листов, сильно перечеркнутых и многократно переписанных. Текст в них шёл во всех направлениях. — Вот из этого, может, песня получится. Я получил ещё лист. — А сценарий? — Сценарий? — он завис. — Какой сценарий? Тут в дверях появился Иван. — Володь, я поеду… — О, Ваня!.. А ты когда пришёл? Я растерянно посмотрел на Бортника. Он кивнул мне: отойдëм на два слова. — Вот что, — сказал он шёпотом, когда мы ушли через две комнаты в гостиную. — Я не знаю, зачем ты здесь. Не знаю, какие между вами отношения. Но вижу, что тебе не всё равно. Поэтому усвой, пожалуйста, с первого раза: дальше ему будет становиться только хуже. И нравится тебе это или нет, но всё кончится вызовом сюда Федотова — это его врач, — и уколом. Потому что когда он «болеет», помочь может только Федотов. — Он же убивает его, — сдавленно выдохнул я. — Он спасает его, — покачал головой Иван. — А убивает Володя себя сам, уже очень давно. Ты в этом ему, конечно, не помогай. Но и помешать не сможешь. Никто не сможет. Все уже пытались. Тут из комнаты послышался грохот, звон стекла, мат. Мы ринулись обратно. С кухни уже выбежала Нина Максимовна. Мы застали В. С. в его комнате, вышагивающим взад-вперед по осколкам стекла из серванта. Он заламывал руки: то обнимал себя, то хватался за голову. — Володя, ты что это, шкаф разбил? — всплеснула руками его мама. — Ты поранился? — Нет, мам, все хорошо, — сказал он резко, едва разжимая челюсти. — Я случайно. Слишком сильно закрыл. Я куплю тебе новый. — Куплю! — она покачала головой. — Тебе плохо опять? Что ты мечешься? Что у тебя болит? — Всё болит! — рявкнул он, не переставая ходить из угла в угол. Потом растолкал нас, собравшихся в дверном проёме, и стал вышагивать по длинному коридору. — Я позвоню Анатолию… — начала она. Но В. С. остановился как вкопанный и посмотрел на мать бешеным взглядом: — Нет! — Почему нет, тебе же нехорошо… — Я потерплю. Тут его взгляд — сумасшедший, стеклянный, — упëрся в меня и на какую-то долю секунды стал осмысленным. — Мы будем писать сценарий. — Он снова прошёл через нас, столпившихся уже в коридоре, как ледокол. Вернулся к себе в комнату, к пострадавшему серванту и достал оттуда папку. — Вот он. Я нашёл. — Ох… пойду за веником, — Нина Максимовна ушла обратно на кухню. — Федотов, — шепнул мне на ухо Иван, держа меня за локоть, и это прозвучало как приговор. Да, очень соблазнительно было позвать человека, который вколол бы, что надо, и все мучения В. С. тут же прекратились бы. Он снова стал бы собой: живым, злым, весёлым, с душой нараспашку… На несколько часов, пока не накроет снова. Я посмотрел на зажатые в пальцах листы и разобрал несколько строф: «Виденья все теснее, Страшат величиной: То с нею я — то с нею, Смешно, иначе — ной! Не сплю — здоровье бычее, Витаю там и тут, Смеюсь до неприличия И жду — сейчас войдут…» Я сжал кулаки. — Он справится. Иван тяжело вздохнул, даже обречëнно как-то. — Ты не знаешь, на что подписался. Ты его не знаешь. — Я хочу узнать, — твердо сказал я и зашëл к В. С. в комнату. *** К вечеру В. С. стало так плохо, что я уже готов был сам звонить Федотову с тем, чтобы просить дать наркотик. Я с большим трудом уговорил его принять «Седуксен», про который говорил Сева, но, хоть после него он перестал метаться из угла в угол, самого главного успокоительное сделать не могло. — Горю, понимаешь? — выл он, сидя в кресле и безуспешно пытаясь сосредоточиться на том, как я зачитываю ему наброски его сценария. Речь его от успокоительного стала невнятной, будто он был изрядно пьян. — Изнутри горю. Вот тут, — он бил себя в грудь, туда, где сердце. — Как ты справился в декабре? — спрашивал я. — Мне Сева говорил, что тебе удалось… — Да, справился, — тянул он издевательски, прикрыв глаза и улыбаясь. — Два наркомана под одной крышей… Чем же мы там могли заниматься? Конечно, справились оба… Воцарилась тишина. Практически, минута молчания. — Ты спал с ним? — спросил я первое, что пришло в голову, потому что не хотел верить очевидному. Мой вопрос развеселил его. Он даже выпрямился, подался вперёд. — А если да — то что? Ревнуешь? — с вызовом бросил он. — Ревную, — просто ответил я. Думать, что он спит помимо меня как минимум с двумя женщинами было не так неприятно, как представлять его с каким-то мужиком… Как там его? Майкл Миш?.. В. С. перестал улыбаться. Очень серьёзно и неожиданно трезво посмотрел на меня. — Володя, кончай дурить. Это не смешно. — Это совершенно не смешно, — подтвердил я. — Я бросил дома жену, детей. Запрыгнул в первый попавшийся самолёт до Москвы — потому что Сева сказал, что ты почти при смерти и зовëшь меня, — а теперь сижу здесь, читаю тебе вслух и делаю вид, что тебя не ломает от нехватки яда в крови. Тебе просто немного нездоровится. Он смотрел на меня прямо, будто и не было у него никакой ломки. — Жалеешь? — почти выплюнул он. — Буду жалеть, если всё бестолку, — признался я. — Тогда проваливай! — он вскочил, вырвал у меня из рук свои бумажки, швырнул их через комнату и показал мне на дверь. — Вон! — Ладно. — Я спокойно поднялся, одернул свитер. — Я приду завтра. — Мне похуй. Морозный январский вечер встретил меня темнотой московского двора, лаем невидимой мне собаки и скрипом качелей на детской площадке. Я закутался поглубже в пальто, сел на эти качели, чтобы не выли так протяжно и жалостливо, и стал ждать. Кто его знает, где этот Федотов живёт и работает, но то, что он появится здесь через какое-то время, я был уверен. Интуиция не подвела — хотя я так надеялся на обратное, — и через полчаса появилась машина, из которой вышел человек в очках, в чёрном пальто поверх белого халата и с небольшим чемоданчиком в руках. Я не стал его останавливать. Я подождал несколько минут и пошёл обратно, на лестничную клетку восьмого этажа первого подъезда. *** Я поднялся пешком — лифт не вызывал доверия, да и нужно было время, чтобы собраться с мыслями. У двери квартиры я остановился. Потёр замёрзшие ладони. Сделал глубокий вдох. И тут дверь открылась сама. На пороге стоял человек в чёрном пальто поверх белого халата. Очки, саквояж, спокойное, чуть усталое лицо. Он посмотрел на меня без удивления — будто знал, что я здесь стою и жду. — Вы, наверное, Анатолий Павлович, — сказал я. — Да, — он прикрыл за собой дверь. — А вы… Володя? Конкин? Он о вас говорил. Что вы, наверное, далеко не ушли. — Для вас я Владимир Алексеевич, — набычился я. — Я хочу с вами поговорить. Федотов посмотрел на меня поверх очков — внимательно, оценивающе. Потом обвел взглядом лестничную клетку. — Давайте у меня в машине. Иначе о нашей беседе завтра будет знать вся Москва. Мы спустились во двор, устроились в его «Москвиче». Внутри было также холодно, как и снаружи. — Что вы ему вкололи? — потребовал я, едва мы уселись на передние сиденья. — Вы думаете, я убиваю его, — сказал Федотов, поворачиваясь когда мне. Без предисловий, просто констатируя факт. — Я прав? — Да, — сказал я. — Я так думаю. — А дал ему «Омнопон». — сказал он. — Это опоидный анельгетик, он содержит морфин. Возможно, вы не знаете, но у Володи ревмокардит. Сердце в рубцах. Любая нагрузка — стресс, концерт, даже просто сильное волнение — может его убить. Вы знаете, что такое ломка? — Уже познакомился сегодня, — сказал я. Федотов усмехнулся, давая понять, что видел я только цветочки. — Ломка — это когда организм кричит: «Я умру, если не получу дозу». И он не врёт. Сердце не выдерживает, сосуды рвутся, давление — за двести. Молодые, здоровые мужики умирают в судорогах за три дня. А у него — сердце больное. И уже была клиническая смерть. Второй попытки вернуться с того света не будет, это я вам как врач-реаниматолог говорю. Я молчал. Смотрел на его саквояж — кожаный, потёртый, с медной пряжкой. Внутри — жизнь и смерть одновременно. — Я не даю ему то, что он хочет, — продолжал Федотов. — Я даю ему ровно столько, чтобы он не умер. Чтобы сердце не остановилось. Чтобы он мог встать, взять гитару, спеть. Это не кайф. Это — кислород для утопающего. — А если перетерпеть? — спросил я. — Организм же может восстановиться? — Может, — неожиданно согласился Федотов. — У того, кто только подсел. А у него — нет. Он слишком давно на этом. Обратной дороги нет, Владимир Алексеевич. Можно только замедлить спуск. — Значит, вы предлагаете ему просто… дожить? — голос у меня сел. — С иглой? До конца? — Я предлагаю ему жить, — жёстко исправил Федотов. — Пока может. Петь. Играть в театре. Сниматься в кино. Любить. Быть Высоцким. А не лежать пластом в палате под капельницей, когда сердце останавливается каждые пять минут. Вы этого хотите? Чтобы он мучился? Чтобы его последние дни были адом? — Я хочу, чтобы он сам выбрал, — сказал я. — Не вы. Не я. Не кто-то другой. Он. Федотов усмехнулся — горько, без превосходства. — Он уже выбрал, — сказал он. — Много лет назад. Когда в первый раз взял шприц. Всё остальное — мы просто сопровождаем его в этом пути. — Вы ошибаетесь, — сказал я. — Он не выбрал. Он пошёл лёгким путём. Спустился по лестнице — ступенька за ступенькой. Сначала выпивка, потом запой, потом «лекарство от запоя». Он не рухнул в эту яму. Он сошёл в неё сам. Значит, может и подняться. Если захочет. Федотов смотрел на меня долго. В свете тусклой лампы салона автомобиля его лицо казалось старым не по годам. — Вы верите в чудеса? — спросил он. — В первую очередь я верю в него, — сказал я. — В человека, который не сдался, когда умер. Который вернулся — и пишет стихи, сценарии, поëт песни. Который сейчас лежит там, в комнате, и борется с собой каждую секунду. Федотов молчал. Потом покачал головой — не то осуждающе, не то с сожалением. — Вы не понимаете, — сказал он. — Володя одарён природой физически. Он крепкий, несмотря ни на что. Другой на его месте давно бы умер. А он — держится. Но это не значит, что он может бросить. Его организм уже не перестроится. Это как… как требовать от разбитой вазы, чтобы она стала целой. — Вазу можно склеить, — сказал я. — Трещины останутся. Но она будет целой. — А если осколки потерялись? Если их уже не собрать? — Тогда я буду стоять рядом и держать эти осколки, — сказал я. — Чтобы они не рассыпались окончательно. Федотов посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом устало вздохнул. — Вы наивны, Владимир Алексеевич, — сказал он. — И это ваше право. Но не давите на него. Не просите бросить. Он и так борется изо всех сил. У него не стёрлись такие понятия, как совесть, честность, стремление быть хорошим человеком. Он не типичный наркоман, поверьте. Я таких редко встречаю. И он уже пытался — много раз. Каждый раз — срыв. Каждый раз — слёзы, обещания, молитвы. А потом — снова игла. Не надо ему говорить «ты сможешь». Он знает, что не сможет. И это знание убивает его быстрее, чем любая доза. Я молчал. В горле стоял ком. — А вы ему говорите? — спросил я наконец. — Что он сможет? Или вы ему говорите: «Володя, ты обречён, давай просто продлим агонию»? — Я говорю ему: «Живи сегодня, Володя. Пой. Играй. Не думай о завтра». — Федотов поправил очки. — И это единственное, что я могу ему дать. Он повернул ключ в замке зажигания, намекая, что разговор окончен. — Извините, мне пора. Я сорвался с дежурства… — Анатолий Павлович, — сказал я. — Мы все смертны. Живым отсюда ещё никто не выбирался. И я знаю, что он умрёт. Может, завтра. Может, через год. Может, через десять лет. Но пусть он сам решит — от чего: от иглы в вене или оттого, что выбрал жить без неё и не справился. Это его право. Не ваше. Не моё. Только его. Федотов долго смотрел на меня. Потом выдохнул — и в этом выдохе мне почудилось что-то похожее на уважение. — Вы сильный человек, Владимир Алексеевич, — сказал он. — Сильнее, чем я думал. Но сила тут не поможет. Только время. И чудо. А в чудеса я не верю. — А я верю, — сказал я и вышел, хлопнув дверью. *** Прежде, чем зайти в квартиру, я несколько долгих минут стоял на лестничной клетке, собираясь с мыслями. Разговор с Федотовым не только обнажил самую суть проблемы — медицинскую, решить которую в одиночку было не под силу ни мне, ни В. С., ни даже самому Федотову, — а ещё и её подводную часть, этическую. Легко было сказать «пусть сам выберет» и «я верю в чудо». Правда же была такова, что будущее одного человека держалось буквально на острие иглы… И это была не сказка про Кащея. Это была грязная, пахнущая больницей реальность: яма, путь наверх из которой был неимоверно тяжёлым. И чем яснее вырисовывались контуры ямы, тем острее вставал вопрос: зачем я здесь? Что я мог дать ему, почти обречëнному, чем помочь? И чем эта сломанная чужая жизнь была лучше и привлекательнее моей собственной? Высоцкий пил. Я пил тоже. Не запоями, но чтобы забыться. Снять стресс. Но водка не лечила пустоту внутри, она её замораживала. А, оттаяв, та начинала свербеть ещё сильнее. Высоцкий крутил романы с разными женщинами. Я тоже пробовал. На съёмках «Места…» завёл интрижку с Наташей Даниловой. Красивая, весёлая, без обязательств. Думал, отпустит. Не отпустило. Потому что я искал не её. Я искал — себя. Настоящего. А она хотела Шарапова, Корчагина… Извольского, Суслова, Оленина. Или просто «звезду». Меня в её глазах не было. Как не было в глазах Аллы последние года три. Жена смотрит на меня и видит мужа, отца, кормильца — роль. Которую я играю уже столько лет, что забыл, где сцена, а где жизнь. Высоцкий уходил в театр, в песни, в сцену — с головой, до потери пульса. Я тоже пробовал — уйти в работу. Снимался в одном фильме за другим, ездил на творческие вечера, встречался со зрителями. Улыбался, шутил, рассказывал байки. Жал руки кому-то из партии. Получал очередные значки от школьников в красных галстуках. А ночью лежал в гостиничном номере и смотрел в потолок. И чувствовал: всё это — не моё. Или не совсем моё. Или совсем не моё. Я играл роль «Володи Конкина — известного актёра» лучше, чем любую другую роль в кино. И зрители аплодировали. А мне хотелось выть. Высоцкий был окружён друзьями, которые готовы были за него в огонь и в воду. Я думал, у меня тоже есть друзья. Но когда я позвонил им, сказав, что у меня всё плохо, что я запутался, устал, что не знаю, как быть дальше — они посоветовали «отдохнуть» и «не принимать близко к сердцу». Никто не приехал. Никто не сказал: «Держись, я рядом». Никто не бросил свои дела, не сел в машину, не помчался через полгорода в тапочках. А потом я увидел Ивана Бортника. В тапочках. Мокрых от снега. Потому что Высоцкий позвонил и сказал: «Бросай всё, срочно приезжай». И он бросил. И приехал. И даже не спросил зачем. Потому что знал: раз Высоцкий зовёт — значит, надо. И я вдруг понял, что у меня к Высоцкому. Нет, конечно не любовь. О какой любви можно говорить, если и говорить-то о ней незаконно. Зависть. Не таланту, не славе, не голосу. А этому — умению собирать вокруг себя живых людей, для которых ты не роль, не маска, не функция. А ты. Просто ты. Со всеми твоими проблемами, срывами, иглой, матом и грязью. И они не бегут прочь. Они стоят рядом. Я никогда так не умел. Я всегда был «правильным». Удобным. Тем, кто не доставляет хлопот. И в этой правильности, в этой удобности — я потерял себя. Я стал тем, чем меня слепили. А он остался тем, кем его вылепила жизнь — кривым, шершавым, неудобным, но настоящим. Хотелось причаститься к этой его грубой, негнущейся под общественным мнением и политическим строем жиле. Почувствовать пульсирующую в ней жизнь, зарядиться его бешеной энергией — и гореть вместе. А если не вместе, то хотя бы рядом. И может тогда очнуться и зажить по-настоящему. *** В прихожей было тихо. Только телевизор гудел где-то в глубине комнат — негромко, почти неслышно. Я снял пальто, повесил на вешалку. Прошёл в коридор. Нина Максимовна сидела на кухне за столом, подперев голову рукой. Увидела меня — кивнула, не вставая. — Он у себя, — сказала она тихо. — Ему уже лучше. Володя, я постелила вам на диване в гостиной… Ложитесь, в гостиницу уже поздно. Я поблагодарил и прошёл к нему. В. С. сидел в кресле полулежа, откинув голову на спинку. Глаза закрыты, руки расслабленно лежат на коленях. Дышал ровно, глубоко — так дышат, когда боль наконец отступает. Когда тело перестаёт требовать, кричать, рваться на части. На столике рядом — пустой шприц. Не «Седуксен». Другой. Я сел на диван напротив. Не включал свет. Сидел в полутьме, смотрел на него — на бледное лицо, на слипшиеся от пота волосы, на руки, иссечённые следами уколов. Он не спал — я понял это по лёгкому движению век, по тому, как чуть дрогнули пальцы. — Вернулся, Икона? — спросил он, не открывая глаз. — Вернулся. — Я просил не возвращаться. — А я не послушал. Он открыл глаза. Посмотрел на меня — долго, пристально. В этом взгляде уже не было той дикой, животной муки, что терзала его час назад. Только усталость. — С Федотовым говорил? — спросил он. — Говорил. — О чём? — О тебе. О том, как тебе лучше. Умереть сразу или чуть позже. Он криво усмехнулся. — И кто победил? — Никто. — Я пожал плечами. — Каждый остался при своём мнении. — А ты? — Он чуть приподнял голову, посмотрел на меня внимательнее. — Ты при каком мнении? — Что ты сам должен решить. Как и когда. Что никто за тебя этого не сделает. Ни я. Ни Федотов. Ни Марина. Никто. В. С. смотрел на меня долго. Потом откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. — Ты наивный, Конкин, — сказал он тихо. — Как ребёнок. Думаешь, если захотеть — всё получится. А если нет — значит, не захотел по-настоящему. — Нет, — сказал я. — Я думаю, что ты уже борешься. Каждый день. Каждый час. Даже сейчас. Даже когда вколол себе эту дрянь — ты борешься. Потому что мог бы вколоть больше. Мог бы не останавливаться. Но ты остановился. Он открыл глаза. Посмотрел на меня — с удивлением, кажется. — Откуда ты знаешь? — Оттуда, что я наблюдал за тобой. — Я подвинулся ближе, на край дивана. — Ты сегодня придумал сцену для «Фургона». Хорошую, яркую. Ты сказал, что уходишь из театра — потому, что хочешь делать своё кино. Ты держался всю дорогу в машине, хотя тебя трясло. Ты принял «Седуксен», хотя он не дал того, что тебе нужно. Когда твоя мама в первый раз предложила позвать Федотова, ты отказался. Ты делаешь два шага вперёд — и один назад. Но не наоборот. Это главное. В. С. молчал. Смотрел на свои руки — на синие вены, на следы от уколов. — А если я не смогу? — спросил он тихо. — Если я буду топтаться на месте, пока не сдохну? Если я никогда не выйду наверх? Меня ведь Марина раньше держала, даже не зная об этом. Страх держал, что она узнает — и уйдёт. Знаешь, я в декабре действительно бросил. Ненадолго, но всё же. Ко мне Марина приехала, и я преодолел себя. Она держала, всегда. Моя отважная, сильная женщина… А теперь… — Теперь мы будем рядом, — сказал я. — Я и все твои друзья, готовые за тебя идти в огонь и в воду в одних тапочках. Мы будем держать тебя за руку. Даже когда ты будешь падать. Даже когда ты будешь колоться. Даже когда ты будешь орать на нас матом и выгонять вон. Они будут рядом. Я буду рядом. Потому что ты человек, который устал. Которому больно. Который хочет жить, но не знает как. Я не обещаю, что смогу быть для тебя опорой, как Марина. Даже наоборот, я прошу тебя не ждать от меня такой самоотверженности, потому что у меня уже есть обязательства перед женой и детьми — я не могу и не хочу их предавать, они этого не заслужили. Но если ты поймешь, что моя компания может остановить тебя от непоправимого — позови. Я постараюсь помочь. Он долго смотрел на меня. Потом протянул руку — медленно, неуверенно. Я взял её. Сжал пальцы. Холодные, всё ещё дрожащие, но уже не так сильно. — Я понимаю… Спасибо. Я кивнул. Мы помолчали, разглядывая наши переплетеные руки. — Припоминаю, что провёл у Севы несколько дней… — Нахмурился В. С. — Кажется, я там натворил делов, а? — Ничего такого, что нельзя было бы выбросить в помойку, — дёрнул я плечом. — Ох, бля, — его перекосило от отвращения к самому себе. — Всю хату ему зафаршмачил, да?.. Ты мне напомни завтра утром, что я Севе должен. И Ване. Был же Ваня ещё, я помню. Надо будет отблагодарить их как-то. — Завтра утром? Так что, мне оставаться? — нахмурился я. Стоило уже привыкнуть к его перепадам настроения, к тому же, что они были вполне объяснимы, но обида ещё щипала нос. Он пересел ко мне на диван, стиснул меня в неожиданно сильных объятиях и поцеловал так, что у меня дыхание спëрло. — Ну, на недельку, — пророкотал он мне в ухо, пока его пальцы лезли под свитер, нащупывая голые бока. — Мы с тобой к Вайнерам сходим, — поцелуй в шею, — потом на «Кинопанораму», — нежный укус за ухом, — а потом мой день рождения отметим, — рука полезла к ширинке. — Вова… — выдохнул я, оборачиваясь на дверь. — Это уже две недельки… Тело уже вовсю реагировало на его прикосновения. — Т-ш-ш… — его ладонь скользнула по моей шее, пальцы зарылись в волосы. — Не шуми. Мама уже ложится. Он потянул меня за собой — с дивана на кровать. Я не сопротивлялся. Даже не пытался. Его рубашка полетела на пол. Мой свитер — туда же. Ремень звякнул пряжкой о ножку кровати. Всё быстро, в полутьме, без слов — только дыхание, только руки, которые помнили, искали, находили. — Володя, — шептал он, покрывая поцелуями мою шею, ключицы, грудь. — Я ни с кем не был, только с тобой. Прости меня за эти глупые намëки… Я покрывался мурашками — от его голоса, слов, рук, губ. Меня трясло от понимания, как сильно я его хочу и что это взаимно. Пальцы дрожали, когда я расстёгивал его брюки, когда стягивал с него остатки одежды, когда проводил ладонями по его бёдрам — худым, горячим, живым. — С ума меня сводишь, — выдохнул он мне в губы. — Икона хренова. Я не ответил. Не мог. Всё, на что я был способен — это целовать его. Глубоко, жадно, лаская языком, кусая губы, позволяя вжимать себя в кровать. — Я сверху, — сказал он. Не спросил — сказал. — Да. Он повернул меня на бок, пристроился сверху и сзади — одной рукой придерживая за бедро, другой нашаривая что-то на тумбочке. Я слышал его дыхание — частое, тяжелое, но уже не то паническое, что было вечером. Другое. Горячее. — Не шевелись, — велел он. Я замер. Чувствовал, как его пальцы, скользкие от крема, касаются меня — уверенно, по-хозяйски. Внутри всё сжалось в предвкушении. — Боишься? — спросил он, наклоняясь к моему уху. — Нет, — выдохнул я. — Врёшь. — Немного. Он усмехнулся. Поцеловал в плечо. И вошёл — медленно, одним плавным движением. Я закусил губу, вцепился в подушку. Не застонал — стиснул зубы, чтобы не выдать себя. — Тише, — прошептал он. — Слышу. Я расслабился — насколько мог. Он двигался плавно, глубоко, без спешки. Рука скользнула мне на грудь, пальцы нащупали сосок, сжали. Я выгнулся — невольно, не контролируя себя. — Хорошо? — спросил он. — Да, — прохрипел я. — Ещё. Он ускорился. Каждый толчок отдавался во всём теле — от позвоночника до кончиков пальцев. Я чувствовал его всего — сзади, внутри, над собой. Горячего, живого, почти здорового. — Руку дай, — попросил он. Он переплёл наши пальцы — поверх моего бедра, там, где держал. Сжал. Я сжал в ответ. — Не отпускай, — сказал я. — Не отпущу. Он кончил первым — протяжно, с хриплым, сдавленным выдохом сквозь зубы, уткнувшись лицом мне в затылок. Замер на секунду, тяжело дыша. Потом его рука скользнула ниже, сжала меня — несколько движений, в такт его пульсации внутри. — Давай, — шепнул он. — Со мной. Я кончил — в его ладонь, в темноту. Всё поплыло перед глазами. Я закрыл их, проваливаясь в пустоту, теряя себя в нём. Мы лежали так — сплетённые, мокрые, тяжело дышащие. Он поцеловал меня в плечо, отстранился, лёг на спину. Я повернулся к нему, положил голову на грудь — туда, где сердце стучало ровно, спокойно. — Спи, — сказал он. — Завтра будем работать. — Над чем? — спросил я, хотя уже знал ответ. — Сценарий писать. «Зелёный фургон». Я придумал новую сцену. Ты будешь записывать. Я усмехнулся. Закрыл глаза. — Договорились.