The red room

***

Красный свет в студии не просто горит — он дышит, пульсирует и сочится из каждого угла, превращая просторное помещение в утробу хищного и развратного зверя, и когда Чон Чонгук переступает порог первым, тяжёлый ботинок хрустит по рассыпанной упаковке от фотобумаги, а ноздри инспектора втягивают густой и химически-сладкий запах проявителя, смешанный с мускусным и тёплым ароматом дорогих свечей или, быть может, чьей-то кожи, пропитавшей само пространство насквозь. За спиной полицейского громыхают амуницией двое патрульных — молодые парни с выпученными от избытка адреналина глазами, которые явно ожидают увидеть здесь подпольный бордель или склад наркоты, но никак не это царство извращённой и безупречной эстетики, и Чонгук отрывисто бросает им через плечо приказ начинать опись, хотя сам на секунду залипает взглядом на то, что украшает стены. Кадры в строгих чёрных рамах висят повсюду, и от их содержимого у неподготовленного зрителя перехватывает дыхание гораздо раньше, чем он успевает осознать, что именно рассматривает. На одной фотографии женщина с длинной шеей запрокидывает голову назад, пока мужская рука сжимает её горло не в жесте насилия, а в жесте мучительного обладания, и кадык на тонкой шее напряжён так, что под кожей проступает каждая жилка, а зрачки модели закатываются в экстазе, размытом длинной выдержкой. Соседний снимок крупным планом показывает переплетение трёх тел на мятых шёлковых простынях, где невозможно разобрать, где заканчивается одна чужая рука и начинается другое бедро, и только серебряный браслет на запястье кого-то из участников поблёскивает в искусственном закатном свете, пробивающемся сквозь жалюзи. Ещё одна работа запечатлела мужской силуэт в профиль, скрытый полупрозрачной плёнкой, отчего композиция кажется не стоп-кадром, а украденным мгновением из чужой спальни, куда тебя не приглашали, но ты уже не можешь отвести взгляд. Чон чувствует, как под форменной курткой по спине скатывается капля пота — то ли от духоты помещения, то ли от того, что эти снимки действуют на него совершенно непрофессиональным образом. Он оставляет патрульных возиться с описью у входа, а сам шагает вглубь студии, где мрак сгущается в углах, словно жирная тушь, а единственным источником света остаётся пульсирующий алый фонарь над дверью в дальнюю комнату, откуда тянет сыростью и химией, и доносится едва слышное журчание воды, льющейся из незакрытого крана, и этот звук заставляет полицейского замедлить шаг, потому что интуиция орёт ему в затылок: сейчас что-то произойдёт, сейчас воздух станет плотным, сейчас. Именно в этот момент дверь тёмной комнаты распахивается, и из её влажного алого нутра выходит Ким Тэхён, и весь мир Чонгука схлопывается в одну ослепительную точку, отказываясь быть прежним. Фотограф появляется из мрака так, словно сам красный свет рожает его из своих недр — неторопливо, с ленивой грацией хищника, знающего, что добыча уже в западне. Он вытирает мокрые от химикатов руки о джинсы, звякая цепочкой на бедре; поправляет рукава чёрной сетки, которая проступает под укороченной футболкой с обрезанным краем, открывающей полоску плоского живота и узкую талию с выпирающими косточками таза. Капли воды поблёскивают на его коже в багровом полумраке, словно рубиновая крошка, рассыпанная по шёлку. Ким поднимает голову, отбрасывая со лба влажную прядь тёмных волос, и замирает, потому что видит перед собой не очередного клиента и не курьера с реквизитом, а призрака из бара, который преследует его ровно год, всплывая в памяти каждый чёртов раз, когда он остаётся один в этой самой студии, под этим самым алым светом, и пытается вытравить воспоминание о единственном вечере, когда всё внутри пело от правильности происходящего. Их взгляды встречаются с оглушительным звоном, который слышат только они сами, и папка с ордером и документами выскальзывает из ослабевших пальцев инспектора, с влажным шлепком падая на бетонный пол и разлетаясь белыми листами по грязным разводам от проявителя, и этот звук кажется единственной реальной вещью в наступившей ватной тишине, где даже вода в кране, кажется, перестаёт капать, чтобы не мешать моменту. Тэхён бледнеет так, что даже красный свет не может скрыть, как кровь отливает от его красивого лица. Фотограф выдыхает одними губами, но в мёртвой тишине студии этот шёпот звучит громче сирены: «…Чонгук?». И в этом единственном слове плещется столько всего: год тоски, год надежды, год бессильной ярости на дурацкую случайность и ещё вопрос, главный вопрос, который он не решается произнести вслух: «Ты помнишь? Ты тоже помнишь? Ты хоть раз искал меня так же, как искал тебя я?». Чон выдыхает ответное «…Тэхён?», и его голос садится до хрипоты, словно он только что пробежал марафон, хотя на самом деле его тело наливается свинцовой неподвижностью, а в груди разгорается пожар, который не имеет ничего общего с профессиональным долгом, зато имеет всё общее с тем проклятым вечером, когда он позволил себе на четыре часа стать просто парнем в баре, а не копом, не сыном, не братом, не винтиком системы. Патрульные у входа переглядываются в недоумении, один из них даже приоткрывает рот, чтобы что-то спросить, но Чонгук приходит в себя резко, словно от удара током, и рявкает через плечо голосом, не терпящим возражений, хотя в нём всё дрожит и плавится: «Вы двое — на улицу, живо, ждите в машине, это приказ». Парни, почувствовав неладное, но не смея перечить старшему по званию, пятятся к выходу и исчезают за дверью, оставляя после себя только звон колокольчика над входом и тишину, которая наваливается на плечи тяжёлым одеялом. Они остаются одни, и теперь в студии слышно только то, как предательски капает вода из незакрытого крана в тёмной комнате, отбивая ритм, похожий на пульс загнанного сердца, и как где-то в углу тихо жужжит вентилятор, и как они оба дышат — слишком громко, слишком часто, слишком близко друг к другу, хотя между ними всё ещё метры пространства, залитого красным светом, который теперь кажется не эстетикой, а соучастником и сводником, что подсвечивает каждую деталь их напряжённых тел и ждёт развязки. Чонгук первым шагает в тёмную комнату, и Ким заходит следом, плотно прикрывая за собой дверь, отсекая остатки внешнего мира вместе с патрульными, машиной и всем Сеульским полицейским департаментом. Красный свет здесь гуще и насыщеннее, он словно живой — обволакивает стены с развешанными на прищепках мокрыми отпечатками, путается в проводах от сушилки, играет бликами на поверхности ванночек с проявителем и закрепителем, и в этом свете лицо фотографа кажется высеченным из тёмного мёда. Инспектор поворачивается к Тэхёну и несколько секунд просто смотрит, забыв обо всех протоколах и должностных инструкциях, потому что сейчас перед ним стоит не подозреваемый, не фигурант дела, не скандальный художник, а человек, которого он искал целый год в каждом закоулке этого чёртова города. — Так значит, ты — тот самый фотограф, на которого мне выписали ордер, — произносит наконец Чон, и голос его звучит глухо, словно пробивается сквозь толщу воды. Он скользит взглядом по шее человека напротив, опускается на укороченную футболку, на которой принт двух рук на груди. Выглядит так, будто кто-то, вымазав руки в краски, подошёл к нему со спины, обнял, и оставил следы. Фотограф усмехается и прислоняется плечом к дверному косяку, скрещивая руки на груди, и сетка на его торсе натягивается, впиваясь в кожу, а мокрая прядь волос падает на глаза, и он даже не пытается её убрать. — А ты, значит, тот самый коп, который должен положить конец моему развратному искусству, — отвечает Тэхён, и в его голосе проскальзывает знакомая дерзкая нотка, та самая, от которой у Чонгука год назад перехватило дыхание в баре. — Забавно вышло, не находишь? Я искал тебя в том баре несколько недель подряд, а ты, оказывается, искал меня по своим полицейским каналам. Романтика, блять, уровня корейской дорамы. Полицейский трёт переносицу, чувствуя, как накатывает усталость от всего сразу: от этого дурацкого совпадения, от года пустых поисков, от того, что Ким стоит сейчас в метре от него в этой чёртовой сетке и пахнет проявителем, и это самый пьянящий запах в его жизни. — Я приходил в тот бар каждый вечер целый месяц, — говорит Чонгук. — Спрашивал у барменов, описывал тебя официантам. Никто ничего не знал. Ты просто исчез, и у меня не было ни фамилии, ни номера, ни единой зацепки, кроме имени и воспоминания о том, как ты смеялся над моими тупыми шутками. Фотограф отлипает от косяка и делает шаг вперёд, и теперь между ними остаётся какое-то неприличное расстояние, на котором уже можно чувствовать тепло чужого тела и слышать, как сбивается дыхание. — Я улетел в Пусан на следующий день после нашей встречи, — произносит Ким, и его голос становится тише, интимнее, словно он рассказывает секрет, который носил в себе слишком долго. — Контракт, съёмки, всё такое. Я думал, что найду тебя, когда вернусь. Пришёл в бар через месяц, а там пусто. Оставил свой номер на салфетке у бармена, просил передать тебе, если появишься. Видимо, уборщица выбросила или бармен забыл. А может, вселенная решила, что так надо. Чонгук хмыкает и качает головой, и в этом жесте смешиваются горечь и облегчение одновременно. — Я искал тебя по всему Сеулу с одним только именем, Тэхён, — говорит инспектор, и его пальцы сжимаются в кулаки, словно он всё ещё зол на себя за ту беспомощность. — Вбивал в поисковики, просматривал соцсети, всматривался в лица прохожих. С одним именем в десятимиллионном городе это как искать иголку в стоге сена, который к тому же горит. Ким смотрит на него долгим взглядом, и в его глазах под красным светом лампы плещется что-то опасное и обнажённое, что-то, что он, кажется, тоже прятал целый год за бравадой, за искусством, за этими блядскими фотографиями, на которых он позволял смотреть на себя, но не позволял касаться. — Целый год, Чонгук, — произносит фотограф, и его голос взлетает до звенящей ноты, в которой больше нет места играм и провокациям. — Целый год я время от времени сидел в этой самой комнате под этим самым красным светом и представлял, как ты появляешься. Как открываешь дверь того бара, смотришь на меня и узнаёшь. Я прокручивал этот момент в голове сотни раз, репетировал слова, как чёртов подросток перед первым свиданием. Потому что я отказывался верить, что тот вечер был для тебя просто флиртом. Если бы я поверил, я бы сломался. Полицейский срывается с места и в два шага преодолевает оставшееся расстояние, хватая Кима за плечи, и его пальцы впиваются в сетку, в кожу под ней, в тёплую и влажную от испарений плоть, и он выдыхает прямо в лицо фотографу, обдавая его горячим дыханием. — Я думал о тебе каждый чёртов день, — рычит Чон, и его голос ломается на полуслове, превращаясь в хриплый и отчаянный шёпот. — Каждый божий день. Видел твоё лицо во всех делах, которые вёл. Искал твой силуэт в толпе, в метро, в супермаркетах. Просыпался ночью в холодном поту, потому что мне снилось, что я снова в том баре, а тебя нет. И я снова и снова переживал тот момент, когда мой телефон завибрировал, и я выбежал, даже не оглянувшись. Тэхён поднимает руку и проводит кончиками пальцев по скуле инспектора, и это ощущается лучше и ярче всего, что Чон Чонгук когда-либо испытывал за всю свою жизнь. — Ну вот ты и нашёл меня, — говорит Ким, и его голос снижается до опасного и интимного мурлыканья, от которого у работника органов перехватывает дыхание и твердеет в паху. — Нашёл в своей форме, с ордером в руках и с двумя придурками за дверью. И что теперь будешь делать, инспектор? Арестуешь? Наденешь наручники на эти запястья, которые мечтал сжимать целый год? Или наконец сделаешь то, о чём мы оба думали каждый вечер перед сном? Чон сглатывает, и его кадык дёргается под тканью рубашки и галстука, который сейчас кажется ему удавкой. — Ты не понимаешь, Тэхён, — хрипит полицейский, но его руки сжимают талию фотографа, и он не делает ни малейшей попытки отстраниться. — Я обязан следовать протоколу. Я обязан изъять эти фотографии. Я обязан доложить начальству. Если я сейчас сделаю то, чего хочу всем своим существом, я поставлю под удар всю свою карьеру. Ким наклоняет голову к плечу, и мокрая прядь скользит по его скуле, а губы растягиваются в медленной и опасной улыбке. — А если ты этого не сделаешь, — произносит фотограф, и его голос сочится вызовом и предвкушением, — я закричу так громко, что твои патрульные подумают, будто ты меня домогаешься. И твоя блестящая карьера накроется медным тазом быстрее, чем ты успеешь произнести слово «протокол». Я молчу про твои руки на моей талии, ибо технически ты домогаешься меня одним своим взглядом последние десять минут, и я могу доказать это в суде. Чонгук усмехается, но горько. Фотограф ведь прав. — Ты блефуешь, Ким Тэхён, — говорит инспектор, пробуя сочетание имени и фамилии на вкус, а его пальцы сжимают талию с такой силой, что ячейки ткани впиваются в кожу. — Проверь, — выдыхает Ким ему в губы, и в этом слове звенит такой чистый и незамутнённый голод, что у полицейского окончательно сносит крышу.

flashback

Год назад в баре «Полуночный лис» пахло виски, ванильными свечами и кожей старых диванов. Чонгук сидел за угловым столиком, цедил второй стакан и размышлял, зачем вообще сюда пришёл, когда дверь распахнулась и внутрь ввалился он — растрёпанный, в расстёгнутой шёлковой рубашке и с таким лицом, будто только что сбежал с самых скучных похорон в своей жизни. Незнакомец оглядел зал, зацепился взглядом за Чона и решительно направился к его столику, плюхаясь на диван без малейшего приглашения. — У меня был отвратительный день, я умираю от жажды, а бармен протирает стакан и даже не глянул в мою сторону. Украду глоток? Обещаю не кусаться и быть благодарным. Чонгук моргнул, потом молча подвинул стакан. — Тэхён. Я не маньяк и не мошенник. Просто очень устал и хочу выпить с кем-то, кто не будет грузить меня разговорами о работе и ипотеке. — Чонгук. Работа — дерьмо, ипотеки нет. — Отлично. А кем работаешь, Чон Чонгук? — Коп. — Серьёзно? — Тэхён поперхнулся виски и закашлялся, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Блять, я только что пил из стакана полицейского. Моя мама мной бы гордилась. — А ты? — Фотограф. Снимаю всякое. Иногда такое, за что твои коллеги могли бы меня и повязать. — Уже заинтригован. — Это я умею. Тэхён улыбнулся широко, дерзко, обнажая ровные зубы, и Чонгук почувствовал, как внутри что-то щёлкает и переворачивается, и он ещё не понимает, что именно, но уже знает: этот вечер не будет похож ни на один другой. — Слушай, а ты всегда такой мрачный или это у тебя лицо такое по жизни? — спросил новый знакомый, подпирая щёку ладонью. — Это выражение лица «я только что с двенадцатичасовой смены, и мой напарник — идиот». — О, напарник-идиот — это святое. У меня есть ассистент, который однажды перепутал проявитель с закрепителем и угробил мне всю серию. Я его не уволил только потому, что он красиво извинялся. — Как? — На коленях и с открытым ртом, — усмехнулся Тэхён. — Шучу. Принёс мне рамён в три часа ночи прямо в студию. Я слаб на лапшу и красивые жесты. Чонгук хмыкнул и сделал глоток. — А ты, значит, падкий на внимание. — Я падкий на искренность. Это разные вещи. Внимание можно купить, а искренность — хрен найдёшь. — И часто находишь? — Почти никогда. Но сегодня, кажется, мне повезло. Тэхён посмотрел на него долгим взглядом, в его глазах под тусклым светом бара плясали чёртики, и Чонгук почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и опасное, что-то, от чего хочется одновременно сбежать и остаться здесь навсегда. — Ты всегда такой прямолинейный? — Только когда вижу то, что хочу. А я хочу тебя, Чонгук. С той самой секунды, как вошёл сюда. — И не боишься, что я тебя арестую за домогательство к сотруднику полиции? — А ты хочешь меня арестовать? — Нет. — Вот и славно. Их колени соприкоснулись под столом, и никто не отдёрнул ногу. Чонгук чувствовал тепло чужого бедра и понимал, что пропадает, летит в какую-то пропасть, из которой уже не выберется. — Знаешь, что я думаю? — Тэхён наклонился ближе, и его голос стал ниже. — Что? — Если ты не поцелуешь меня в ближайшие пять минут, я сделаю это сам. И поверь, я умею целоваться так, что ты забудешь, как дышать. — Самоуверенно. — Проверь. Чонгук сглотнул. — Ты невыносим. — Я великолепен. Это разные вещи. Ну так что, инспектор? Арестуешь или поцелуешь? Однако они так и не поцеловались в тот вечер — вместо этого заболтались до хрипоты, до боли в щеках от смеха, до ощущения, что знают друг друга вечность, хотя прошло всего несколько часов. Тэхён рассказывал, как однажды снимал обнажённую натуру в заброшенной психбольнице и они с моделью так увлеклись, что не заметили, как стемнело, а потом три часа блуждали по коридорам с фонариком, пугаясь собственных теней и смеясь до слёз, и Чонгук хохотал в голос, представляя эту картину, и ловил себя на мысли, что хочет увидеть те снимки, хочет увидеть всё, что выходит из-под рук этого странного и невероятного человека. Чон в ответ рассказал, как однажды по глупости арестовал голого мужика, который выбежал из общественной бани за вором, укравшим его одежду, и как они вдвоём — голый потерпевший и смущённый коп — ловили воришку по вечерним улицам. И тогда уже Тэхён хохотал, запрокидывая голову, и его смех был таким заразительным и свободным, что Чонгук почувствовал, как внутри что-то оттаивает, что-то, что он сам в себе давно похоронил под протоколами, отчётами и вечной усталостью. Они говорили о дурацких страхах — Тэхён до чёртиков боялся бабочек, и Чонгук не мог перестать смеяться, представляя этого дерзкого и уверенного в себе парня, визжащего от капустницы, а Ким в ответ узнал, что полицейский панически боится стоматологов и однажды сбежал из кресла прямо с зажатой в зубах салфеткой, и они оба ржали так, что на них начали оборачиваться редкие посетители. Где-то между третьим и четвёртым стаканом Тэхён вдруг стал серьёзным и сказал: «Знаешь, я ведь почти ни с кем так не говорю. Обычно я играю роль дерзкого, уверенного, неуязвимого. А с тобой могу просто быть собой. Это пугает и пьянит одновременно». Чонгук посмотрел на него долгим взглядом и ответил: «Я тоже. Я тоже ни с кем так не говорил. Никогда», — и в этот момент между ними повисло что-то такое плотное и настоящее, что не требовало ни поцелуев, ни прикосновений, чтобы быть самым интимным, что случалось с каждым из них за очень долгое время. А потом зазвонил телефон, и Чонгук встрепенулся. — Брат, — бросил он, хватая трубку, и лицо его изменилось за секунду. — Что? Мама в больнице? Сейчас буду. Он вскочил, панически распихивая по карманам телефон и банковскую карту. — Мне надо идти. Я вернусь. Час, максимум два. Жди здесь. — Конечно. Езжай. Чонгук вылетел из бара, даже не оглянувшись. Никто из них не подумал о том, что стоило сразу же обменяться номерами телефонов или соцсетями, а на крайний случай спросить фамилии друг друга. Тэхён просидел за столиком до закрытия. И ещё полчаса после. Потом бармен сказал: «Парень, он не вернётся», — и Ким вышел в холодную ночь, чувствуя, как внутри что-то обрывается и падает в пустоту. Чонгук вернулся к утру. Вывеска, конечно же, не горела, дверь была заперта, а за тем самым столиком, как и в целом в заведении, уже никого не было. Полицейский инспектор стоял и смотрел на дверь, и понимал, что потерял что-то чертовски важное, даже не успев выяснить хоть какие-нибудь данные о новом знакомом. Они потеряли друг друга не навсегда, но на год. На целый год. На целый грёбаный год.

the end of the flashback

Чонгук больше не думает и не анализирует, потому что та часть мозга, которая отвечала за логику, самосохранение и следование протоколам, отключается с тихим и жалобным щелчком, и он подаётся вперёд, вжимая фотографа в дверь тёмной комнаты, и накрывает его губы своими в жёстком, голодном и отчаянном поцелуе, в который он вкладывает весь год тоски, все четыре часа того единственного вечера в баре и каждую секунду бессильной ярости на самого себя. Губы Кима солоноватые и горячие, невероятно горячие, и он отвечает сразу же, без секунды промедления, словно только и ждал этого момента весь последний год, и его чуть влажные от химикатов пальцы вцепляются в лацканы кожаной куртки полицейского, притягивая его ещё ближе, ещё плотнее, ещё жарче. — Год, — выдыхает Тэхён в губы Чонгуку, когда они отрываются друг от друга ровно настолько, чтобы глотнуть воздуха. — Целый год я представлял, какие твои руки на ощупь. И теперь ты здесь, в этой своей куртке, с этим своим галстуком, и я собираюсь сорвать с тебя всё это к чёртовой матери. Его пальцы уже тянут вниз молнию кожаной куртки инспектора, и звук расходящихся зубцов кажется в тишине тёмной комнаты оглушительно громким и почти неприличным, и фотограф на секунду отстраняется, окидывая Чона насмешливым и оценивающим взглядом. — Погоди, — произносит Ким, и его брови ползут вверх, а в голосе прорезается та самая дерзкая и подкалывающая интонация, от которой у полицейского кровь закипает в жилах. — Ты что, явился ко мне с обыском в кожаной куртке и джинсовой рубашке? А где твоя форма, инспектор? Где фуражка, где значок на груди, где все эти детали, в которых ты должен выглядеть как строгий блюститель закона, а не как модель для обложки какого-нибудь мужского журнала? Чонгук хмыкает и дёргает плечом, позволяя куртке окончательно сползти вниз, и та падает на пол с глухим стуком, поднимая в воздух микроскопическую пыль, которая тут же окрашивается в багровый цвет под красной лампой. — Я был не на дежурстве, — отвечает полицейский, и его голос звучит ниже обычного, с той самой хрипотцой, которая выдаёт его возбуждение с головой. — Уже собирался домой, когда начальник позвонил и сказал, что срочный ордер, некому ехать, надо выручить отдел. Я даже переодеться не успел, просто схватил папку и поехал. Так что можешь считать, что тебе повезло. — Мне повезло? — Тэхён фыркает и снова наматывает чёрный галстук на кулак, притягивая Чона к себе так близко, что их носы почти соприкасаются. — Это тебе повезло, Чонгук. Потому что если бы ты заявился сюда в полном образе, с дубинкой и наручниками, я бы, наверное, кончил прямо на пороге, даже не дождавшись поцелуя. А так у нас есть хотя бы иллюзия приличий. — У тебя вообще есть хоть капля стыда? — выдыхает инспектор ему в губы, и его руки уже пробираются под укороченную футболку фотографа, касаясь горячей кожи живота. — Абсолютно нет, — отвечает Ким и впивается в его рот новым поцелуем, ещё более жадным и мокрым, с прикусыванием нижней губы и столкновением языков, а его пальцы уже расправляются с пуговицами джинсовой рубашки, расстёгивая одну за другой, обнажая разгорячённую кожу и напряжённые мышцы, и красный свет лампы скользит по телу полицейского, словно одобряя каждое их движение. — У меня есть один секрет, Чонгук, — шепчет Тэхён, запрокидывая голову назад и подставляя горло под поцелуи и укусы полицейского. — Секрет, который я хранил целый год. Берёг для тебя. Для этого самого момента. Чонгук прикусывает кожу на его шее, не сильно, но достаточно, чтобы фотограф всхлипнул и выгнулся в его руках, и инспектор шепчет прямо в этот свежий укус, обдавая его горячим дыханием. — И что же это за секрет, Ким Тэхён? Ким тянет его за галстук вниз, заставляя смотреть прямо в глаза, и в красном свете тёмной комнаты его зрачки расширены настолько, что радужка почти исчезает, оставляя только чёрную и бездонную пропасть желания. — Я не позволял никому касаться себя так, как позволяю тебе, — произносит фотограф, и его голос звучит низко и тягуче, словно липовый мёд, смешанный с пряным виски. — Не позволял никому видеть меня таким, каким видишь ты сейчас. Целый год я трахал свою руку, вспоминая твой голос и твои руки, и если ты сейчас остановишься, я тебя убью. Клянусь всеми своими фотографиями, я тебя просто убью и закопаю под этой студией. Полицейский усмехается и проводит ладонями по бокам фотографа, затянутым в сетку, спускаясь ниже, к поясу тёмных джинсов с массивным ремнём и лениво свисающими цепями. — Я не остановлюсь, — говорит Чонгук, и в его голосе нет ни тени сомнения, только чистая и обжигающая уверенность. — Даже если весь Сеульский полицейский департамент вломится в эту дверь прямо сейчас. Даже если твои фотографии начнут кричать и звать на помощь. Я ждал этого целый год, и теперь ты мой. Его пальцы расстёгивают пряжку ремня с тихим металлическим лязгом, который отдаётся эхом от стен тёмной комнаты, и Ким стонет, подаваясь бёдрами вперёд, навстречу прикосновениям, и этот стон тонет в новом поцелуе — глубоком, влажном и таком жадном, словно они оба пытаются наверстать всё упущенное время за один раз. — Тогда покажи мне, инспектор, — выдыхает Тэхён в губы Чона. — Покажи мне всё, о чём ты думал целый год. Каждую чёртову фантазию. Каждую деталь. Я хочу почувствовать их все. Вода в кране над ванночкой с проявителем всё ещё капает, отбивая ритм, который теперь идеально совпадает с ритмом их сердец и с ритмом движений их бёдер, касающихся друг о друга в поисках хоть какого-то трения, хоть какого-то облегчения этой сладкой и мучительной пытки, и красный свет продолжает пульсировать, словно третий участник этой сцены, жадно впитывая каждый стон, каждый всхлип, каждое движение… Чонгук рывком стаскивает с фотографа укороченную футболку, и та летит куда-то в угол, приземляясь на стопку чистой фотобумаги, а следом за ней отправляется и сетка, и Ким остаётся перед ним в одних только джинсах, звякающих цепями при каждом движении, и красный свет лампы жадно облизывает его обнажённый торс, каждую выпирающую косточку, каждую тень под рёбрами. Чонгук проводит ладонями по груди Тэхёна, задевая большими пальцами соски, фотограф выгибается навстречу, и его пальцы впиваются в плечи полицейского, оставляя на коже красные тонкие лунные серпы от ногтей. — На стол, — хрипит инспектор, и это не просьба, а приказ, от которого у Кима подкашиваются колени. — А ты любишь командовать, да? — усмехается фотограф, но уже пятится к рабочему столу, заваленному ванночками, пинцетами и рулонами плёнки. — Ты понятия не имеешь, что я люблю, Ким Тэхён. Тэхён садится на край стола, и пластиковые ванночки с проявителем отъезжают в сторону с влажным шорохом, а пинцет со звоном падает на пол, и никому нет до этого дела, потому что Чон уже стягивает с него джинсы вместе с боксерами, и фотограф остаётся полностью обнажённым, а его член — твёрдый, влажный на головке — прижимается к животу, а бёдра разъезжаются в стороны, приглашая и требуя одновременно. Полицейский на секунду зависает, просто глядя, и в его взгляде смешиваются голод, восхищение и что-то ещё — что-то нежное и обречённое, что он даже не пытается скрыть. — Ты охренеть какой красивый, — выдыхает Чонгук. — Заткнись и иди сюда, — отвечает Ким, притягивая его за галстук для нового поцелуя, пока свободной рукой шарит где-то сбоку, выдвигает ящик стола и достаёт оттуда квадратную упаковку презерватива и тюбик смазки. Чон перехватывает тюбик, выдавливает прозрачную и прохладную субстанцию на пальцы, растирает, согревая, и его взгляд встречается с потемневшими глазами фотографа. — Ты точно уверен? — Чонгук, если ты сейчас спросишь меня об этом ещё раз, я тебя ударю. Сильно. Кулаком в нос. Давай уже. Я ждал год, я больше не могу ждать ни секунды. Сегодня даже не ел ничего, как чувствовал. Первый палец входит медленно и осторожно, и Тэхён стонет, запрокидывая голову, и его ноги обхватывают бёдра полицейского, притягивая ближе, и Чон добавляет второй, двигаясь плавно, растягивая, чувствуя, как горячо и тесно внутри, и фотограф уже скулит, насаживаясь на его пальцы, и его член истекает смазкой на собственный живот, и вся эта картина под красным светом — лучшее, что инспектор видел в своей жизни. — Хватит, хватит растягивать, я не фарфоровый, — рычит Ким. — Входи уже. Чонгук расстёгивает свои брюки, высвобождает член — твёрдый, с набухшими венами и влажной головкой — и раскатывает презерватив, щедро смазывая сверху, пока фотограф смотрит на это голодными глазами и облизывает пересохшие губы. — Ну же, инспектор. Покажи, на что ты способен. Полицейский входит одним плавным и глубоким движением, и Ким вскрикивает, хватаясь за край стола, и его тело на секунду напрягается, привыкая, а потом расслабляется, принимая его полностью, до самого основания. Чон замирает, давая им обоим время прочувствовать этот момент — момент, когда год ожидания наконец-то заканчивается, и начинается что-то новое. — Двигайся, — выдыхает Тэхён. — Трахни меня уже. Чонгук начинает двигаться — сначала медленно, глубоко, и каждый толчок вырывает из горла фотографа новый стон, новый всхлип, новое ругательство, и стол под ними скрипит и елозит по полу, и ванночка с проявителем опасно накреняется, расплёскивая жидкость, но им плевать, потому что сейчас нет ничего важнее этого ритма, этого трения, этого жара, который нарастает в низу живота и грозит взорваться в любую секунду. Чон перехватывает бёдра Кима, меняя угол, и тот вскрикивает громче, выгибаясь дугой, а его пальцы сжимают край стола так, что костяшки белеют. Его член трётся о живот полицейского при каждом толчке, а с губ срывается бессвязный поток: — Глубже, Чонгук, блять, ещё! Полицейский наклоняется и впивается в его губы поцелуем, проглатывая стоны, и его собственный оргазм подкатывает к горлу горячей и неумолимой волной. Он чувствует, как Тэхён сжимается вокруг него, как его тело напрягается в последний раз, и фотограф кончает с громким и сорванным криком, пачкая собственный живот и грудь. Это зрелище выбивает из Чона последние остатки самообладания, и он изливается следом, утыкаясь лбом в плечо Кима и глухо рыча сквозь стиснутые зубы. Несколько секунд они просто дышат, не размыкая объятий, и красный свет лампы пульсирует в такт их сердцам, постепенно замедляющимся и успокаивающимся, и вода в кране всё ещё капает, но теперь этот звук кажется не отсчётом до катастрофы, а колыбельной. — Твою мать, — выдыхает Тэхён первым. — Это было… — Знаю, — перебивает Чонгук, всё ещё не поднимая головы. — Нет, ты не понимаешь. Я кончил так сильно, что, кажется, на несколько секунд ослеп. Полицейский смеётся хрипло и устало, и наконец выпрямляется, глядя на фотографа сверху вниз, пока тот лежит на столе, растрёпанный, раскрасневшийся, перепачканный в собственной сперме, но с такой счастливой и опустошённой улыбкой на губах, что у Чона щемит в груди. — В следующий раз, — говорит Ким, потягиваясь, как довольный кот, — я хочу, чтобы ты был в полицейской форме. В полном комплекте. Даже в форменных брюках, но с членом наружу. — Ужас, — цокает инспектор, и тут же вскидывает бровь. — В следующий раз? — А ты думал, я тебя теперь отпущу? После такого? Наивный Чонгук. Ты попал. Теперь ты мой. И твоя форма тоже моя! Полицейский качает головой, но улыбается, и эта улыбка — первая по-настоящему счастливая за весь этот долгий и поганый год. Они приводят себя в порядок молча, но в этой тишине нет неловкости — только странное и новое ощущение правильности происходящего, и когда Тэхён натягивает джинсы и поправляет сетку, Чонгук вдруг произносит: — Я забираю фотографии. Ким замирает. — Что? — Ордер, Тэхён. У меня ордер на изъятие. Если я вернусь с пустыми руками, начальник начнёт задавать вопросы. А я, знаешь ли, не горю желанием объяснять, почему я трахал подозреваемого на его рабочем месте вместо того, чтобы выполнять свою работу. Фотограф фыркает. — «Почему я трахал подозреваемого». Звучит как название для моего следующего арт-проекта. — Я серьёзно. — Ладно-ладно. Забирай. Всё равно у меня есть цифровые копии. И негативы. И ещё куча всего, что ты не найдёшь, даже если перевернёшь студию вверх дном. Чонгук вздыхает и начинает собирать разбросанные по полу листы ордера, а Ким смотрит на него, прислонившись к косяку, и в его глазах снова пляшут чёртики. — Слушай, инспектор. А что, если я предложу тебе сделку? — Какую? — Ты забираешь половину фотографий, говоришь начальству, что остальное не нашёл или уничтожено, а я взамен… Ну, скажем, становлюсь твоим личным консультантом по вопросам искусства. — Личным консультантом по вопросам искусства, — повторяет Чонгук скептически. — С проживанием у тебя дома. И с регулярными практическими занятиями. Очень, очень регулярными. Полицейский смотрит на него долгим взглядом, и уголок его губ дёргается в усмешке. — Ты хочешь ко мне переехать? Мы знакомы всего год и один потрясающий секс на столе. — Во-первых, не прибедняйся, секс был охрененный, вообще лучший, а не просто потрясающий. Во-вторых, мы потеряли год из-за дурацкой случайности. Я не собираюсь терять ещё хотя бы день. И в-третьих, у меня отличная коллекция винила и я умею готовить рамён. Настоящий, а не из пакетика. Чонгук смеётся, и этот смех звучит свободно и легко. Он качает головой, глядя на этого невозможного, дерзкого и совершенно невыносимого человека, который за один вечер год назад перевернул его жизнь с ног на голову, а теперь стоит перед ним в своей рыболовной сетке и предлагает переехать к нему домой. — Знаешь что, Ким Тэхён? — Что? — Торгуйся лучше. У тебя всё равно нет выбора. Я забираю три четверти фотографий, а ты переезжаешь ко мне и готовишь рамён каждый вечер. Фотограф улыбается. Широко, дерзко и абсолютно счастливо. — По рукам, инспектор. По рукам. Красный свет в студии продолжает пульсировать, но теперь он кажется не угрожающим, а уютным, почти домашним, и вода в кране наконец-то перестаёт капать, словно сама вселенная решила, что на сегодня хватит драм и пора дать этим двоим немного покоя. Когда Чонгук выходит из студии с коробкой изъятых фотографий под мышкой и новым контактом в телефоне, патрульные в машине переглядываются, но молчат, наученные горьким опытом не задавать лишних вопросов старшему по званию, особенно когда у него такой странный, хоть и счастливый взгляд. А Тэхён остаётся в студии, садится прямо на пол под красной лампой и набирает сообщение на новый, только что сохранённый номер: «Рамён буду готовить в фартуке. И больше ни в чём. Жди завтра, инспектор. Скидывай адрес. И надень форму. Пожалуйста. Это очень важно для моего творческого развития!». Ответ приходит через минуту: «Ты невыносим👹». И следом, через паузу: «Фартук выбираю я сам. Форма будет. Завтра в 20:00. Не опаздывай». Тэхён откидывает голову на стену и довольно жмурится под красным светом, чувствуя, как приятно ноет тело после всего, что случилось на этом столе, который теперь точно войдёт в историю как самый полезный предмет мебели в его студии. Он смотрит на телефон и думает о том, что вселенная, конечно, та ещё сука с фантазией: сначала забирает у тебя парня твоей мечты на целый год, а потом возвращает его с ордером, с патрульными и с таким взглядом, будто он сам не понимает, как оказался в этой комнате и почему до сих пор не арестовал тебя за разврат, а вместо этого разложил на рабочем столе и заставил орать так, что, наверное, слышно было в том самом баре на другом конце города, где вы когда-то не успели обменяться номерами. Ирония, мать её, в действии. Ким лениво прокручивает в голове планы на завтра: фартук, рамён, форма на Чонгуке, а дальше — как пойдёт. И судя по тому, как инспектор отвечал на сообщения с эмодзи чёртика и намёком на личный выбор текстиля, пойдёт всё очень и очень хорошо. Возможно, даже с наручниками в следующий раз. Или с портупеей. Или с допросом в спальне. Вариантов масса, а впереди — целая жизнь. Тэхён ухмыляется, набирает ещё одно сообщение и отправляет прежде, чем успевает передумать: «P.S. И подготовь наручники. Для творческого процесса». Ответ приходит через несколько секунд: «Иди домой, Ким Тэхён». И следом: «…Подготовлю». Фотограф смеётся в голос, и красный свет лампы одобрительно подмигивает ему, словно говоря: добро пожаловать в новую главу жизни.