The red room

***

ПОЛГОДА СПУСТЯ

Чон Чонгук возвращается домой в начале десятого вечера с единственным желанием — стянуть форму, залезть под горячую воду и забыть этот день как страшный сон. Смена выдалась та ещё: три выезда на место преступления; бесконечные допросы свидетелей, которые путались в показаниях хуже, чем он сам в бумагах; и отчёт, который начальник завернул дважды с формулировкой «переписать внятно, инспектор Чон, у вас не роман, а протокол». И вот наконец замученный полицейский проворачивает ключ в замке, толкает дверь плечом и уже с порога слышит странные звуки — не то квохтанье, не то сдавленное карканье, не то ругань шёпотом. Он замирает в коридоре, прислушиваясь. Звуки доносятся из кухни. Чонгук медленно стаскивает ботинки, вешает фуражку на крючок и идёт на шум, уже заранее готовясь новому фокусу фотографа, потому что за полгода совместной жизни с Ким Тэхёном он усвоил главное правило: готовиться нужно к чему угодно, и всё равно этого будет недостаточно. Однажды он вернулся домой и обнаружил фотографа в одном фартуке на голое тело, который сосредоточенно рисовал гуашью на стене. — Проект, вдохновлённый твоей формой, Чонгук, не мешай. В другой раз фотограф встретил его в противогазе, потому что Тэхён «экспериментировал с проявителем и случайно создал химическое оружие». Был случай, когда Ким решил, что их ванная комната недостаточно вдохновляющая, и разрисовал всю плитку перманентным маркером, изобразив абстрактную композицию под названием «Полицейский и его демоны», которую Чонгук потом неделю оттирал ацетоном, пока Тэхён стоял рядом и комментировал: «Ты уничтожаешь искусство, инспектор, но я тебя прощаю, потому что ты делаешь это очень сексуально. Ты вообще горячий, когда злишься». А однажды Чон вернулся со смены и обнаружил, что фотограф выкрасил их холодильник в чёрный цвет, потому что «белый — это скучно, Чонгук, белый — это цвет больниц и офисов, а чёрный — это цвет страсти, тайны и моей творческой души». Холодильник до сих пор чёрный, и на его дверце красуется наклейка с надписью «Здесь обитает искусство. Продукты на нижней полке». Так что карканье из кухни — это, в общем-то, ещё цветочки. Картина, открывающаяся инспектору сейчас, заслуживает отдельного места в учебниках по криминалистике как пример «неопознанной бытовой хрени». Тэхён стоит у стола в чёрном фартуке (том самом, что выбрал для него Чон) с белой надписью на груди «Собственность Сеульской полиции» и… В резиновых сапогах до колен, которые Чонгук вообще видит впервые в жизни. На голых плечах фотографа блестят капли воды — видимо, только что из душа; а мокрые волосы собраны в небрежный пучок, из которого во все стороны торчат короткие пряди, делая его похожим на взъерошенного воробья. В руках у Кима — кухонное полотенце, в которое завёрнуто нечто чёрное, взлохмаченное и отчаянно недовольное жизнью. Это нечто дёргается, пытается клюнуть Тэхёна в палец и издаёт звук, похожий на скрип несмазанной двери, ведущей в ад. На столе, рядом с рамёном, который уже успел остыть и покрыться плёнкой, лежат: ветеринарный паспорт, чек из круглосуточной ветклиники, упаковка одноразовых шприцов без игл, пузырёк с какой-то жидкостью и лист бумаги с коряво нарисованной схемой кормления. Чонгук прислоняется плечом к дверному косяку и складывает руки на груди. — Ким Тэхён. У меня к тебе один вопрос. Тэхён поднимает на него глаза — честные, широко распахнутые и наполненные таким энтузиазмом, что инспектору сразу становится страшно. — Только один? Странно. Обычно у тебя их минимум три, и все с подтекстом «ты нормальный вообще?». — Сегодня я экономлю силы. Поэтому один: какого хрена?! Фотограф сияет так, словно только и ждал этого вопроса. Он разворачивает полотенце, демонстрируя Чону взъерошенную ворону с перевязанным крылом, которая щурит один глаз, а на инспектора смотрит вторым — чёрным, блестящим и полным вселенского осуждения, мол «да, это твоё чучело меня похитило, по-мо-гиии». — Знакомься, Чонгук. Это Гертруда. Можно просто Труша. Она теперь живёт с нами. Инспектор медленно переводит взгляд с вороны на фотографа, потом обратно на ворону, потом на резиновые сапоги, потом снова на Тэхёна. — Она теперь с нами живёт, — повторяет он без выражения. Чувство, что он на миг сошёл с ума и пора звонить санитарам. — Да! Я её нашёл возле студии. На помойке. Она сидела под дождём, мокрая, несчастная, с подбитым крылом, и смотрела на меня так, словно я — последняя надежда в этом прогнившем мире. И я понял, что мы с ней родственные души. — Вы с ней родственные души… — снова вторит Чон. — Абсолютно. Мы обе чёрные, дерзкие и никому не даём себя в обиду! И ещё у неё взгляд как у меня, когда ты забываешь купить молоко. Ворона каркает — хрипло и утвердительно. — Вот видишь! — Тэхён торжествующе тычет пальцем в птицу. — Она согласна. Чонгук трёт переносицу. Это жест, который за полгода становится его фирменным ответом на любые проявления тэхёновской фантазии. — Тэхён. Это ворона. — Я в курсе. Я не идиот. Я, между прочим, уже свозил её в ветклинику. Вот чек, вот паспорт, вот назначения: обработка от паразитов, витамины, перевязка крыла раз в три дня, кормить с руки, потому что из миски она не берёт — у неё травма и она не доверяет посуде. — Она не доверяет посуде? — У всех свои тараканы, Чонгук. Ты, например, не доверяешь людям, которые говорят «буду через пять минут», а у Труши — посуда. Мы все немного травмированы… Таков путь самурая. Ворона снова каркает и пытается клюнуть Тэхёна в мочку уха. Ким ловко уворачивается, явно уже натренировавшись за вечер. — Кстати, — добавляет он, понижая голос до шёпота, — я решил, что Гертруда будет моей музой. Представляешь? Ворона как символ всего тёмного, непонятого и гениального. Я уже вижу серию фотографий: чёрные перья, красный свет, мои руки в кадре. И она. Величественная. Смотрит в объектив. Ты будешь в восторге! Чонгук отлипает от косяка, подходит к столу и устало опускается на стул. Ворона открывает второй глаз и провожает его подозрительным взглядом. — Тэхён. Я с двенадцатичасовой смены. У меня в голове три протокола допроса и один невменяемый начальник. Я хочу есть, мыться и спать. В любом порядке. А тут ты. В фартуке. В резиновых сапогах. Почему ты вообще в них?! И с вороной, которой успел дать имя. — Труша, — напоминает Ким. — Я её искупал, полностью в ванну залез, она сопротивлялась, потому я надел сапоги, решил, что так безопаснее. — С вороной по имени Труша, которая не доверяет посуде и будет жить с нами. — Именно. Ты всё верно понял. Я знал, что ты у меня сообразительный! Инспектор поднимает глаза на фотографа. Тот стоит, прижимая к груди завёрнутую в полотенце птицу, мокрый, взъерошенный, в дурацких сапогах и фартуке… Но счастливый. И в этот момент Чон понимает, что спорить бесполезно. Бесполезно и, честно говоря, не хочется. Потому что именно вот это — абсурдное, нелогичное, совершенно безумное и при том наполненное какой-то невероятной жизнью — и есть причина, по которой он полгода назад согласился на всё. На переезд. На фартук и наручники. На рисунки на стенах. На чёрный холодильник. И теперь, видимо, на ворону. — Ладно, — говорит он наконец. — Гертруда остаётся. Но у меня условия. Тэхён сияет и плюхается на соседний стул, пододвигая к Чонгуку поближе вместе с вороной. — Внимательно слушаю, инспектор. Диктуй. Я сегодня покладистый. — Первое: ворона не спит в нашей спальне. — Справедливо. У неё будет свой угол на кухне. — Второе: кормишь её ты. Я не хочу просыпаться от того, что меня клюют в лицо, потому что я забыл насыпать ей творог или что там едят вороны. — Они всеядные, но я беру на себя гастрономическую ответственность за Трушу. — Третье: если она поклюёт мои полицейские ботинки, ты покупаешь новые. Из своего гонорара за серию «Гертруда и красный свет». Ким смеётся, запрокидывая голову, и ворона недовольно каркает от тряски. — Договорились. Всё справедливо. Ты у меня такой разумный, когда уставший. Мне нравится. Чонгук вздыхает, стягивает с себя форменную рубашку и вешает её на спинку стула. Ворона провожает движение заинтересованным взглядом, и инспектор ловит себя на мысли, что теперь у него в доме три беды: мама (которая любит приезжать в гости), Гертруда и Ким Тэхён. И кто из них доставит больше хлопот — ещё большой вопрос. Ким пододвигает к нему упаковку с остывшим рамёном и улыбается — той самой улыбкой, от которой у Чона полтора года назад перехватило дыхание в баре «Полуночный лис» и до сих пор перехватывает каждый раз, когда фотограф делает что-то совершенно безумное и при этом абсолютно неотразимое. — Ешь, инспектор. Завтра у нас с тобой и Трушей большие планы. Я тут подумал: может, ей полицейскую фуражку примерим? Для фотосессии. Будет символ того, что даже закон бессилен перед искусством. Чонгук берёт палочки, зачерпывает лапшу и смотрит на Тэхёна долгим взглядом, в котором смешиваются усталость, нежность и смирение перед неизбежным. — Только попробуй надеть мою фуражку на ворону, Ким Тэхён. Я тебя прибью. Но сначала арестую. — О, — мурлычет фотограф, одной рукой покрепче прижимая к себе свёрток, а второй подпирая щёку, и глядит на него с откровенным предвкушением, — вот это уже интересно. А наручники будут? А допрос с пристрастием? А форма останется на тебе? Ворона каркает, словно ставит точку в этом разговоре, и Чонгук понимает, что его жизнь окончательно и бесповоротно превратилась в чей-то очень странный, очень смешной и очень счастливый сценарий. Но он, честно говоря, ни капли не жалеет.

***

Утро следующего дня начинается для Чон Чонгука с того, что кто-то настойчиво тычет его клювом в щёку. Инспектор, ещё не до конца проснувшийся и свято уверенный, что это Тэхён придумал какую-то новую игру с ролевым уклоном, отмахивается и бормочет в подушку: «Ким, отстань, у меня выходной, дай поспать хотя бы до восьми». В ответ раздаётся хриплое и требовательное «Каррр», после чего клюв тычет уже в ухо, гораздо настойчивее и совершенно не эротично. Чонгук резко открывает глаза и обнаруживает прямо перед своим носом Гертруду. Ворона сидит рядом с его подушкой, склонив голову набок, и смотрит на него с выражением глубочайшего презрения, словно это она тут хозяйка, а он — какой-то нерадивый гость, который посмел занять её законное место. Крыло у Труши всё ещё перевязано, но это не мешает ей выглядеть так, будто она только что провела инспекцию всего дома, нашла какие-то несоответствия стандартам и теперь лично явилась высказать претензии. Инспектор медленно поворачивает голову к другой половине кровати. Тэхёна там нет. Зато из кухни доносится грохот кастрюль, звук льющейся воды и голос Кима, который орёт нараспев какую-то дикую смесь из старинного кей-попа и оперной арии, причём текст явно сочиняет на ходу: «Гертруууууда, богиня пераааа, вернись на насеееест, я дам тебе сыыыыр!». Судя по тому, что ворона сидит на подушке и сверлит Чонгука взглядом, сыр она должна была получить давно, и теперь считает инспектора лично ответственным за это вопиющее безобразие. — Труша, — говорит Чон хриплым со сна голосом, — я тебе не сыр. Я вообще сплю. Иди к своему творческому папаше. Ворона каркает, переступает лапками по подушке, оставляя на белой простыне крошечные следы-вмятины, и демонстративно поворачивается к нему хвостом. Дипломатия провалилась. Инспектор вздыхает, садится и трёт лицо ладонями. На часах — семь двадцать три. Выходной. Он планировал проспать до десяти, потом лениво позавтракать, может быть, посмотреть какой-нибудь дурацкий фильм и никуда не торопиться. Но, кажется, планы меняются. Потому что теперь у него живёт ворона по имени Гертруда, которая будит его в несусветную рань, и фотограф, который орёт арии про сыр на всю квартиру. Он натягивает домашние штаны, футболку и бредёт на кухню, где застаёт картину, достойную отдельной выставки современного искусства под названием «Утренний хаос». Тэхён стоит у плиты всё в том же чёрном фартуке «Собственность Сеульской полиции» и в семейных трусах Чонгука с принтом маленьких наручников — подарок от Кима на месяц совместной жизни, который инспектор до сих пор не решился надеть сам, зато фотограф таскает их с гордостью и абсолютным отсутствием стыда. Его отросшие (к слову, очень сексуально) волосы, как и вчера, собраны в небрежный пучок-хвостик. Он помешивает что-то в кастрюле, одновременно пытаясь отодвинуть от тумбы Гертруду, которая каким-то образом успела переместиться с подушки на кухню быстрее Чонгука и теперь нагло пытается стащить с тарелки кусок омлета. — Труша, я сказал: омлет мой, тебе яйца варёные! У тебя диета, назначенная врачом, ты ворона-инвалид, а не чайка с помойки, веди себя прилично! — Тэхён замечает Чонгука в дверях и расплывается в улыбке. — О, доброе утро, инспектор! Как спалось? Тебя моя муза разбудила? — Твоя муза тыкала меня клювом в лицо и почти заняла мою подушку, — мрачно отвечает Чон, усаживаясь за стол и на автомате отодвигая от края солонку, к которой Труша уже тянется лапой. — Она тебя приняла! — радостно объявляет Ким, ставя перед ним тарелку с омлетом и рисом. — Вороны не тычут клювом в тех, кого считают врагами. Врагов они клюют сразу в глаз. А ты просто получил дружеский тычок. Это знак уважения. — Я запомню это на будущее. Когда она выклюет мне глаз, я буду знать, что до этого мы были в хороших отношениях. Фотограф фыркает, садится напротив и пододвигает к себе свою тарелку. Гертруда, потеряв надежду на омлет, перескакивает на спинку его стула и замирает там чёрным изваянием, сверкая глазами-бусинами. Со стороны это выглядит так, будто у Кима на плече сидит демон-фамильяр, что, если честно, довольно точно отражает их отношения с этой птицей. — Слушай, — говорит Чон, прожёвывая омлет, который, надо признать, получается у Тэхёна всё лучше с каждым месяцем, — а у нас есть какие-то планы на сегодня? Кроме того, чтобы не дать вороне сожрать мои ботинки? Ким открывает рот, чтобы ответить, но именно в этот момент раздаётся звонок в дверь. Длинный, настойчивый и очень знакомый — такой, каким звонит только один человек в мире. Чонгук замирает с палочками на полпути ко рту. Тэхён замирает с яйцом в руке, которое он как раз собирался дать Труше. Ворона замирает, потому что чувствует: сейчас начнётся что-то интересное. — Чонгук, — шёпотом произносит Ким, и его глаза становятся размером с суповые тарелки. — Это твоя мама. — Я знаю, — так же шёпотом отвечает инспектор. — Ты ей говорил вчера про ворону? — Нет. — Я ей говорил вчера про ворону? — Нет. — Отлично. Просто великолепно. Сейчас твоя мама зайдёт и увидит меня в твоих трусах с наручниками, в фартуке и с вороной на плече. Она решит, что её сын живёт с сумасшедшим. — Она уже так решила, когда ты в первый раз пришёл к нам на ужин и рассказал, что снимаешь обнажёнку в заброшенных психбольницах. — Тогда она решила, что я просто творческий. А теперь решит, что я творческий и опасный для общества! Звонок раздаётся снова, на этот раз с нетерпеливым дребезжанием. Чонгук встаёт, глубоко вздыхает, как перед задержанием особо буйного преступника, и идёт открывать дверь. Госпожа Чон — женщина невысокая, но обладающая такой внутренней силой, что при её появлении даже самые отбитые хулиганы в участке начинают здороваться первыми и уступать место. Она воспитала двоих сыновей одна, пережила больницу, пережила все выходки младшего и теперь, на пенсии, посвятила себя двум вещам: выращиванию орхидей и регулярным визитам к старшему сыну, чтобы убедиться, что он всё ещё жив и хотя бы иногда ест домашнюю еду. С Тэхёном она познакомилась три месяца назад, когда Чонгук наконец решился представить их друг другу, и, вопреки всем страхам инспектора, они спелись моментально. Ким очаровал её своими манерами, комплиментами её кимчи и искренним интересом к её орхидеям, а она — тем, что немедленно начала называть его «сыночком» и подкладывать ему добавку, приговаривая, что он «худой, как вешалка, и его надо кормить», ничего тот факт, что Тэхён вполне себе в отличной форме. Сегодня госпожа Чон врывается в квартиру с пакетами, из которых торчат контейнеры с едой, зелень и какая-то подозрительная банка, и с порога начинает: — Чонгук-а! Ты почему не звонишь матери третий день? Я мысленно трижды обзвонила все больницы, дважды — морги, и один раз даже на самом деле позвонила твоему начальнику, а этот бессердечный чурбан сказал мне: «Госпожа Чон, ваш сын жив, здоров и вчера съел мой обед, потому что забыл свой, не отвлекайте меня по пустякам». По пустякам! Я ему устрою пустяки, когда в следующий раз принесу тухлый кимчи в участок и положу ему в ящик стола! Кстати, о кимчи, я принесла вам суп из морской капусты, жареную свинину, рис, домашние пирожки с разными начинками и новую банку соевой пасты, потому что та, что я давала в прошлый раз, наверняка уже закончилась, а вы тут сидите голодные, потому что Тэхён-а готовит только рамён и омлеты, а ты вообще не готовишь, ты только задерживаешь преступников и забываешь звонить ма… Она осекается на полуслове. Её взгляд медленно, очень медленно перемещается в сторону кухни, где стоит Ким Тэхён в чёрном фартуке с надписью «Собственность Сеульской полиции», в семейных трусах Чонгука с принтом маленьких наручников и с чёрной взъерошенной вороной на плече. Ворона смотрит на госпожу Чон с выражением глубочайшего достоинства, словно это она тут хозяйка, а все остальные — гости, которых она не приглашала. Госпожа Чон моргает. Раз. Другой. Третий. Потом ставит пакеты на пол и произносит идеально ровным голосом: — Кажется, я ошиблась дверью и попала в цирк. И оказывается мой сын живёт не с фотографом, а с клоуном. Чонгук-а, это что за филиал зоопарка в твоей квартире? И почему на Тэхёне трусы с наручниками? Хотя нет, не отвечай. Я сначала сяду. Потому что если я не сяду, я упаду. Тэхён расплывается в самой лучезарной и одновременно виноватой улыбке, на которую только способен человек в его положении. — Мама! — восклицает он, делая шаг вперёд и чуть не врезаясь в Гертруду, которая решила резко перелететь с его плеча на холодильник, чтобы наблюдать за происходящим с безопасного расстояния. — Как я рад вас видеть! Вы прекрасно выглядите! Это новое платье? Вам очень идёт этот оттенок зелёного, он подчёркивает ваши глаза! Госпожа Чон переводит взгляд с Кима на ворону, с вороны на трусы с наручниками, с трусов обратно на Кима, потом на Чонгука, который стоит с лицом человека, морально готового к чему угодно, и обратно на ворону. — Тэхён-а, — произносит она медленно и очень спокойно, и это спокойствие пугает инспектора гораздо больше, чем если бы она начала кричать, — так всё же почему на тебе трусы с наручниками и фартук с надписью «Собственность полиции»? Что это за зверинец? И почему эта птица смотрит на меня так, будто я здесь лишняя? Тэхён открывает рот, закрывает, снова открывает и выдаёт: — Это… Творческий процесс? Гертруда каркает с холодильника, и в этом карканье Чонгуку слышится отчётливое: «Врёшь, папаша, врёшь и не краснеешь». Госпожа Чон проходит на кухню с видом генерала, который прибыл с инспекцией и уже понял, что вверенное ему подразделение полностью разложилось. Она садится за стол, складывает руки перед собой и обводит взглядом всё помещение: остывший рамён со вчерашнего вечера, который никто так и не убрал, ветеринарный паспорт на столе, миску с варёным яйцом для вороны, фартук, трусы, Тэхёна, Чонгука и саму Гертруду, которая по-прежнему сидит на холодильнике и сверкает глазами. — Я слушаю, — говорит она тоном, которым обычно начинают допросы в полицейских участках. — Подробно. По порядку. Кто эта птица, почему она живёт в вашем доме и почему мой сын выглядит так, будто не спал трое суток, хотя у него выходной? Чонгук и Тэхён переглядываются. Инспектор делает жест рукой, который означает: «Ты это начал, ты и рассказывай». Ким вздыхает, садится напротив госпожи Чон, поправляет фартук и начинает: — Это Гертруда. Можно просто Труша. Я нашёл её вчера возле студии на помойке под дождём. У неё было подбито крыло, она была мокрая, несчастная и смотрела на меня так, словно я — последняя надежда. И я не смог пройти мимо. Свозил в ветклинику, сделал все обработки, перевязку, купил витамины. Она ничем никого не заразит. И теперь она живёт у нас. Она моя муза. — Твоя муза, — повторяет госпожа Чон, и в её голосе звучит та самая интонация, с которой она обычно комментирует новости о том, что младший сын снова влип в какую-то историю. — Да! Я планирую серию фотографий с ней. Чёрные перья, красный свет, мои руки. Она будет символом тёмного и непонятого искусства. Это будет гениально, мама, вот увидите! Госпожа Чон переводит взгляд на сына. — Чонгук-а. Ты согласился на это? Инспектор пожимает плечами и отпивает глоток воды. — Мам, я живу с человеком, который однажды встретил меня в противогазе, потому что «создал химическое оружие из проявителя». Ворона — это ещё не самый странный его проект. К тому же она меня разбудила клювом в щёку, а не в глаз, что, как я узнал, является знаком высшего уважения у ворон. Так что, видимо, я ей нравлюсь. Госпожа Чон несколько секунд смотрит на сына молча, потом переводит взгляд на Тэхёна, который сидит с видом нашкодившего, но очень обаятельного щенка, потом на ворону, которая именно в этот момент решает перелететь с холодильника прямо на плечо Кима и уткнуться клювом ему в волосы, словно демонстрируя: «Этот человек — мой, и я никому его не отдам». И госпожа Чон… Смеётся. Смеётся так, как не смеялась уже очень давно — запрокидывая голову, хлопая себя по колену и вытирая выступившие слёзы. — Господи, — выдыхает она наконец. — Чонгук-а, я всю жизнь мечтала, чтобы ты нашёл кого-то, кто сделает твою жизнь… Интересной. Но я даже представить не могла, что «интересной» будет означать «с вороной-музой и в трусах с наручниками». Тэхён-а, ты чудо. Просто чудо. Дай я тебя обниму. Ким сияет, вскакивает со стула и позволяет себя обнять, пока Гертруда недовольно перелетает обратно на холодильник, явно не одобряя, что её человека трогает кто-то ещё. Госпожа Чон обнимает фотографа крепко, по-матерински, потом отстраняется, держит его за плечи и заглядывает в глаза. — Слушай меня внимательно, сыночек. Ворона — это хорошо. Ворона — это интересно. Но если я ещё раз увижу тебя в одних трусах — я куплю тебе нормальные домашние штаны. Понял? — Понял, мама, — кивает Тэхён с совершенно серьёзным лицом, хотя в глазах у него пляшут черти. — Но вы не представляете, как эти трусы вдохновляют меня на творчество. В них есть особая энергетика. Энергетика закона и порядка. — Чонгук-а, ты чего стоишь? — фыркает госпожа Чон, переключаясь на потомка. — Доставай контейнеры, я принесла вам нормальной еды, а то вы тут питаетесь одним рамёном и творческим вдохновением. И поставь чайник. И найди для… Труши какую-нибудь красивую миску. Если она муза, пусть ест из приличной посуды, а не из того, что стоит на полу. Следующие два часа проходят в каком-то сюрреалистическом, но удивительно тёплом хаосе. Госпожа Чон командует на кухне, разогревая принесённую еду и попутно давая Тэхёну советы по уходу за вороной, хотя сама никогда не держала птиц. Ким слушает её с таким вниманием, словно она — признанный эксперт-орнитолог, и даже записывает что-то в телефоне, кивая и поддакивая. Чонгук сидит за столом, пьёт чай и наблюдает за этой картиной с чувством глубокого, почти медитативного смирения. Гертруда, освоившись, решает, что госпожа Чон — достойный человек. Она перелетает с холодильника на спинку её стула и осторожно трогает клювом жемчужную серёжку в ухе. Госпожа Чон замирает, потом медленно поворачивает голову и встречается с ней взглядом. — Красивая, — говорит она вороне серьёзно. — Тоже нравится? Это мне сыновья на день рождения подарили. Чонгук выбирал. У него вкус есть, просто он его прячет. Труша склоняет голову набок и каркает — на этот раз мягко, почти ласково. Госпожа Чон улыбается и осторожно гладит её по голове кончиком пальца. — Хорошая птица. Умная. Я вижу. — Мама, — не выдерживает Чонгук, — ты сейчас серьёзно гладишь ворону, которую видишь первый раз в жизни, и говоришь ей комплименты? — Чонгук-а, эта ворона живёт с тобой и с Тэхёном. Она часть семьи. А к семье нужно относиться с уважением. — Госпожа Чон смотрит на него тем самым взглядом, который мгновенно заставляет его почувствовать себя пятилетним мальчиком, разбившим вазу. — И кстати, о семье. Когда вы уже поженитесь? Тэхён, который в этот момент пил чай, давится и заходится кашлем. Чонгук роняет палочки для еды. Гертруда каркает так, словно это самый смешной вопрос, который она слышала за всю свою воронью жизнь. — Мама! — возмущённо начинает инспектор, но госпожа Чон перебивает его взмахом руки. — Что «мама»? Я старая женщина, Чонгук-а. Я хочу понянчить внуков, пусть и из детского дома. Или хотя бы внучку-ворону, раз уж вы завели птицу вместо детей. Но свадьбу я всё равно хочу. Тэхён-а, ты как, согласен? Ким, всё ещё красный и кашляющий, поднимает на неё глаза и выдыхает: — Мама… Я… Ну… Это… Я не против… Но мы как-то не обсуждали… — Вот и обсудите. У вас теперь есть муза, свидетельница и, судя по её взгляду, главный критик. — Госпожа Чон кивает на Гертруду. — Труша, ты за свадьбу? Ворона каркает — громко, утвердительно и, кажется, даже с энтузиазмом. — Вот видите. Даже птица понимает, что тянуть нечего. Чонгук закрывает лицо ладонями. Тэхён, справившись с кашлем, начинает смеяться — сначала тихо, потом всё громче и громче, и через несколько секунд они уже хохочут втроём: госпожа Чон, Ким и даже, кажется, Гертруда, которая издаёт звук, очень похожий на скрипучий смех. А что? Ничего удивительного. Вороны — страсть какие умные птицы. Когда госпожа Чон наконец собирается уходить, уже под вечер, она останавливается в дверях и оглядывает их обоих: сына в домашней футболке и штанах, уставшего, но с мягкой улыбкой на лице, и Тэхёна, который так и не переоделся из фартука и дурацких трусов. На плече у Кима сидит Гертруда и смотрит на госпожу Чон с выражением почтительного уважения. — Чонгук-а, — говорит она напоследок, поправляя сумку на плече, — я рада, что ты нашёл его. Даже если он сумасшедший. Особенно если он сумасшедший. С нормальным ты бы умер со скуки. А так у тебя есть ворона, трусы с наручниками и человек, который готовит тебе рамён и смотрит на тебя так, словно ты — лучшее, что случалось в его жизни. Инспектор смотрит на Тэхёна. Тот стоит в дверном проёме, взъерошенный, в нелепом фартуке, с Трушей на плече, и улыбается ему той самой легендарной улыбкой. — Я тоже рад, мам, — говорит он тихо. Госпожа Чон кивает, целует сына в щёку, треплет Тэхёна по волосам, осторожно гладит Гертруду по голове и уходит, оставляя после себя запах домашней еды, ощущение тепла и странное, но очень приятное чувство, что всё именно так, как должно быть. Когда дверь закрывается, Ким поворачивается к Чонгуку и смотрит на него сияющими глазами. — Инспектор, у меня к тебе предложение. — Если ты сейчас встанешь на одно колено, Ким Тэхён, я тебя арестую. — Да погоди ты с коленом! — Тэхён смеётся. — Давай просто поужинаем. Мама принесла целый пир, Труша уже сыта и почти не пытается меня клюнуть, а у тебя выходной. Никаких протоколов, никаких задержаний. Просто ты, я и чёрная пернатая муза, которая считает нас своей собственностью. Чонгук смотрит на него и чувствует, как внутри разливается что-то тёплое и огромное, чему он даже не пытается придумать название. — Просто ужин, — повторяет он. — Просто ужин, — кивает Ким. — А потом я покажу тебе наброски. Труша позировала, пока ты спал. Получилось гениально, но нужен взгляд со стороны. Твой взгляд. Ты у меня главный критик, забыл? Гертруда каркает — на этот раз мягко, почти утвердительно. Чонгук обводит взглядом кухню, залитую вечерним светом, и думает о том, что полтора года назад он потерял этого человека в баре, а теперь они тут — с вороной, с маминым супом, с чёрным холодильником и целой жизнью впереди… И каким бы абсурдным ни был каждый новый день, он ни за что не променял бы его на самый спокойный и предсказуемый из всех возможных. Потому что предсказуемость — это для протоколов. А для счастья нужен хаос. Немного перьев. И кто-то в резиновых сапогах по колено, кто может выкрасть у дождя ворону, назвать её Гертрудой и заявить, что она — его муза. И если кто-то спросит, как Чон Чонгук дошёл до жизни такой, он просто улыбнётся и скажет: «Бар «Полуночный лис», год поисков, ордер, проявитель, красная лампа и рыболовная сетка. Дальше — как в тумане: одна на двоих квартира, одни на двоих трусы и одна на двоих ворона. Но я не жалуюсь. Я по-настоящему счастлив».