Вернись ко мне

Адриан вернулся домой далеко за полночь — часы показывали первый час. В доме стояла тишина, плотная и почти осязаемая: Эмма и Мария, должно быть, давно спали. Он тихо прошёл по коридору, стараясь не издать ни звука, и закрыл за собой дверь своей комнаты. Это уже не было то просторное, почти вычурное помещение, в котором он жил в детстве. Теперь комната выглядела куда скромнее и проще, но в этой простоте чувствовалась его нынешняя жизнь — взрослая, немного усталая, но по-своему тёплая. У стены стояла широкая кровать, рядом — стол, заваленный бумагами, заметками. На спинке стула небрежно висела куртка, а в углу притулился тренировочный инвентарь. Однако больше всего внимания притягивала другая часть комнаты — та, что словно принадлежала не ему одному. На полке аккуратно стояли фотографии Эммы: на одних она смеялась, на других серьёзно смотрела в камеру, а на некоторых — просто была поймана в случайный, живой момент. Чуть ниже находился специальный ящик, куда были бережно сложены её игрушки — старый плюшевый медвежонок, пара фигурок и разноцветные кубики. Рядом на стене висели её рисунки: немного неровные, яркие, с преувеличенно большими солнцами и домами, которые едва держались на линии горизонта. Всё это вносило в комнату ощущение жизни, которой он дорожил больше всего. Свет Адриан включать не стал — он и так знал здесь каждый угол. Усталость накрывала его с головой, и, не раздеваясь полностью, он уже собирался лечь и наконец-то уснуть, как внезапно тишину прорезал звонок телефона. — Кто так поздно… — пробормотал он, нащупывая телефон и щурясь от резкого света экрана. Имя, высветившееся на дисплее, заставило его окончательно проснуться. Джулека. В столь поздний час она не стала бы звонить без серьёзной причины. Неприятное предчувствие сжало грудь. — Здравствуй, Джул. Ты на время смотрела? — спросил он хриплым от сна голосом. — Адриан, я понимаю, что поздно, но ты должен прийти в наше тайное место. Сон как рукой сняло. Если она зовёт его туда, значит, дело действительно нешуточное. — Что произошло? — Приди, и я всё объясню. Это не телефонный разговор, — коротко ответила она. Он уже поднимался с кровати, натягивая куртку. — Хорошо. Скоро буду. Завершив звонок, Адриан на мгновение задержался у двери, бросив быстрый взгляд на фотографии и рисунки Эммы, словно черпая в них молчаливую поддержку. Затем он вышел из комнаты и направился в сторону тайного штаба Талисмастеров. Помещение располагалось в подвале одного из салонов, скрытого от посторонних глаз за вполне респектабельным фасадом. Салон этот принадлежал Хлое Буржуа — и на первый взгляд в этом не было ничего удивительного. Хлоя всегда отличалась безупречным вкусом, вниманием к деталям и искренней любовью к моде. Она умела чувствовать тенденции, предугадывать желания клиентов и превращать обычное пространство в место, куда хотелось возвращаться. Для окружающих её увлечение вполне закономерно переросло в бизнес: салон стал отражением её характера — ярким, изысканным и немного вызывающим. Однако за этой блестящей витриной скрывалась совсем иная история. На самом деле салон принадлежал Адриану. Когда мастер Су Хан сообщил, что монахи готовы создать для Талисмастеров полноценное тренировочное пространство, возник вопрос, который нельзя было решить наспех: где разместить это место так, чтобы оно оставалось в полной безопасности. Любая утечка информации означала бы угрозу — не только со стороны суперзлодеев, но и от влиятельных людей, жаждущих заполучить силу талисманов для собственных целей. Богачи, политики, те, кто привык получать желаемое любой ценой, — для них подобное место стало бы мишенью номер один. Адриан взял эту задачу на себя. Он заверил Су Хана, что обеспечит полную скрытность, и сдержал своё слово. Используя тайные средства, о существовании которых не знала даже Натали, он организовал строительство салона, продумав всё до мелочей: от документов и прикрытия до архитектуры, позволяющей скрыть подлинное назначение подземного уровня. Внешне это было всего лишь модное заведение с хорошей репутацией, но под его полами находилось пространство, предназначенное для совсем иных целей. Когда всё было готово, Адриан, точнее Кот Нуар, передал салон под управление Хлое. Это решение оказалось почти идеальным: никто не усомнился бы в том, что именно она стоит за подобным местом. Её имя отвлекало внимание, её стиль создавал правдоподобную легенду, а её характер служил своеобразной защитой — мало кто осмелился бы копаться глубже, чем позволяла внешняя роскошь. Так под яркими огнями и зеркалами скрывался вход в тайный штаб Талисмастеров — место, о котором знали лишь избранные. Сам штаб располагался глубоко под салоном, скрытый за неприметной дверью, которую невозможно было обнаружить без знания точного механизма. Узкий коридор уводил вниз, и с каждым шагом исчезали звуки внешнего мира, уступая место тишине — не пустой, а наполненной спокойствием и сосредоточенностью. Это пространство не имело ничего общего с роскошью, к которой привыкли богачи. Монахи, занимавшиеся строительством, не стремились к показной красоте или дорогим материалам. Всё здесь было подчинено иной логике — логике равновесия, дисциплины и внутренней силы. Стены оставались почти необработанными, камень дышал прохладой, а мягкий рассеянный свет исходил от скрытых источников, не слепя глаза и не отвлекая внимания. Даже воздух казался чище, словно сам по себе способствовал ясности мыслей. Главный зал служил местом для тренировок. Просторный, но лишённый лишних деталей, он позволял сосредоточиться на движении, реакции и контроле. Пол был выстлан прочным, но слегка пружинящим материалом, смягчающим удары, а вдоль стен располагались простые стойки с тренировочным оружием и снаряжением. Здесь не было ни зеркал, ни украшений — только пространство, в котором каждый мог столкнуться с собственными пределами. От него отходили несколько помещений, каждое со своим назначением. Комната для медитации находилась в самой глубине штаба. Там царил почти полный полумрак, нарушаемый лишь мягким светом ламп и слабым ароматом благовоний. На полу лежали аккуратно разложенные циновки, и даже шаги здесь звучали приглушённо, словно пространство само требовало тишины и уважения. Это было место, где герои могли восстановить внутреннее равновесие, успокоить разум и вновь обрести ясность. Была и небольшая комната для собраний — без длинных столов и кресел, лишь круг из простых сидений. Здесь обсуждали планы, делились наблюдениями и принимали решения. Отсутствие привычных атрибутов власти делало разговоры более честными: никто не занимал главного места, и каждый голос имел значение. Соединяя все эти помещения, штаб создавал ощущение цельности. Это было не просто укрытие или тренировочная база, а пространство, в котором каждый элемент служил одной цели — поддерживать тех, кто нёс ответственность за силу талисманов. Здесь не было ни роскоши, ни показного величия, но именно в этой простоте чувствовалась настоящая сила. Адриан вошёл в тренировочный зал, и уже с первых шагов ощутил привычную, почти осязаемую атмосферу сосредоточенности, которой было пропитано это место. Зал был просторным, но не казался пустым: его пространство было продумано так, чтобы ничто не отвлекало от главного. Пол покрывали плотные маты тёмного цвета, слегка пружинящие под ногами и приглушающие звук шагов. В центре оставалась открытая площадка для спаррингов, отмеченная едва заметным кругом — не краской, а иной текстурой покрытия. Вдоль стен располагались деревянные стойки с тренировочным оружием: посохи, тренировочные мечи, короткие клинки с затупленными краями. Всё было аккуратно расставлено, без излишеств, но в идеальном порядке. Рядом находились крепления с защитным снаряжением — налокотники, перчатки, лёгкие нагрудники. На одной из стен висели тяжёлые мешки для ударов, чуть дальше — подвесные канаты и перекладины для работы с собственным весом. В противоположной части зала находилась зона для отработки ловкости: низкие барьеры, подвижные платформы и простые механизмы, которые можно было настраивать под разные упражнения. Освещение оставалось мягким, рассеянным, но достаточно ярким, чтобы видеть каждое движение. Здесь не было зеркал — монахи считали, что внимание должно быть направлено внутрь, а не на собственное отражение. Даже воздух казался плотнее, наполненный слабым запахом древесины и ткани, будто сам зал помнил каждую тренировку, каждое падение и каждый успех. И именно поэтому картина, открывшаяся Адриану, показалась ему настолько чуждой, что он на мгновение остановился, не веря своим глазам. Прямо в центре зала, там, где обычно проходили спарринги, лежали около десяти мужчин. Их руки были связаны за спиной, некоторые — дополнительно закреплены по ногам, и все они находились без сознания. Их тела были расположены неровно, словно их сюда просто стянули и бросили без особой заботы о порядке. На фоне выверенной строгости зала это выглядело почти вызывающе — хаос среди дисциплины. Чуть в стороне, у стены, стояли несколько простых стульев, на которых сидели Джулека и Натаниэль. Они выглядели удивительно спокойно на фоне происходящего, словно подобная сцена вовсе не выбивалась из их представлений о норме. Джулека сидела, слегка наклонившись вперёд, её взгляд был сосредоточен и насторожен, тогда как Натаниэль держался более сдержанно. — Что здесь вообще творится? — воскликнул Адриан, переводя взгляд с Джулеки и Натаниэля на лежащих на полу мужчин. — Кто они такие? — Кто-то узнал мою тайную личность и отправил этих за мной, — ответила Джулека так спокойно, будто происходящее не имело к ней никакого отношения. Однако за этой сдержанностью скрывалась настоящая ярость. Тот, кто их нанял, явно охотился на супергероев, а значит, под угрозой могли оказаться и другие. Возможно, ей было безразлично, что случится с ней самой, но не с теми, кто был ей дорог. — Она позвонила мне и попросила помочь доставить их сюда, — добавил Натаниэль тем же ровным тоном, в котором почти не угадывались пережитые события. Когда Джулека позвонила ему и попросила подъехать на небольшой грузовой машине в тот переулок, он сначала ничего не понял. Усталость давила так сильно, что по дороге он едва удерживал внимание и чудом ни во что не врезался. Но, оказавшись на месте, он увидел, как Джулека спокойно и методично связывает мужчин, и растерянность лишь усилилась. Лишь после её объяснения до него дошло, что произошло, и внутри поднялась глухая, тяжёлая злость. Ему стоило немалых усилий не сорваться, не добить их, не заставить силой назвать имя того, кто их послал. Он сдержался. С самого начала и до конца он оставался внешне спокойным: так же спокойно помог погрузить их в машину, перевезти в зал, перетащить внутрь. И теперь так же спокойно сидел и ждал Адриана. Ничто в его лице или позе не выдавало того, что на самом деле происходило у него внутри. Лицо Адриана на мгновение исказилось — в этом коротком, почти неуловимом выражении мелькнули шок, отрицание, стремительный анализ и, наконец, вынужденное принятие. Сбывалось именно то, чего он боялся больше всего. Он давно знал, на что способны талисманы и какое влияние они оказывают на человеческое тело. Но в самом начале, в первые дни своей супергеройской жизни, Адриан был уверен, что их сила ограничена лишь временем трансформации. Ему казалось, что способности существуют только в этом состоянии и исчезают сразу после использования таких сил, как «Талисман удачи» или «Котоклизм», оставляя человеку всего пять минут до её завершения. Чтобы воспользоваться ими снова, нужно было лишь накормить квами — и цикл повторялся. Тогда всё выглядело простым и почти безопасным. Со временем он узнал, что обратную трансформацию можно остановить. Для этого требовалось соблюдение двух условий. Первое — совместимость с талисманом. На первый взгляд могло показаться, что совместимость — вещь распространённая: в каком-то смысле каждый человек способен откликнуться на тот или иной талисман, иногда даже на несколько. Но истинная, глубокая совместимость встречалась крайне редко. Особенно это касалось талисманов Божьей коровки и Чёрного кота — такие носители были буквально единицами на миллионы. При этом существовал парадокс: человек, идеально совместимый с талисманом Чёрного кота, мог использовать и серьги Божьей коровки почти на том же уровне, даже не обладая с ними полной гармонией. Это правило распространялось и на другие талисманы. То же самое относилось и к носителю Божьей коровки — при достаточной внутренней силе он был способен обращаться с другими талисманами почти так же эффективно. Мастер Фу потратил долгие годы на поиски таких людей. И когда наконец нашёл их, не стал полагаться лишь на интуицию — он проверял, наблюдал, убеждался. Поэтому с совместимостью у Адриана не было проблем. Как, впрочем, и у Леди Баг. Второе условие было куда сложнее — взросление. И речь шла вовсе не о возрасте. Не о дате в паспорте и не о формальном переходе во «взрослую жизнь». Это было внутреннее изменение — способность принимать ответственность, удерживать контроль над собой, понимать цену своих решений и нести их последствия. Это был процесс, в котором сила перестаёт быть просто инструментом и становится частью тебя самого. Когда мастер Су Хан согласился не забирать шкатулку, он выдвинул условие: они должны как можно скорее избавиться от зависимости от обратной трансформации. С этого момента Адриан начал работать над собой. Он учился держать эмоции под контролем, не поддаваться импульсам, доводить начатое до конца, даже когда это было тяжело. Он тренировался не только физически, но и внутренне — учился выдержке, терпению, ясности мышления. И результат не заставил себя ждать. Уже к четырнадцати годам он мог удерживать трансформацию столько, сколько пожелает, и использовать «Котоклизм» снова и снова, не опасаясь внезапного отката. Впрочем, от одной вещи это его так и не избавило — постоянного ворчания Плагга, который, как и прежде, оставался вечно голодным. Позднее Адриан понял, что сила талисмана не исчезает бесследно: с каждым превращением, с каждым использованием она словно просачивается в тело, оставаясь в нём тонким, но ощутимым следом. Постепенно эта энергия начинает менять носителя, и первые изменения проявляются в выносливости — не как резкий скачок, а как тихое, уверенное усиление всех его возможностей. Сначала возрастает физическая выносливость, позволяя дольше двигаться без усталости; за ней приходит силовая, благодаря которой мышцы выдерживают многократные нагрузки; затем укрепляется кардиореспираторная система, делая дыхание ровным даже в разгаре боя; и, наконец, появляется психическая выносливость — способность сохранять ясность ума и стойкость там, где раньше подступали страх и изнеможение. Со временем изменился и гибкость: тело словно освобождается от прежней скованности, движения становятся текучими и точными. Развивается статическая гибкость — умение удерживать сложные положения без напряжения, за ней следует динамическая, проявляющаяся в лёгкости и свободе движений; усиливается активная гибкость, когда контроль над телом исходит изнутри, и пассивная — позволяющая достигать почти невозможной амплитуды. Всё это делает движения носителя плавными, выверенными, почти нечеловечески точными. Но наиболее заметным становится рост силы: она возвращается к нему даже вне трансформации, будто тень его героического облика остаётся с ним навсегда. Постепенно он становится почти таким же сильным, каким был в боевой форме, его тело наполняется скрытой мощью, позволяя совершать прыжки на огромную высоту и преодолевать большие расстояния, а каждое движение приобретает уверенность и силу, которые раньше были доступны лишь в момент превращения. Позже Адриан узнал, что изменения, вызванные талисманом, затрагивают не только тело, но и саму природу его взаимодействия с силой. Он начал ощущать, что энергия, однажды проходившая через него во время трансформаций, не исчезает полностью, а оставляет в сознании и мышцах своеобразный «отпечаток», позволяющий воспроизводить отдельные элементы силы даже без самого талисмана. Этому предшествовала длительная и опасная подготовка, которую он проводил вместе с напарницей. Леди Баг и он сознательно обменивались талисманами на короткие промежутки времени, чтобы их тела и разум привыкали не только к собственной силе, но и к чужой. Это было не просто экспериментом, а постепенной настройкой — они учились «запоминать» структуру энергии, её движение и момент высвобождения. Именно в ходе этих тренировок начали проявляться первые признаки того, что позже стало их тайным преимуществом: они научились вызывать отдельные способности без полноценной трансформации. «Чудесное исцеление» перестало быть исключительно финальным действием талисмана и стало напоминать направленное восстановление, запускаемое через внутренний энергетический импульс, словно тело само повторяло знакомый процесс регенерации. Аналогично «Котоклизм» перестал требовать полного обращения в силу талисмана — он стал концентрированным выбросом разрушительной энергии, который можно было удерживать и выпускать точечно, с большим контролем, чем раньше. Они быстро поняли, насколько опасным может быть раскрытие таких возможностей, и приняли молчаливое решение не демонстрировать их без крайней необходимости. Это стало их скрытым преимуществом — резервом, о котором не знал никто, даже их враги. В редкие моменты обмена талисманами они лишь оттачивали контроль, закрепляя навык, словно пряча в себе новую ступень силы, которая могла изменить исход любой битвы, если однажды будет раскрыта. Адриан всё яснее понимал, что происходящее не похоже на случайные инциденты или разрозненные атаки. В этой истории чувствовалась рука кого-то, кто привык действовать системно и терпеливо, не торопясь и не рискуя без необходимости. Вероятнее всего, это был человек из высшего общества — богатый, влиятельный, привыкший получать доступ к тому, что другим было недостижимо. Он не сумел выйти на след самих талисманов, но вместо того чтобы отказаться от идеи, просто изменил направление поиска: теперь его интересовала не сама сила, а её следы, отпечатки, те энергетические остатки, которые могли сохраниться в телах бывших носителей. Именно это осознание вызывало у Адриана наибольшее беспокойство. Такой противник не действовал импульсивно — он выстраивал альтернативную охоту, где вместо артефактов объектом становились люди. В его логике было два возможных пути: либо он пытался подчинить носителей талисманов, превратив их в управляемое оружие, сохранив при этом доступ к их уникальным способностям, либо же нашёл более пугающий способ — извлечение самой энергии из их тел, как если бы она была ресурсом, который можно было собирать, анализировать и использовать повторно. Оба варианта казались одинаково опасными. В первом случае они превращались бы в инструмент чужой воли, теряя собственную свободу, во втором — их сила становилась бы товаром, который можно изъять без остатка, оставив лишь пустую оболочку. И ни один из этих исходов не оставлял места для спокойствия. *** Париж в августе дышал теплом и медом. Улицы лениво тянулись под мягким солнцем, витрины отражали золотистый свет, а в воздухе стоял тонкий аромат свежего хлеба, сливочного крема и карамели. Где-то вдали звенели трамваи, редкие туристы прятались в тени каштанов, и казалось, сам город замедлил шаг, позволяя каждому мгновению растянуться чуть дольше обычного. Машина мягко остановилась у входа в пекарню TS. Теперь это было уже не просто семейное дело, а настоящий дом ремесла — большой, светлый, живущий своим ритмом. Том и Сабин недавно купили просторный особняк в центре Парижа, чтобы объединить жильё и пекарню в одном месте. Первый этаж полностью отдали под производство и зал для гостей. Пекарня встречала ароматами ещё с порога. Тёплый запах свежевыпеченных круассанов, густой ванильный шлейф кремов, лёгкая горечь шоколада — всё это смешивалось в уютную симфонию. Деревянные прилавки, отполированные до мягкого блеска, были уставлены рядами золотистых багетов, пирожных с зеркальной глазурью и аккуратных тарталеток, словно маленькие произведения искусства. Но главное — открытая кухня. За стеклянной перегородкой можно было наблюдать за процессом: как тесто поднимается под руками, как крем ложится идеальными спиралями, как сахар превращается в тонкую карамельную нить. Это место притягивало людей не меньше, чем сами десерты. Несмотря на расширение, готовили здесь по-прежнему только трое: Том, Сабин и Даниил — ученик Тома, на плечи которого в последнее время легла почти вся ответственность. Остальные сотрудники лишь помогали советами и организацией, но душа пекарни оставалась прежней. Именно из-за этого сейчас всё выглядело немного иначе. Уже больше двух месяцев Маринетт находилась в больнице, и Том с Сабин не могли полностью заниматься делом. Даниил держал всё на себе, и лишь изредка Мария помогала ему справляться с наплывом заказов. Том припарковал машину в гараже. Двери открылись почти одновременно. Сабин и Мария вышли первыми и аккуратно помогли Маринетт выбраться. Она могла стоять, но передвигалась с костылями — каждое движение давалось с осторожностью. Тем временем Том достал из багажника её вещи. У лестницы была установлена специальная подъёмная платформа — металлическая конструкция с мягким сиденьем и креплениями, позволяющая без усилий подниматься на второй этаж. Медленно, с тихим гулом механизма, она скользила вдоль перил, заменяя шаги тем, кто не мог преодолеть их самостоятельно. Было решено, что Маринетт будет жить в одной комнате с Марией. Комната встретила их мягким светом и теплом. Стены были выкрашены в нежные персиковые тона, которые менялись в зависимости от освещения — от почти розового на рассвете до тёплого абрикосового вечером. Большая двуспальная кровать стояла у стены, застеленная лёгким покрывалом цвета слоновой кости, с множеством подушек, словно приглашая утонуть в их мягкости. С одной стороны располагалась гардеробная — просторная, с аккуратно развешенной одеждой и зеркалами во весь рост, отражающими свет из комнаты. Лёгкие полупрозрачные шторы колыхались от едва заметного ветерка, пропуская в помещение запахи города. Балкон был, пожалуй, самым живым местом. Небольшой, но уютный, он был украшен горшками с цветами — лавандой, розмарином, маленькими розами. Отсюда открывался вид на узкую парижскую улицу: черепичные крыши, старинные фасады и прохожие, растворяющиеся в тёплом августовском дне. Где-то неподалёку слышался звон посуды и тихий смех — пекарня продолжала жить своей жизнью. — Сестра, ты в левую сторону или в правую? — бодро спросила Мария, улыбаясь. — Что? — Маринетт непонимающе посмотрела на неё. — Я спрашиваю, где ты будешь спать — слева или справа? — Мне всё равно, — тихо ответила Маринетт, отводя взгляд. Она вышла на балкон. Город был всё таким же тёплым, таким же живым… но внутри у неё царила тишина. Мысли возвращались к одному и тому же — к тому, кто ушёл, и к сыну, который сейчас находился между жизнью и небытия, в холодной неподвижности комы. Мария подошла к ней тихо, почти неслышно, словно боялась спугнуть хрупкое равновесие, в котором сейчас находилась Маринетт. Она остановилась на мгновение рядом, будто давая сестре время почувствовать её присутствие, и только потом осторожно обняла. Её руки сомкнулись мягко, без давления — не удерживая, а лишь касаясь, как тёплое напоминание о том, что она не одна. Мария не пыталась заговорить, не искала слов, которые могли бы облегчить боль. Она понимала: никакие слова сейчас не будут уместны. Маринетт не обернулась, не ответила сразу, но и не отстранилась. Лёгкое напряжение в её плечах постепенно уступило месту тихой усталости, и она позволила себе просто стоять так, в этом молчаливом объятии. С балкона тянуло тёплым августовским воздухом, наполненным запахами города и далёким гулом улиц. Париж жил своей жизнью — спокойной, размеренной, почти беззаботной. Но здесь, в этом маленьком пространстве между ними, время словно замедлилось. Мария лишь крепче прижалась щекой к плечу сестры, не задавая ни одного вопроса, не нарушая тишины. Она просто была рядом. *** Адриан находился у себя в кабинете, но привычная обстановка больше не приносила ему ни покоя, ни ощущения контроля. В последние недели его не покидало тревожное чувство, вязкое и навязчивое, словно предвестник чего-то неизбежного. Он пытался объяснить это усталостью — постоянное напряжение, ответственность за компанию, необходимость держать всё под контролем не оставляли ему ни минуты передышки. Однако он понимал, что дело не только в работе. Слишком многое обрушилось на него за короткое время. Смерть Луки стала ударом для всех, но сильнее всего это отразилось на Маринетт, и наблюдать за этим было почти невыносимо. Лила каким-то образом раскрыла их тайны — не только его, но и всех остальных, и это само по себе уже казалось катастрофой. Но хуже было то, что она почти убила Эмму, перейдя черту, за которой не оставалось сомнений в её намерениях. К этому добавлялся постоянный страх: что Маринетт может вспомнить своё прошлое, что правда всплывёт в самый неподходящий момент. Алекс всё ещё находилась в коме, и каждый день без изменений лишь усиливал ощущение беспомощности. И, словно этого было недостаточно, где-то в тени действовал человек — богатый, влиятельный и явно одержимый, — который начал охоту на бывших супергероев. Адриан не сомневался в его ресурсах и возможностях. Пока нападение произошло только на Джулеку, но это ничего не значило — лишь вопрос времени, кто окажется следующим. Именно поэтому он снова раздал товарищам талисманы, надеясь, что хотя бы так сможет защитить их. Но даже это решение не приносило уверенности. Всё происходящее всё больше напоминало хаос, в котором он пытался удержаться, не имея ни чёткого плана, ни гарантий успеха. Он устало откинулся в кресле, запрокинув голову и глядя в потолок. — Для полного комплекта не хватает только возвращения Хризалис, — тихо произнёс он вслух, с горькой иронией, которая не приносила облегчения. В этот момент его телефон внезапно ожил коротким звуком уведомления. Адриан резко напрягся. Холодок пробежал по спине, когда он взглянул на экран: это было приложение, которое молчало уже десять лет. Он открыл уведомление, и почти сразу раздался знакомый голос. — Жители Парижа, у нас для вас срочные новости, — сообщила Надя Шамак. — На город снова напал акуматизированный злодей, и это Каменное Сердце. Как известно, последние десять лет не было ни одной акуматизации после того рокового дня, и нам неизвестно, появятся ли герои на этот раз. Несколько секунд Адриан просто смотрел на экран, не двигаясь, словно пытаясь осмыслить услышанное. Затем он медленно закрыл глаза, ощущая, как тревога, до этого лишь тлеющая где-то внутри, вспыхивает с новой силой. — Ну да… Агрест, накаркал, — тихо пробормотал он, уже понимая, что спокойная жизнь окончательно закончилась.