Вернись ко мне

Маринетт пришла в больницу, чтобы навестить Алекса. Хотя её уже выписали, она почти каждый день возвращалась сюда, словно не могла позволить себе оставить его одного. Алекс лежал всё так же неподвижно: его состояние не ухудшалось, но и заметных улучшений не было. Однако Маринетт продолжала верить — отсутствие плохих новостей уже казалось ей хорошим знаком. Сегодняшний день не должен был отличаться от других. Она вошла в больницу, поднялась на нужный этаж и привычным движением открыла дверь палаты. Алекс находился в отдельной палате — Адриан настоял на этом и сам всё оплатил. Внутри было тихо, почти стерильно: мягкий свет ламп, едва слышное жужжание аппаратов и ровный ритм монитора, отслеживающего его состояние. Маринетт села на стул рядом с кроватью, осторожно взяла его за руку и на мгновение закрыла глаза, собираясь с мыслями. Врачи говорили, что даже в коме человек может слышать, и это помогает ему бороться, возвращаться. Пусть потом он ничего не вспомнит — это не имело значения. Главное, что он не будет один. Она начала говорить, как делала это каждый день: тихо, почти шёпотом, рассказывая о простых вещах, прося его проснуться, признаваясь, как сильно любит, как скучает и как волнуется за него. Слова текли сами собой, переплетаясь с надеждой и страхом, которые она уже не пыталась скрыть. Но внезапно эту хрупкую тишину нарушил шум из коридора. Сначала он был приглушённым, едва различимым, словно далёкое эхо, но с каждой секундой становился всё громче. Голоса, шаги, чей-то крик — всё это звучало слишком резко для привычной больничной тишины. Маринетт замолчала. Её пальцы чуть сильнее сжали руку Алекса, а в груди неприятно кольнуло тревожное предчувствие. Она вышла из палаты и сразу же остановилась, словно натолкнулась на невидимую стену. В коридоре творился настоящий беспорядок: люди метались из стороны в сторону, кто-то плакал, кто-то срывался в истерику, а кто-то громко, почти отчаянно, заявлял, что покинет город. В глазах многих застыл страх — тот самый, который трудно скрыть и невозможно не заметить. Однако во всём этом хаосе было нечто странное. Панике поддавались в основном взрослые, определённо старше двадцати; среди них, конечно, встречались и те, кто выглядел моложе, но маленькие дети и подростки оставались относительно спокойными. Они выглядели скорее растерянными, чем напуганными, переглядывались, тихо задавали вопросы, на которые никто не спешил отвечать, и, похоже, просто не понимали причины такой бурной реакции окружающих. —Что здесь происходит? — спросила Маринетт, осторожно положив руку на плечо одной из медсестёр — той, что выглядела чуть спокойнее остальных. Девушка вздрогнула и обернулась. На её бейджике было написано: Лаура. Невысокая брюнетка в форме медсестры, она выглядела бледной и явно старалась держать себя в руках, но голос всё равно предательски дрожал. — Н-на… на город… с-снова н-напал… акуматизированный… злодей… — с трудом выговорила она, запинаясь почти на каждом слове. — Кто? Что ещё за акуматизированный злодей? — Маринетт нахмурилась, не понимая, о чём идёт речь, но где-то внутри уже шевельнулось тревожное, до боли знакомое чувство, будто она слышала это раньше, просто не могла вспомнить. — Ты откуда вообще такая, что не знаешь о них?! — резко вмешалась женщина неподалёку. Её голос сорвался на крик, а стоявшая рядом девушка поспешила взять её за руку, пытаясь успокоить. Женщина, однако, будто не слышала её. Она судорожно вдохнула, и по её щекам потекли слёзы. — Десять лет… — выдохнула она с горечью. — Десять лет всё было тихо… За что нам это снова?.. Десять лет? Амнезия Маринетт тоже длилась уже десять лет, и слова женщины будто что-то сдвинули внутри неё. В памяти начали всплывать самые первые, обрывочные воспоминания после пробуждения — размытые, тревожные, но слишком яркие, чтобы быть случайными. Париж тогда казался совсем другим: израненным, сломанным. На улицах ещё лежали обломки зданий, словно город не успел оправиться после удара; фасады домов были изуродованы трещинами, выбитые окна зияли тёмными провалами, а кое-где целые кварталы выглядели так, будто их смели одной мощной волной. Дороги были покрыты пылью и щебнем, металлические конструкции искривлены, как будто их гнули руками, а в воздухе витало ощущение недавней катастрофы — глухое, тяжёлое, не дающее вдохнуть полной грудью. — Смотри… — Лаура протянула ей телефон, и её пальцы всё ещё заметно дрожали. На экране шёл репортаж Надья Шамак. Камера дёргалась, пытаясь удержать в кадре происходящее, и в следующую секунду стало видно, как огромный каменный голем с грохотом обрушивает часть здания, будто оно было сделано из картона. Обломки летели вниз, поднимая облака пыли, а люди внизу в панике разбегались. — Сестра! Маринетт подняла взгляд и увидела Марию, бегущую к ней по коридору. Та тяжело дышала, и по её лицу было ясно, насколько она взволнована. — Ты как? — быстро спросила Мария, подбегая ближе и хватая её за руки. — Мария… — Маринетт на мгновение замялась, колеблясь, стоит ли задавать вопрос, который не давал ей покоя. — Что здесь происходит? Мария отвела взгляд и тихо выдохнула. — Я… прости. Когда это прекратилось, мне было всего пять лет, и я почти ничего не помню, — призналась она, чуть сжав её пальцы. — Всё, что я знаю… нам нужно доверять Талисмастерам. Они решат эту проблему. — Кому? — переспросила Маринетт, чувствуя, как напряжение внутри только нарастает. — Команда супергероев. Национальные герои Парижа, — ответила Мария с едва заметной, но уверенной улыбкой, словно сама цеплялась за эти слова как за единственное, что могло сейчас успокоить — Национальные герои, говоришь? — из толпы медленно вышла женщина, и в её голосе звучала горечь, смешанная с яростью. — Да они позор! Они не спасли нас тогда. Леди Баг бросила нас, не спасла моего сына! Если бы они в самом начале просто отдали эти чёртовы талисманы Бражнику, ничего бы этого не случилось. По коридору прокатился напряжённый гул, но прежде чем кто-то успел вмешаться, Мария резко шагнула вперёд. Её лицо побледнело от злости, а голос, сорвавшийся, прозвучал неожиданно громко и резко. — Вам просто проще винить Леди Баг, потому что она вам ничего не ответит! — выкрикнула она, почти не делая пауз. — Вы все слабые! Все, кто винит её, — слабые люди, которые привыкли надеяться на героев! А когда они не оправдывают ваши ожидания, вы тут же превращаете их в виноватых, в позор, в тех, кого проще стереть! Она говорила на одном дыхании, и с каждым словом её голос становился всё более хриплым, надломленным, будто внутри неё что-то рвалось. И всё же она не останавливалась. Потому что это было несправедливо. Потому что образ Леди Баг, который они сами создали — идеальный, непогрешимый, почти нереальный — рухнул в тот момент, когда она оказалась не сильнее обстоятельств. Люди забыли, как она сражалась, как защищала город днём и ночью, как каждый раз вставала после поражений. Они будто стерли всё это, оставив только одно — её неудачу. Словно под маской никогда не было человека, только безошибочная машина, обязанная всегда побеждать. — Да что ты вообще можешь знать? — резко выкрикнула женщина, и в её голосе звучала накопившаяся боль, смешанная с гневом. — Когда всё это произошло, ты была всего лишь ребёнком. Ты даже не помнишь, что тогда было на самом деле. Мария на мгновение замолчала, словно взвешивая каждое слово, а затем тихо, но твёрдо ответила: — Да, вы правы… тогда я была ребёнком, и многое со временем стерлось из памяти. Но мои родители помнили. Они рассказывали мне, как Леди Баг и Кот Нуар не раз спасали город, как они спасали их самих… как спасали и мою сестру. И даже если она позже потеряла память и ничего не помнила, это не отменяет того, что они продолжали бороться за этот город. Она чуть сильнее сжала кулаки, будто стараясь удержать эмоции, и продолжила уже с большей уверенностью: — Герои — это не запрограммированные машины. Это живые люди, у которых есть жизнь за маской, свои страхи, слабости, выбор. И да, они ошибаются. Человек не может быть идеальным, как бы вы этого ни хотели. Почему вы этого не понимаете? Мария резко вдохнула, будто ей не хватало воздуха, и тише, почти срываясь на шёпот, добавила: — Ненавижу… Это было единственное слово, но в нём оказалось слишком много — усталость, боль и бессилие. Женщина ничего не ответила. Она лишь отвела взгляд, резко развернулась и, сжав губы, пошла прочь, растворяясь в коридорном шуме. А Маринетт просто стояла, не вмешиваясь в спор, и пыталась осмыслить услышанное, словно собирала разрозненные куски мозаики, которые никак не хотели складываться в единую картину. Внутри нарастало ощущение, что от неё снова что-то скрывают — не случайно, не по недосмотру, а намеренно. Она быстро анализировала ситуацию, цепляясь за каждую фразу, каждую эмоцию в голосах людей. Из обрывков разговоров вырисовывалось, что когда-то в Париже действительно существовали герои, и Леди Баг, судя по всему, играла среди них ключевую роль. Десять лет назад произошла какая-то внезапная, разрушительная атака, с которой герои не справились, и именно после этого всё изменилось. Город выжил, но цена этого выживания, похоже, до сих пор отдавалась болью и обвинениями, направленными в сторону тех, кто когда-то его защищал. И всё же самое важное заключалось в другом. Именно десять лет назад произошёл тот самый инцидент, после которого Маринетт потеряла память. Это совпадение уже не выглядело случайным — наоборот, оно становилось слишком очевидным, слишком точным, чтобы быть просто совпадением судьбы. Если события связаны… если её амнезия и падение героев — части одного и того же момента… То оставался главный вопрос, от которого становилось холодно внутри: что именно тогда произошло на самом деле и почему ей об этом до сих пор никто не рассказал? *** Как только Агрест получил новость о том, что в городе вновь появился Каменное сердце, он без лишних раздумий запер кабинет и покинул здание через окно. Ветер ударил в лицо, когда он стремительно понёсся в сторону разрушений. Будь это обычный акуматизированный, он, возможно, не спешил бы так. Но сейчас всё было иначе. Внутри по-прежнему тлела старая обида, не до конца забытая, не прожитая до конца. И куда тяжелее становилось от мысли, что на этот раз врагом оказался не просто случайный человек, а тот, кого он когда-то называл товарищем. Айван Брюэль не был слабым. С тех пор как Леди Баг навсегда передала ему талисман быка, он научился держать себя в руках. Даже когда бабочка Хризалис пыталась пробраться в его эмоции, процесс акуматизации каждый раз обрывался. Поэтому сейчас происходящее казалось почти невозможным. Что могло настолько сломать его изнутри? Когда Кот Нуар прибыл на место, разрушения уже успели оставить свой след, но они не были тотальными. Пострадало лишь одно здание — многоэтажный жилой корпус, словно вырванный из общего городского ритма. Его фасад был расколот надвое, как будто по нему ударили гигантским молотом: бетонные плиты треснули, обнажив арматуру, окна выбиты, а балконы обрушились вниз, превратившись в груды искорёженного металла и стекла. Пыль всё ещё висела в воздухе, медленно оседая на разбросанные обломки, а где-то в глубине слышался скрип деформированных конструкций, грозящий новым обрушением. Однако куда сильнее самих разрушений его поразило другое. Среди завалов, вперемешку с кусками бетона и мебели, лежали мишени для дротиков. Их было много — слишком много, чтобы это выглядело случайностью. На каждой из них были лица героев: Леди Баг, другие Талисмастеры… и все они были изуродованы множеством проколов. Рядом валялись боксерские мешки с теми же изображениями, изорванные и избитые, а ещё — плакаты, нарисованные с откровенной злобой, искажающие их образы до карикатурной ненависти. Адриан поднял одну из мишеней. Его пальцы невольно сжались сильнее, чем он хотел, и тонкий материал не выдержал — треснул, рассыпаясь в руках. Этого оказалось достаточно, чтобы понять. Причина была не в случайной вспышке гнева. Это было долгое, копившееся чувство — злость, направленная именно на них. Где-то впереди снова раздался грохот. Каменное сердце продолжал разрушать здание, словно не замечая ничего вокруг. Огромная фигура двигалась тяжело, но с пугающей силой, раз за разом обрушивая стены мощными ударами. Перед Котом Нуаром встал выбор: попытаться достучаться до Айвана или остановить его силой. Он не сомневался, что Айван способен справиться, если ему дать шанс. Но краем глаза он заметил журналистов, уже снимающих происходящее. Камеры были направлены прямо на них, жадно ловя каждое движение. Показывать миру их разговор, раскрывать слабость друга — это было слишком рискованно. Решение оформилось почти мгновенно, без колебаний и лишних раздумий, словно было принято задолго до этого момента. В следующее же мгновение Кот Нуар сорвался с места и стремительно рванул вперёд, не оставляя себе права остановиться или оглянуться назад. Первый удар Каменного сердца обрушился на землю с такой силой, что асфальт пошёл трещинами. Кот Нуар ловко ушёл в сторону, оттолкнулся от обломка стены и взмыл вверх, приземляясь на плечо гиганта. Тот зарычал и резко дёрнулся, пытаясь сбросить его, но Адриан уже переместился, скользя по каменной поверхности и нанося быстрые, точные удары шестом. Айван ответил мощным замахом. Удар прошёл в считанных сантиметрах, рассекая воздух с глухим свистом. Кот пригнулся, перекатился и тут же контратаковал, целясь в руки — в те самые, где могла скрываться связь с акумой. Он заметил, что левая рука, как и прежде, была сжата, будто удерживала что-то внутри. Бой ускорился. Каменное сердце ломал стены, швырял обломки, пытался прижать противника грубой силой, но Кот Нуар двигался быстрее — он использовал каждый выступ, каждую трещину, превращая поле боя в своё преимущество. Несколько раз ему удавалось приблизиться вплотную, и с каждым разом он всё сильнее концентрировался на левой руке. Наконец, выбрав момент, он рискнул. Проскользнув под очередным ударом, он резко подпрыгнул, ударил шестом по запястью гиганта и в тот же миг схватил то, что тот пытался удержать. Сжатая бумага. На одно короткое мгновение Каменное сердце замер, будто из-под него внезапно исчезла опора, удерживавшая его в этом состоянии. В его тяжёлой фигуре словно что-то дрогнуло, напряжение дало трещину, и этой едва заметной паузы оказалось достаточно, чтобы ход боя окончательно изменился. Кот Нуар отскочил назад и развернул находку. На листе было изображение Полимышь — в искажённом, унизительном виде, с явными следами искусственной обработки, доводящей образ до откровенной насмешки. Взгляд Адриана на мгновение потемнел. Он даже не попытался всмотреться в изображение — лишь короткий, почти инстинктивный взгляд, в котором вспыхнуло что-то тёмное и тяжёлое. В следующую секунду его пальцы медленно, но неумолимо сжались, сминая тонкую бумагу, словно вместе с ней он пытался раздавить и ту злость, что стояла за её созданием. Материал жалобно затрещал, не выдерживая давления, и разорвался надвое — резко, окончательно, без малейшего колебания. Кот Нуар без лишних слов активировал Котоклизм, позволяя разрушительной энергии охватить ладонь и сконцентрироваться в короткой, почти осязаемой вспышке силы. Иного выхода не оставалось: без Леди Баг очищение было невозможно, а значит, единственным способом остановить акуму было её полное уничтожение. Он слишком хорошо помнил, к чему однажды привела попытка оставить всё как есть — тогда зло не исчезло, а лишь укоренилось глубже и вернулось в куда более опасной форме, и повторения этой ошибки он допустить не мог. Когда-то Адриан, возможно, искал бы другой путь, пытался бы выиграть время, колебался, цепляясь за шанс решить всё без окончательных последствий. Он бы сомневался, перебирал варианты и, вероятно, позже ещё долго носил бы в себе тяжесть вины за то, что не сумел спасти ситуацию иначе. Но теперь это осталось в прошлом. Опыт, утраты и годы сделали своё дело, оставив после себя холодную ясность и жёсткую решимость. В этот раз он не позволил себе ни сомнений, ни сожалений — лишь сжал пальцы, направляя силу в цель, и без колебаний уничтожил акуму, словно вместе с ней отсекая всё, что когда-то мешало ему действовать до конца. — Чёрт… — позади раздался хриплый голос. Айван пришёл в себя; в этом коротком слове звучало всё — растерянность, тяжесть осознания и запоздалое понимание того, что он натворил. Адриан не обернулся сразу. Внутри не было ни упрёка, ни злости: да, как бывший герой Айван поступил далеко не так, как следовало бы, но осуждать его сейчас казалось бессмысленным. Он слишком хорошо понимал, насколько легко сорваться, когда внутри копится то, что уже невозможно удержать. Более того, он знал: окажись он на его месте, всё могло закончиться куда хуже. Он бы не стал ждать акуму, не стал бы бороться с этим состоянием — просто нашёл бы укромное место, трансформировался и, не давая себе времени передумать, стёр бы всё вокруг Котоклизмом, лишь бы заглушить то, что разрывает изнутри. Как только всё закончилось, тишина продержалась лишь несколько секунд, после чего пространство вновь наполнилось движением и голосами — журналисты, до этого державшиеся на безопасном расстоянии, стремительно приблизились, окружая Брюэль плотным кольцом. Вопросы посыпались один за другим, почти без пауз, накладываясь и перебивая друг друга: —Что стало причиной вашей акуматизации? —Вы можете объяснить, что именно вас спровоцировало? —Что вы чувствовали в тот момент, когда потеряли контроль? —Осознавали ли вы происходящее, находясь под влиянием Хризалис? —Каково это — снова стать её марионеткой спустя столько лет? Кто-то из толпы, не понижая голоса, добавил ещё резче: —А ведь вы были самым первым акуматизированным ещё во времена Бражник? —Можно ли говорить о том, что вы изначально были более уязвимы к подобному влиянию? —Считаете ли вы себя ответственным за произошедшие разрушения? —Готовы ли вы гарантировать, что это не повторится? —Нуждаетесь ли вы сейчас в изоляции или наблюдении со стороны властей? Вопросы звучали всё настойчивее, всё жёстче, и в них уже почти не чувствовалось сочувствия — лишь жадное стремление добраться до сути, вытащить наружу как можно больше подробностей, не особо задумываясь о том, какую цену за это придётся заплатить тому, кто стоял перед ними. — Айван… К нему, расталкивая людей, стремительно подбежала молодая женщина — Милен Брюэль. Она могла появиться здесь раньше, в образе Полимышь, но Адриан категорически запретил ей вмешиваться. Несмотря на то что он вернул друзьям талисманы, это решение было продиктовано вовсе не желанием вернуть прежнюю команду. Это был расчёт — осторожный, холодный. Талисманы должны были оставаться скрытым козырем, средством защиты на случай, если тот, кто охотился за ними, вновь даст о себе знать. Никто не знал, сколько личностей этому человеку уже известно, и если бы стало ясно, что цели снова носят талисманы, он мог бы подготовиться куда тщательнее, ударив не только по людям, но и по самой силе, которую они хранили. Милен, похоже, даже не задумывалась о внешнем виде — она явно сорвалась с места, едва услышав новости. На ней были облегающие лосины и короткий спортивный топ, открывающий живот, словно она выбежала прямо с работы, не тратя ни секунды на сборы. Это было неудивительно: она работала в фитнес-центре, и её нынешний облик ясно говорил о том, насколько изменилась её жизнь за последние годы. От прежней неуверенной в себе девушки почти ничего не осталось — регулярные тренировки и опыт супергероя сделали своё дело. Она стала подтянутой, сильной, уверенной в движениях, и в её внешности теперь чувствовалась внутренняя собранность, которой раньше так не хватало. Когда-то многие просто не замечали её, а теперь те, кто прежде не обращал внимания, наверняка пожалели об этом, пусть и слишком поздно. Милен, не обращая внимания на протесты и возмущённые возгласы, решительно протиснулась сквозь толпу журналистов и, добравшись до мужа, сразу же крепко обняла его, будто пытаясь убедиться, что с ним действительно всё в порядке. —Ты как? — тихо спросила она, не разжимая рук, и в её голосе звучала едва сдерживаемая тревога. Айван ответил не сразу, осторожно обняв её в ответ, словно всё ещё не до конца верил, что снова контролирует себя. —Уже хорошо, — произнёс он негромко, и в этих простых словах было больше усталости, чем уверенности. Тем временем часть репортёров уже переключилась на Кота Нуара, окружая его с тем же напором и настойчивостью. Они двигались почти хищно, перебивая друг друга и спеша задать как можно больше вопросов, в которых звучало не столько сочувствие, сколько жажда сенсации: —Мсье Кот, что вы можете сказать об этой ситуации? —Десять лет тишины — и вдруг снова появляется акуматизированный злодей, как вы это объясните? —Что на самом деле произошло десять лет назад? —Почему “Чудесное исцеление” не вернуло всё на свои места? —Можно ли считать это вашим поражением? —Где сейчас Леди Баг? Эти вопросы, звучащие один за другим, только сильнее раздражали его. Слишком хорошо он помнил, как те же самые люди ещё недавно обвиняли, осуждали, требовали, чтобы герои исчезли из их жизни, словно от них было больше вреда, чем пользы. Но стоило угрозе вернуться, стоило вновь появиться акуме, как всё изменилось: теперь от них снова ждали спасения, мгновенного решения, того самого чуда, которое когда-то воспринималось как должное. Однако среди общего шума всё же нашлось исключение. Вперёд вышла Надья Шамак, и в её движении не было ни спешки, ни давления, только сдержанная уверенность. Она не пыталась перекричать остальных, не тянула к нему микрофон с жадностью, а просто, чуть тише, чем остальные, спросила: —Скажите… Леди Баг сейчас в порядке? Этот вопрос прозвучал иначе — без скрытого упрёка, без стремления вытащить сенсацию любой ценой. Надья всегда была из тех, кто не спешил становиться на сторону толпы, особенно когда речь заходила о героях. Она слишком хорошо понимала разницу между тем, что показывают на экране, и тем, что происходит на самом деле. Смотреть на сражение через объектив камеры — одно, а оказаться рядом, видеть всё своими глазами — совсем другое. Камера не успевала уловить, как во время удара от боли искажается лицо, как на долю секунды в глазах мелькает страх перед противником, который сильнее, чем ты готов признать. Не показывала нерешительность, сомнения, ту самую хрупкость, которую герои так старательно скрывали за масками. Но Надья видела. Видела то, что оставалось за кадром, в те короткие мгновения, когда камеры ещё не были направлены, когда объективы только настраивались, а внимание толпы было отвлечено. И ей хватило этих редких, почти незаметных деталей, чтобы понять главное: под масками не безупречные символы, не недосягаемые идеалы, а живые люди. Даже больше — дети, которым слишком рано пришлось узнать, что такое ответственность и цена ошибок. И всё же она никогда не пыталась разрушить этот образ, не стремилась показать миру их настоящие лица. Не потому, что это было выгодно, и не потому, что «идеальные герои» лучше продавались в новостях. Она просто понимала, как устроена эта хрупкая система: в идеал легче верить, за ним проще идти, его проще поддерживать. Люди нуждались в этом образе, и, как бы парадоксально это ни звучало, он действительно помогал самим героям — давал им пространство действовать, не разрушая остатки доверия. Поэтому Надья сознательно выбирала не разоблачать, а поддерживать эту иллюзию, играя по тем правилам, которые когда-то сами же герои и создали. Нуар немного успокоился, хотя внутри всё ещё кипела злость, тяжёлая и глухая, не находящая выхода. Он сделал шаг вперёд и остановился рядом с Надьей Шамак, намеренно обращаясь именно к её микрофону, словно игнорируя всех остальных. Его лицо оставалось неподвижным, холодным, лишённым каких-либо эмоций, и только в глазах вспыхивало напряжённое, почти неконтролируемое пламя. — Вы спрашиваете, почему Леди Баг не использовала «Чудесное исцеление» десять лет назад, — начал он спокойно, слишком спокойно, и эта сдержанность звучала куда тревожнее любого крика. Однако с каждым словом его голос становился жёстче, громче, пока, наконец, не прорвался наружу. — Я отвечу. Потому что она умерла. Не просто умерла — Хризалис не оставила от неё ничего. Её тело превратилось в прах. Последние слова он уже почти выкрикнул, и в толпе мгновенно повисла тяжёлая, ошеломлённая тишина. Журналисты переглядывались, кто-то машинально опускал микрофон, кто-то, наоборот, крепче сжимал его, словно боясь упустить хоть слово. Он сделал короткую паузу, будто давая им время осознать сказанное, и затем продолжил уже ровнее, но с той же жёсткой прямотой: — И не только она. Рена Руж, Карапас, Весперия, Пигелла, Отважный Петух — они тоже погибли. Вы вините нас в том, что мы не смогли остановить врага, обвиняете в гибели своих близких… но мы тоже теряли. В этом хаосе были и наши друзья, и наши семьи. Супруги Брюэль стояли чуть в стороне, почти вне общего круга, словно их на время вычеркнули из происходящего; журналисты уже давно потеряли к ним интерес, сосредоточив всё внимание на Кота Нуара,пытаясь вытянуть из него как можно больше. Он же, выдержав короткую паузу, заговорил снова — голос звучал глухо, сдержанно, но в этой сдержанности чувствовалось напряжение, готовое сорваться в любой момент: — Знаете, будь моя воля, я бы вообще не выходил из дома… но обстоятельства решили всё за меня. И потому запомните: каждый раз, когда появится новый акуматизированный злодей, я приду. Он на мгновение замолчал, словно давая этим словам осесть, а затем продолжил уже жёстче, почти безжалостно: — Но мне уже всё равно, что будет происходить с городом. Я просто сделаю свою работу — верну талисман бабочки в шкатулку. А всё остальное… меня больше не касается. Последние слова прозвучали как тихое рычание, в котором не осталось ни сомнений, ни прежней мягкости. Не дожидаясь новых вопросов, он резко развернулся, активировал шест и, удлинив его, стремительно покинул место, оставив позади только растерянный гул голосов и тяжёлое ощущение сказанного.