Вернись ко мне

Открыв свои васильковые глаза, Маринетт первым делом увидела белый цвет. Белый потолок. Ровный, холодный, без единого изъяна. Чужой. Он давил. Слишком чистый, слишком правильный — такой не мог принадлежать ни ей, ни кому-либо из её знакомых. Этот белый будто стирал всё остальное, оставляя только пустоту. Через мгновение в нос резко ударил запах спирта. И вместе с ним пришли воспоминания. Они не возвращались — они врывались. Резко, болезненно, без предупреждения. Крики. Разрушения. Выстрелы. Острая, жгучая боль, будто разрывающая тело изнутри. И глаза… испуганные, полные ужаса глаза Алекса. Маринетт судорожно вдохнула, но грудь тут же отозвалась тупой тяжестью. Воздуха не хватало. Всё внутри казалось чужим — словно её собственное тело больше не подчинялось ей. Она попыталась подняться. Ничего. Ни руки, ни ноги — будто окаменели. Слабость была такой, словно она пролежала здесь не день и не два… а вечность. — Сестра?.. — раздался сбоку голос. Знакомый. Дрожащий. Маринетт с усилием повернула голову. Даже это простое движение вызвало неприятную тянущую боль. Перед глазами на мгновение потемнело, но затем она различила распушённые синие волосы. Мария. Та замерла всего на секунду — а потом резко выбежала за дверь. — Извините! — её голос звучал громко, но в нём слышалась паника. — Моя сестра… Маринетт Куффен… она проснулась! Слова доносились до Маринетт как сквозь толщу воды. Всё вокруг было глухим, приглушённым. Палата постепенно проявлялась: светлые стены, капельница, тихо пищащие приборы, мерно отсчитывающие удары её сердца. Где-то в коридоре слышались шаги, приглушённые голоса. Больница жила своей жизнью — равнодушной, отстранённой. И в этой жизни она была лишь одной из многих. Вскоре в палату вошли врачи. Холодные руки, короткие вопросы, свет фонарика, бьющий прямо в глаза. Маринетт морщилась, но почти не могла сопротивляться. Она чувствовала себя не человеком — телом, которое проверяют, фиксируют, оценивают. Время растягивалось. За дверью Мария не находила себе места. Её руки дрожали, когда она набирала номер родителей. Слова путались, голос срывался. Потом — звонок Джулеке. Та просила сообщать сразу, при любых изменениях. Мария говорила быстро, сбивчиво, будто боялась остановиться. Будто если она замолчит — всё снова станет неправдой. Или кошмаром. Но сердце продолжало колотиться: она проснулась… она правда проснулась… После осмотра разрешили зайти только родственникам. Анарка и Джаггед пришли почти сразу. Их возмущение было громким, резким — слишком живым для стерильной тишины больницы. Анарка почти сорвалась на крик, Джаггед был не лучше. Правила их никогда не останавливали. Но здесь их остановили. Пеги и Мария. Мария осталась за дверью. Её тоже должны были пустить — но позже. По очереди. Сейчас в палате были только родители. Когда врачи вышли, в палату вошли Том и Сабин. Маринетт лежала неподвижно. Бледная, почти прозрачная на фоне белых простыней. Под глазами — тени, губы сухие, взгляд… потерянный. Сабин не выдержала первой. Со слезами на глазах она шагнула к кровати, но остановилась, вспомнив слова врачей. Руки дрогнули — ей так хотелось обнять дочь, прижать к себе, убедиться, что она жива. Том стоял рядом. Молча. Слишком много было в этом молчании. — Мам… — тихо произнесла Маринетт. Голос был хриплым, слабым, будто чужим. Она сглотнула. — Алекс… где он?.. Ответ прозвучал осторожно, но не стал легче от этого. Кома. И ещё — пуля. Маринетт закрыла глаза. Всего на секунду. Но за этой секундой скрывалась боль, которую невозможно было выразить словами. — Он… жив?.. — едва слышно спросила она. — Да, — мягко ответила Сабин. — Он жив. Это было единственное, за что можно было уцепиться. Маринетт медленно вдохнула, словно пытаясь удержаться за эту тонкую нить. — А… Лука?.. — следующий вопрос сорвался почти шёпотом. Короткая пауза. Слишком короткая, но слишком заметная. — Он ранен, — сказал врач. — Сейчас к нему нельзя. Ложь. Она повисла в воздухе, тяжёлая и невысказанная. Маринетт едва заметно кивнула. У неё не было сил сомневаться. Не было сил думать. Она не знала, что уже сорок три дня находилась между жизнью и смертью. Не знала, что за это время мир изменился. Что Луки больше нет. Что она… вдова. — У тебя что-нибудь болит? — тихо спросила Сабин. Маринетт чуть улыбнулась. Слабо. — Всё… — прошептала она. — Но… терпимо… Это была ложь. Болело не только тело. Том смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается. Перед ним была его дочь — и одновременно тень той, кем она была раньше. В памяти всплыл другой день. Другой крик. Тогда, после трагедии, они нашли её в больнице. Она кричала так, будто её душу рвали на части. Том до сих пор помнил этот звук. И её глаза. Пустые. Сломанные. Тогда рядом был Лука. Он держал её, говорил, что не уйдёт, что всегда будет рядом. Теперь его не было. Но сказать это сейчас — означало снова разрушить её. Когда родителей попросили выйти, Мария замерла у двери. Сердце билось так сильно, что, казалось, его слышно в коридоре. Она осторожно вошла. Маринетт выглядела хрупкой. Слишком хрупкой. Будто могла исчезнуть, если говорить слишком громко. Мария сделала шаг. Потом ещё один. Столько раз она приходила сюда, пока Маринетт лежала без сознания. Говорила с ней, сидела рядом, держала за руку. И вот теперь… — Я скучала, сестрёнка… — тихо сказала она. Голос дрогнул. Маринетт медленно повернула голову. В её взгляде появилось что-то живое. — Мария… — прошептала она. И это имя прозвучало так, что у Марии внутри всё сжалось. Она попыталась улыбнуться. — Прости… что не встретила тебя тогда… Слова казались жалкими. Ненужными. Но других не было. Внутри поднималась вина. Столько лет. Столько упущенного времени. Столько несказанного. Но она молчала. Не сказала ни о боли, ни об обиде, ни о том, как часто приходила сюда и просто сидела рядом. Не сказала, как боялась её потерять. — Ты… часто приходила?.. — тихо спросила Маринетт, будто угадав. Мария кивнула. — Да… — едва слышно. Маринетт закрыла глаза на мгновение. — Спасибо… — прошептала она. И этого оказалось достаточно, чтобы у Марии защипало в глазах. Она опустила взгляд, сжимая край простыни. Внутри всё кричало — о прошлом, о правде, о том, что Маринетт должна знать. Но она молчала. Потому что сейчас это было неважно. Сейчас важно было только одно. — Я здесь, — тихо сказала Мария. Маринетт чуть заметно кивнула. — Я знаю… — прошептала она. И в этой короткой фразе было больше, чем в любых признаниях. *** Неделю спустя Маринетт начала чувствовать себя лучше. Она даже начала ходить — всего пару шагов, но это уже был результат. Врачи удивлялись: Куффен выздоравливала слишком быстро. Сегодня ей наконец разрешили проведать сына. Алекс лежал с закрытыми глазами, его кожа была слишком бледной. Но он был жив — и это было самым главным. Если бы Маринетт сейчас не находилась в инвалидной коляске, она бы точно побежала к мальчику, чтобы убедиться, что он дышит, что он действительно здесь. Даже на фоне всего белого он казался бледным. — Алекс… — тихо, почти шёпотом произнесла Маринетт. Мария была рядом. Она положила руку ей на плечо, тихо поддерживая — словно без слов говоря: я рядом. Маринетт больше не могла сдерживаться — да и не хотела. Чего ей стесняться? На кровати лежит её сын, её ребёнок, частичка её сердца… и неизвестно, когда он откроет свои голубые глаза цвета моря. И откроет ли вообще. — Мама пришла… Скучал?.. — всё так же тихо сказала она, так тихо, что даже Мария едва услышала. — Прости, что не смогла тебя защитить… Я плохая мать… прости меня, пожалуйста… Маринетт поднесла маленькие ручки сына к губам и заплакала. Мария присела на корточки и начала говорить слова утешения. Уверяла, что всё будет хорошо, что Алекс проснётся, что снова будет ярко улыбаться, как лучик солнца, будет бегать, прыгать, радовать всех своей улыбкой. Она старалась улыбаться. Но её грустные зелёные глаза выдавали правду. Маринетт это видела. Она всегда умела отличать ложь. Мария тоже едва верила в свои слова — и это было понятно. Но всё равно старалась не показать этого. Успокоившись и вытерев слёзы, Маринетт задала вопрос, который давно её мучил: — А где палата Луки? — стараясь говорить ровно, спросила она. Мария не сразу ответила. Она думала — снова солгать? Врачи советовали не рассказывать о смерти мужа ради её же блага. Сама Мария ни разу не говорила что Лука жив прямо. Она лишь не отрицала слова врачей и родителей. Пауза затянулась. Слишком заметная. — Он вообще жив?.. — в этот раз Маринетт не смогла скрыть дрожь в голосе. Мария заметила это. Нет. Врать уже не получится. Дюпен-Чен слишком хорошо знала свою сестру. Маринетт всегда умела отличать ложь. То, что раньше она этого не замечала, можно было объяснить её состоянием. — Прости… — тихо сказала Мария. И этого было достаточно. Маринетт всё поняла. Луки больше нет. И в этот момент её мир рухнул. Как?.. Как это могло случиться? Он ведь обещал… обещал всегда быть рядом, никогда не бросать её… — Почему… — тихо начала Куффен. — Почему он умер?.. Чуть громче: — Почему он бросил меня?! Почти крик: — Почему он бросил нас?.. Голос снова стал тише: — Он ведь обещал… Лучше бы тогда я умерла… Почему я вообще выжила?.. Я должна была умереть… Резкий звук. Пощёчина. Маринетт замерла. Она медленно коснулась щеки и посмотрела на сестру. Рука Марии всё ещё была в воздухе. Чёлка закрывала её глаза, рот приоткрыт, дыхание тяжёлое. Через мгновение она подняла взгляд. В её глазах была злость. И боль. Даже сквозь затуманенное сознание, Маринетт ясно это видела. — Как… — тихо, со всхлипом начала Мария. Слёзы стояли в её глазах, но она не позволяла им скатиться. — Как ты можешь такое говорить?.. Она схватила сестру за плечи. — Ты вообще слышишь себя?! — почти прокричала она. — Тебе сказали, то что ты выжила — это чудо! А ты говоришь, что должна была умереть?! Её голос дрожал. — Ты думала обо мне? О родителях?! Ты об Алексе вообще думаешь?! Ему мало смерти отца, так ещё и мать не хочет жить?! Мария задыхалась от эмоций. Иногда её старшая сестра казалась ей взрослым ребёнком. С учётом её прошлого и состояния — это было понятно… но всё равно больно. Она одновременно восхищалась Лукой… и жалела его. Он был тем, кто остался. Тем, кто не отвернулся. Тем, кто принял Маринетт такой, какой она стала — сломанной, закрытой, потерянной. Он был рядом всегда: в её тишине, в её боли, в её страхах. И всё же… Не мог он стать единственным смыслом её жизни? Да, Лука был её миром. Да, он был тем, кто принял её такой, какая она есть. Да, он всегда был рядом — и в горе, и в радости. Но… Это не повод говорить о смерти. Особенно когда у тебя есть семилетний ребёнок. К сожалению, закончить разговор им не дали. На шум прибежали медсёстры и врач. Их попросили немедленно покинуть палату ребёнка. Мария, со слезами на глазах, быстро вышла. Не выбежала просто быстрыми шагами покинула. В глубине души она понимала: не стоило так реагировать. Нужно было утешить, поддержать… а она накричала. Но время назад не вернуть. Выйдя в больничный парк, Мария наконец позволила слезам скатиться по щекам. Она села на скамейку, наклонилась вперёд и закрыла лицо руками, тихо плача. Прохожие замечали её — но не удивлялись. Это всё-таки больница. Кто-то сел рядом. Обнял. Провёл рукой по её растрёпанным волосам, тихо говоря слова утешения — что всё будет хорошо, что жизнь ещё впереди. Мария не знала, кто это был — мужчина или женщина, взрослый или подросток. Когда она успокоилась, то даже не посмотрела на этого человека. — Спасибо… — тихо сказала она и ушла *** После того как Мария покинула палату, Маринетт перестала кричать. На самом деле истерика прекратилась ещё после пощёчины. Но когда Мария ушла, Маринетт будто окончательно вернулась в реальность. Её снова отвезли в палату — без лишних слов, почти автоматически, как будто всё происходящее уже было частью отлаженного, безэмоционального процесса. Маринетт не сопротивлялась.Не звала. Не пыталась остановить сестру, которая ушла первой. Не просила её вернуться. И даже не смотрела вслед дольше, чем нужно было для того, чтобы просто зафиксировать факт ухода. Она понимала: сейчас не время догонять. Не время говорить. И, возможно, вообще не время ничего решать. Им обеим нужно было одно и то же — дистанция. Пауза, в которой можно хотя бы попытаться собрать себя обратно, если это вообще возможно. Мысли шли тяжело, как сквозь вязкую воду. Каждая — с опозданием, каждая — с усилием. Успокоиться. Подумать. Прийти в себя. Но даже эти простые слова звучали внутри неё не как план, а как недостижимая задача. Лечащий врач, узнав, что Маринетт рассказали о смерти мужа, распорядился: — На всякий случай… введите успокоительное. И палата снова погрузилась в тишину. И эта тишина не принесла облегчения — она только подчеркнула, насколько всё внутри неё стало пустым и неподъёмным.