Вернись ко мне

Прошло больше двух месяцев с момента смерти Луки. Месяц — с тех пор, как Маринетт очнулась. И почти три недели — с того дня, когда ей сказали правду о муже. С тех пор в её душе поселилось одно-единственное, навязчивое желание — пойти к нему. Просто прийти, опуститься рядом с холодной землёй и поговорить, как раньше. Рассказать всё, что накопилось. Попросить прощения. Или, может быть, просто помолчать. Но врачи, разумеется, не позволяли пациентке покидать пределы больницы. Для них она всё ещё была слишком слабой. Для неё — слишком разбитой. За этот месяц к ней приходило много знакомых. Лица сменялись, слова поддержки сливались в единый поток, который она порой даже не могла разобрать. Но некоторые встречи оставляли след. Анарка и Джаггед… Они пришли не сразу. Лишь спустя три дня после того, как Маринетт узнала о Луке. Когда дверь тихо открылась, Маринетт сначала даже не поверила. В груди что-то болезненно сжалось. Она не знала, куда смотреть, что говорить, как дышать. Анарка подошла первой. Обычно такая сильная, резкая, несгибаемая — сейчас она казалась другой. Её глаза были красными, но не от слёз, а от того, что она изо всех сил старалась их сдержать. Она остановилась у кровати, будто боялась сделать лишний шаг. — Маринетт… — её голос дрогнул. И этого оказалось достаточно. Маринетт не выдержала. Слёзы сами потекли по щекам. Анарка резко наклонилась и крепко обняла её — осторожно, но так, словно боялась отпустить. Джаггед стоял чуть поодаль. Непривычно тихий, без своей привычной бравады. Он провёл рукой по волосам, глубоко вдохнул и подошёл ближе. — Эй… — хрипло сказал он, пытаясь улыбнуться. — Ты держишься. Это… это главное. Но голос выдал его. В нём было столько боли, что Маринетт стало ещё тяжелее. Они не сказали ни слова о Луке. Ни тогда, ни в последующие визиты. Ни намёка, ни взгляда в сторону этой темы. И Маринетт понимала — не потому, что им было всё равно. А потому что боль была общей. Слишком глубокой, чтобы её можно было выразить словами. Они потеряли сына. Но не потеряли их. И в их взглядах читалось твёрдое, почти отчаянное решение: Маринетт и Алекс — всё, что осталось от Луки. И они не позволят судьбе отнять у них и это. Кроме них приходили и другие. Феликс с Кагами, Джулека, Аликс… Последняя особенно удивила Маринетт. Её волосы теперь доходили почти до лопаток — непривычно. Когда-то Аликс была воплощением мальчишеского упрямства, вихрем в кедах и с короткой стрижкой. Теперь она повзрослела. Не изменилась полностью — нет. Но стала… глубже. Спокойнее. Хотя в её глазах всё ещё мелькал тот самый огонёк. Они говорили, вспоминали, иногда даже смеялись — осторожно, будто боялись спугнуть хрупкое равновесие. Но был один человек, который так и не пришёл. И, честно говоря, Маринетт и не заметила этого. *** На следующий день после их ссоры пришла Мария. Она вошла тихо, почти нерешительно, словно боялась, что её выставят за дверь. Несколько секунд просто стояла у порога, сжимая руки. — Прости… — наконец выдохнула она. Всего одно слово. Но в нём было всё: страх, вина, усталость, любовь. Маринетт посмотрела на неё долго. В груди снова поднялась тяжесть — но уже другая. Не злость. Нет. Она покачала головой. — Я не злюсь, — тихо сказала она. И это была правда. Мария резко выдохнула, будто всё это время не дышала. Она подошла ближе, опустилась рядом и осторожно взяла Маринетт за руку. — Я просто… не хочу потерять тебя тоже, — прошептала она. Эти слова больно отозвались внутри. Но вместе с тем — согрели. Маринетт сжала её пальцы в ответ. Возможно… она даже была благодарна ей. Потому что Мария сказала то, что сама Маринетт боялась признать: она не имеет права уйти. Не сейчас. Не так. Она не может оставить Алекса одного. Ему и так хватит боли — когда он проснётся. А пока мальчик лежал в коме, не подозревая, какой хаос и трагедия развернулись вокруг него. И, может быть, это было единственное милосердие, которое ему сейчас дарила судьба. *** Август в Париже был тёплым и почти ленивым. Часы показывали пять вечера — время, когда зной уже начинал отступать, уступая место мягкому, золотистому свету. Воздух всё ещё хранил дневное тепло, но в нём уже чувствовалась лёгкая прохлада, предвещающая вечер. Где-то вдали глухо шумел город — приглушённый, будто отделённый от этого места невидимой стеной. Кладбище дышало тишиной. Высокие деревья отбрасывали длинные тени на узкие дорожки. Листья едва слышно шелестели, словно перешёптывались друг с другом. Каменные плиты, старые и новые, тянулись рядами — строгие, молчаливые, каждая со своей историей, со своей болью. Здесь время текло иначе: медленнее, тяжелее, будто застывшее между прошлым и настоящим. Маринетт сидела в своей коляске напротив одной из таких плит. Она уже могла делать несколько шагов без костылей — осторожно, неуверенно, словно заново училась ходить. Но врачи строго запретили перенапрягаться. И сюда её пустили только после долгих уговоров и обещаний быть аккуратной. Она обещала. На серой каменной плите было выбито всего два слова: «Лука Куффен». Просто. Коротко. Невыносимо. Никакие слова не могли вместить в себя человека, которым он был. Никакая надпись не могла передать его голос, его музыку, его тихую улыбку. И от этого становилось только больнее. Перед тем как остаться одной, Маринетт попросила родителей уйти. Те не хотели — это было видно по их взглядам, по напряжённым жестам, по тому, как долго они не решались сделать шаг назад. Но в конце концов всё же оставили её. И теперь здесь была только она. И он. И тишина между ними. Маринетт смотрела на плиту, не отрываясь, как будто, отвернувшись хоть на мгновение, ей придётся признать, что это правда И именно здесь, в этой звенящей тишине, её мысли стали особенно громкими. Это её вина. Мысль была простой. Чёткой. Безжалостной. Это она сказала, что хочет в Париж. Это она настояла. Это она привела их сюда. Если бы не она… Лука был бы жив. Если бы не она… Алекс не лежал бы сейчас в коме, застряв где-то между жизнью и пустотой. Всё — из-за неё. Из-за её упрямства. Из-за её желания узнать правду. Маринетт медленно сжала подлокотники коляски. Пальцы побелели от напряжения. Нужна ли ей была эта правда? Сейчас — нет. Сейчас она отдала бы всё, лишь бы вернуть тот момент назад. Остаться в неведении. Не задавать вопросов. Не искать ответов. Лишь бы он был жив. Внутри неё поднималась волна — тяжёлая, разрушительная. Хотелось закричать, сорваться, встать с этой проклятой коляски и… копать. Голыми руками. Раздирая землю, ломая ногти, не чувствуя боли — лишь бы добраться до него. Лишь бы убедиться, что это неправда. Что он не там. Что его вообще там нет. Её тело едва заметно дёрнулось, будто готовое подчиниться этому безумному порыву. Но она не сдвинулась с места. Снаружи Маринетт оставалась почти спокойной. Только тонкие дорожки слёз медленно скатывались по щекам, теряясь где-то у подбородка. На кладбище плач не казался чем-то необычным — скорее, наоборот, он был частью этого места, его тихим, вечным языком. Но внутри… Внутри бушевала буря. Мысли сталкивались, рвали друг друга, превращаясь в один бесконечный крик, который не вырывался наружу. Боль была такой сильной, что казалось — ещё немного, и она разорвёт её изнутри. Маринетт опустила взгляд, затем снова посмотрела на имя. — Здравствуй… Маринетт, — послышался со стороны до боли знакомый голос. Она вздрогнула. Подняв голову, Маринетт увидела его — стоящего чуть в стороне, словно не решаясь подойти ближе. Привычно растрёпанные светлые волосы, бледное лицо и изумрудные глаза, в которых теперь не было прежнего света — только тихая, усталая грусть. В его руках был небольшой букет белых лилий и хризантем — сдержанных, строгих, тех самых цветов, что приносят туда, где слова уже ничего не значат. — Соболезную твоей утрате… — тихо произнёс Адриан. Голос его звучал ровно, но слишком тихо, будто каждое слово давалось с усилием. Он сделал шаг вперёд, остановился у могилы и на мгновение опустил взгляд на каменную плиту. «Лука Куффен». Пальцы невольно сжали стебли цветов чуть сильнее. Смотря на Маринетт, Адриан чувствовал, как внутри всё сжимается до боли. Супергеройское прошлое оставило в нём привычку замечать детали — малейшие изменения в голосе, взгляде, дыхании. Он умел читать людей. Когда-то это спасало жизни. Сейчас — только делало боль острее. Он видел, в каком состоянии она была. Пустота в глазах, сдержанные движения, слёзы, которые уже, кажется, даже не имели силы литься по-настоящему. И это было страшнее любого крика. Адриан медленно опустился рядом, аккуратно положив цветы у основания плиты. На мгновение он закрыл глаза. Он тоже не был готов к этому. Когда он услышал о смерти Луки, мир будто снова треснул. В тот год Лука стал для него не просто другом. Он был опорой — тихой, надёжной, почти незаметной, но такой необходимой. Тем, кто умел слушать. Тем, кто понимал без слов. Тем, кто оставался, когда остальные уходили. Сначала Нино. Воспоминание обожгло, как огонь. Смех, голос, бесконечная поддержка — всё это осталось где-то там, в прошлом, которое уже не вернуть. Потом… Леди Баг. Не лидер. Не символ. Его напарница. Та, кому он доверял свою спину. Та, рядом с которой он чувствовал, что может выдержать всё. И которую он… любил. Он стиснул зубы, отгоняя нахлынувшие мысли. А теперь — Лука. Слишком много потерь для одного города. Слишком много — для одного человека. — Мы должны были справиться… — подумал он, не поднимая взгляда. — Мы ведь всегда справлялись. Адриан провёл рукой по лицу и наконец посмотрел на неё. Он хотел сказать больше. Гораздо больше. О прошлом. О сражениях. О том, кем она была — и кем остаётся, даже если не помнит. Но он молчал. Она не помнит. И от этого стало только тяжелее. — Он… был хорошим человеком, — тихо сказал Адриан, подбирая слова осторожно, будто боялся ранить. — Очень. Он… умел поддержать, даже когда саму тебя уже ничего не держит. Короткая пауза. — Ты была для него всем, — добавил он чуть тише, опуская взгляд. — Правда. И в этих простых словах было всё, что он не мог сказать напрямую. *** Десять лет назад. Кот Нуар мчался по крышам, не разбирая дороги. Чёрная фигура стремительно скользила по карнизам, перепрыгивала через проломы, едва касаясь ногами треснувшей черепицы. Ветер свистел в ушах, плащ рвался за спиной, а сердце билось слишком быстро — не от усталости, от тревоги. Сигнал талисмана. Слабый. Прерывистый. Но он был. Париж вокруг выглядел израненным. Где-то ещё поднимался дым, улицы были усеяны обломками, витрины разбиты, стены испещрены трещинами. Этот бой оставил следы — тяжёлые, тревожные, неправильные. «Только бы успеть…» Он резко спрыгнул вниз, приземляясь почти бесшумно, и огляделся. И замер в ожидание столкновения, готовность к удару — всё это оборвалось в одно мгновение. Взгляд метнулся по сторонам, выхватывая детали: разрушенные стены, обломки, следы недавней схватки… но ничего живого, ничего движущегося. Ни врага, ни знакомого алого силуэта. Леди Баг здесь не было. Только тишина, тяжёлая и неправильная, повисшая над этим местом, словно после чего-то непоправимого. Только маленькая девочка. Она сидела прямо на холодной земле, сжавшись в комок, и плакала — тихо, надрывно, будто уже не осталось сил даже на крик. Кот Нуар медленно сделал шаг вперёд, всё ещё не веря собственным глазам. Сердце болезненно сжалось, когда черты девочки стали чётче, когда сомнения окончательно рассеялись. Он узнал её. Мария. Младшая сестра его подруги. На мгновение мысли будто спутались. Это казалось неправильным — почти невозможным. Она не должна была быть здесь. Не в этом месте. Не среди обломков, пыли и следов недавней битвы. Почему она одна?.. Где её родители? Как она вообще здесь оказалась? После всего, что произошло… здесь не должно было остаться ни то что ребёнка,здесь вообще не должно быть живого человека. И от этого становилось только тревожнее. Он подошёл ближе, стараясь двигаться медленно, чтобы не напугать ещё сильнее. Девочка выглядела так, будто прошла через настоящий кошмар. Её одежда была грязной, в нескольких местах порвана; на коленях и руках — ссадины, на лице — тонкие царапины, местами запёкшаяся кровь. Волосы растрёпаны, прилипли к мокрым от слёз щекам. Она дрожала — то ли от холода, то ли от пережитого ужаса. — Принцесса… — тихо позвал он, осторожно опускаясь рядом. — Что ты здесь делаешь? Он аккуратно поднял её на руки. Мария сразу вцепилась в него, обхватив шею с такой силой, будто он был её единственным спасением. Если до этого она лишь всхлипывала, то теперь разрыдалась по-настоящему — громко, захлёбываясь, не в силах остановиться. Слова путались, обрывались, заикались. Обычный человек не разобрал бы ни слова. Но Кот Нуар слышал. — Л-Леди Баг… она… она… м-мертва… — слова путались, обрывались, захлёбывались слезами. — Я… я в-видела… она… там… к-кровь… много… очень… она… Мир вокруг словно споткнулся и на мгновение замер, потеряв движение и звук. Слова девочки не сразу дошли до него — будто застряли где-то на границе сознания, отказываясь складываться в смысл. Они звучали неправильно. Чуждо. Невозможно. Нет. Мысль вспыхнула резко, почти болезненно. Нет, этого не может быть. Кот Нуар резко вдохнул, так глубоко, что в груди неприятно потянуло, словно он пытался вытолкнуть из себя услышанное, избавиться от этих слов, стереть их, пока они не укоренились в реальности. Он замотал головой едва заметно, упрямо, почти по-детски. Нет. Это невозможно. Просто не может быть правдой. — Тише, тише… — поспешно заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, уверенно. — Принцесса, ты просто испугалась. Тебе показалось. Он чуть крепче прижал её к себе, будто пытаясь защитить от собственных слов. — Леди Баг не может умереть, — добавил он уже более твёрдо, почти упрямо. — Слышишь? Она… она же Леди Баг. Он даже сам не знал, убеждает ли её — или себя. — Наверное, ты просто… перепутала. Было темно, страшно… — он запнулся на мгновение, но тут же продолжил: — Давай я отведу тебя в безопасное место, хорошо? Всё уже закончилось. — Нет! — внезапно вскрикнула Мария, сжимая его ещё сильнее. Она подняла заплаканное лицо, глядя прямо на него — широко раскрытыми, полными ужаса глазами. — Я видела! — сквозь слёзы выкрикнула она. — Леди Баг мертва! Кот Нуар замер. — Там… кровь… — девочка задыхалась, слова давались ей с трудом. — Очень много крови… особенно на животе… Его пальцы непроизвольно сжались. — А потом… — голос Марии сорвался, превратившись почти в шёпот, — пришла Хризалис… и уничтожила её… Она всхлипнула, уткнувшись ему в плечо. — Она… рассыпалась… в пыль… Тишина опустилась на них не сразу — она словно медленно растекалась, заполняя всё вокруг, пока не стала плотной и давящей, как тяжёлое покрывало, от которого невозможно освободиться. Кот Нуар не двигался. Его лицо застыло — слишком неподвижное, почти пустое, как будто из него разом исчезли все привычные эмоции. Только глаза выдавали напряжение: широко раскрытые, они словно отказывались моргнуть, будто он боялся упустить мгновение, в котором происходящее ещё можно опровергнуть. Он стоял так, будто любое движение могло разрушить хрупкое равновесие, в котором услышанное ещё не стало реальностью. Будто, оставаясь неподвижным, он мог удержать мир от окончательного падения. Мысли путались, сбивались, отказывались выстраиваться в логическую цепочку. Не правда. Это была первая из них — самая громкая, самая отчаянная. Едва заметно дрогнули губы, будто он хотел что-то сказать — и не смог. Нет, этого не может быть. Он уцепился за эту мысль, и в выражении его лица на мгновение проступило упрямство — почти детское, отчаянное. Челюсть напряглась, скулы обозначились резче, словно он пытался физически удержать реальность от распада. Ошибка. Конечно, это ошибка. Девочка напугана, она видела слишком много, слишком рано. Разум защищается, искажает, дорисовывает. Она перепутала. Должна была перепутать. Это был кто-то другой. Иллюзия. Трюк. Чья-то жестокая игра. Что угодно — но не это. Потому что Леди Баг не может умереть. На долю секунды его взгляд дрогнул — и в этой трещине промелькнуло нечто похожее на страх, быстро подавленное, загнанное глубже. Эта мысль была не просто убеждением — она была аксиомой, чем-то, что не требует доказательств. Как то, что после ночи наступает утро. Как то, что после падения она всегда поднимается. Она не проигрывает так. Не исчезает. Не… умирает. Он почти незаметно сжал кулаки, и вместе с этим выражение его лица стало жёстче, напряжённее — словно он собирал себя по кускам, не давая ни одной эмоции прорваться наружу полностью. Просто не может. Иначе… Его взгляд на мгновение потускнел, словно мысль всё-таки попыталась прорваться — слишком страшная, чтобы её выдержать. Мысль оборвалась, не успев оформиться до конца. Он не позволил ей. Потому что если это правда — если в мире действительно существует реальность, в которой Леди Баг больше нет — тогда рушится не только вера. На секунду его лицо потеряло всякую жёсткость, и в этой короткой, почти незаметной слабости проступило настоящее — растерянность, боль, пустота. Рушится сама основа, на которой держалось всё остальное. И в таком мире… его губы едва слышно дрогнули, словно беззвучно повторяя эту мысль — ничто больше не имеет смысла.