Вернись ко мне

В больничной палате тихо работал телевизор, и Маринетт неотрывно следила за новостями, почти не моргая. Рядом с ней сидела Мария, но всё внимание Маринетт было приковано к экрану, где Каменное сердце безжалостно разрушал здание. Вскоре в кадре появился мужчина в облегающем чёрном костюме. Маринетт слегка прищурилась, всматриваясь в детали, и поняла, что костюм стилизован под кота. В этом образе было что-то притягательное и в то же время тревожно знакомое. Она нахмурилась, пытаясь уловить ускользающее чувство узнавания. Ей казалось, что она уже видела этого человека раньше, знала его, возможно, даже была с ним близка. Однако сколько бы Маринетт ни пыталась восстановить в памяти хоть что-то конкретное, в ответ приходила лишь пустота. Воспоминания словно ускользали, растворяясь, не оставляя за собой ни единого чёткого образа. И всё же внутри неё крепло странное, почти неоспоримое ощущение: до амнезии этот человек занимал в её жизни важное место, и она знала его очень хорошо. — Это Кот Нуар, — уточнила Мария, не отрывая взгляда от экрана. — Он и Леди Баг были самыми первыми героями. Я бы показала тебе их фотографии, но власти давно всё удалили. Маринетт чуть нахмурилась, обдумывая её слова, и только после этого перевела взгляд на сестру. — Я слышала, что они не появлялись на публике уже десять лет. Тебе тогда было всего пять… Откуда ты помнишь их? — спросила она. Конечно, Маринетт уже слышала, как Мария говорила о том, что родители никогда не отрицали существование героев, но теперь ей хотелось понять всё подробнее, услышать эту историю полностью. Мария на мгновение задумалась, словно перебирая в памяти, с чего лучше начать. — Нуу… даже не знаю, — тихо протянула она. — Как я уже говорила, родители никогда не убеждали меня, что герои — это просто выдумка детского воображения. Хотя многие взрослые тогда, наоборот, старались сделать всё, чтобы их дети забыли о них, стереть саму мысль о героях из их памяти. Маринетт слушала её, не перебивая, одновременно продолжая следить за репортажем. На экране Кот Нуар сражался с огромным големом, и в его движениях чувствовалась сила, выходящая за пределы человеческих возможностей. Наблюдая за боем, Маринетт на мгновение задумалась, действительно ли это человек — слишком уж невероятной казалась его мощь. — И тогда произошёл один случай, который я вряд ли смогу забыть, — тихо продолжила Мария. Маринетт сразу же насторожилась, медленно повернулась к сестре и внимательно посмотрела на неё. — О чём ты? — мягко спросила она. — Неужели случилось что-то настолько ужасное, что оставило в тебе такую рану? Она осторожно взяла Марию за плечи, словно боясь причинить лишнюю боль. Зелёные глаза Марии наполнились слезами, в них отразилось воспоминание о том роковом дне: небо, окрашенное в тревожный красный цвет, крики людей, грохот разрушений… и кровь — слишком много крови. Она покрывала даже костюм Леди Баг, и тёмно-алые следы выделялись на его ярко-красной ткани особенно отчётливо. — В тот день… Хризалис похитила меня и заперла в одном из кабинетов многоэтажного здания, — тихо начала Мария; её голос временами срывался, и она изредка всхлипывала, не в силах сдержать подступающие слёзы. Они медленно покатились по её щекам, и Маринетт сразу же обняла сестру, стараясь успокоить её и дать почувствовать, что сейчас она в безопасности. Мария глубоко вздохнула, пытаясь продолжить, но слова давались ей с трудом. — А потом… потом пришла Леди Баг… — проговорила она, запинаясь и с трудом справляясь с дрожью в голосе. — И вытащила м-м-меня оттуда… Её голос всё ещё дрожал, но в нём уже звучала не только боль, но и слабая, почти забытая благодарность. Пока Мария говорила, Маринетт краем уха уловила голос с телевизора — Кот Нуар отвечал на вопросы журналистов, и его слова странным образом переплетались с рассказом сестры. — Вы спрашиваете, почему Леди Баг не использовала Чудесное исцеление десять лет назад? — прозвучало с экрана. Маринетт невольно замерла, вслушиваясь. — Но она была тяжело ранена… и потом появилась Хризалис… — продолжила Мария.— Леди Баг сказала мне спрятаться… — тихо, почти шёпотом добавила Мария, уткнувшись в плечо сестры. — Я отвечу, — твёрже прозвучал голос с телевизора. — Хризалис… она… я видела, как она… убила… — Мария не смогла договорить, её голос сорвался, и она снова разрыдалась, уже не сдерживая себя. — Потому что она умерла! — резко и почти с отчаянием прокричал Кот Нуар. — Не просто умерла — Хризалис не оставила от неё ничего! Мария судорожно вдохнула, собираясь с силами, и всё же заставила себя договорить: — Я… я видела, как она превратилась в пыль… — Её тело рассыпалось в прах, — донеслось с экрана. Это были последние слова, которые услышала Маринетт: не выдержав, она резко выключила телевизор, словно надеялась таким образом оборвать и чужую боль, и собственные тревожные мысли. Мария крепко прижималась к ней, не сдерживая слёз, и её плач становился всё громче, словно вместе с ним наружу вырывалось всё, что она так долго держала в себе. За эти годы накопилось слишком многое, слишком долго она молчала, пряча боль глубоко внутри. Маринетт же растерялась. Она не знала, что сказать, как правильно утешить, какие слова смогут хоть немного облегчить пережитое. Слишком тяжёлые воспоминания легли на плечи её младшей сестры в таком раннем возрасте. На мгновение в голове мелькнула мысль: рассказывала ли Мария об этом кому-то ещё? Но Маринетт тут же отогнала её — сейчас это не имело значения. Всё можно будет понять позже. Сейчас было важно лишь одно — быть рядом, дать ей опору, дать почувствовать, что она больше не одна и что прошлое осталось позади. Она крепче обняла Марию, осторожно поглаживая её по голове и тихо, почти шёпотом повторяя слова, в которых было всё её тепло и искренность: — Всё хорошо… Я рядом… Тебе больше не нужно бояться… Прости меня… Я больше никогда тебя не брошу… Она говорила это снова и снова, пока плач Марии постепенно не стих, сменяясь редкими всхлипами, а затем и ровным, уставшим дыханием. В конце концов Мария уснула прямо в её объятиях, всё ещё крепко держась за сестру, словно боялась отпустить даже во сне. *** Адриан вернулся в свой кабинет и, не теряя времени, быстро напечатал сообщение Айвану. Он намеренно не стал упоминать талисман быка, опасаясь возможной прослушки — в его положении осторожность давно стала привычкой, граничащей с паранойей. Впрочем, с его работой это было вполне объяснимо. Не ограничившись личным сообщением, Адриан написал в общий чат, назначив встречу на шесть вечера в их подземном штабе и пригласив всех присоединиться. Он попытался вернуться к работе, но мысли упорно ускользали, не давая сосредоточиться. В голове снова и снова всплывал один и тот же тревожный вопрос: Адриан искренне надеялся, что Айван не успел передать талисман быка Хризалис, пока находился под её контролем. Эта неопределённость тяготила его куда сильнее, чем он был готов признать. В конце концов он отложил дела и набрал номер Марии, рассчитывая попросить её прийти и присмотреть за Эммой, однако вместо неё трубку подняла её сестра. — Алло, Адриан? — раздался в трубке голос Куффен, и он на мгновение замер, словно не сразу осознал, кто именно ему ответил. — А… Маринетт, привет, — неуверенно начал Агрест, быстро собираясь с мыслями. — Не могла бы ты передать телефон Марии? У меня к ней есть просьба. — Прости, но ей сегодня нездоровится. Твоя просьба, случайно, не о том, чтобы она присмотрела за Эммой? — спросила она, и в её голосе прозвучала мягкая догадка: Мария и правда нередко бывала в особняке Агрестов, помогая с девочкой. — Да, у меня возникли срочные дела, и это в буквальном смысле вопрос жизни и смерти, понимаешь? — ответил Адриан, невольно выдавая напряжение. — А что с Марией? — Да так… — она замялась, явно колеблясь, стоит ли говорить дальше. — Она просто увидела новости… — начала она, но закончить мысль ей не дали. — Новости? — с тревогой переспросил Адриан, резко подавшись вперёд, словно это могло сократить расстояние между ними. — Только не говори, что она увидела интервью Кота Нуара… — добавил он уже тише, и это прозвучало скорее как уверенное предположение, чем вопрос. Чёрт, зря он поддался этому импульсу. Почти наверняка его слова всколыхнули в Марии воспоминания о том дне, которые она так старательно пыталась заглушить. Адриан лишь надеялся, что на этот раз обошлось без панической атаки, как это уже случалось много лет назад. — Так она тебе тоже рассказала… — тихо произнесла брюнетка, и её слова прозвучали почти осторожно. Адриан на мгновение растерялся, забыв, что всё ещё находится на связи, но куда сильнее его поразил сам смысл услышанного. Неужели Мария действительно поделилась правдой с ней? Это казалось почти невероятным: ведь она не рассказывала ничего даже родителям. Ни Том, ни Сабин до сих пор не знали, что в тот день Хризалис похитила Марию, чтобы шантажировать Дюпен-Чен и выведать у неё личность Леди Баг, и уж тем более им не было известно, что девочке довелось стать свидетельницей гибели героини. Она даже ему ничего не рассказала, хотя в тот период Адриан фактически приютил Марию у себя: супруги Дюпен-Чен были полностью поглощены состоянием старшей дочери и просто не могли уделять внимание обеим девочкам. Он понимал, что Марии необходимо выговориться, и потому сам осторожно дал ей понять, что знает о произошедшем в тот день. При этом он, разумеется, не раскрыл собственной тайны, ограничившись лишь тем, что Кот Нуар якобы доверил ему правду, чтобы он мог помочь. Тогда Мария долго плакала, не в силах сдерживать накопившиеся эмоции, а он оставался рядом, обнимал её, стараясь хоть немного облегчить её состояние. Позже, втайне от всех, Адриан нашёл хорошего психолога, и на протяжении пяти лет Мария посещала терапию, скрывая это даже от родителей. Это действительно помогло ей справиться, но не означало, что прошлое исчезло бесследно. — Маринетт, мы можем обсудить это позже? — с надеждой спросил Адриан. — Принеси Эмму в пекарню, я присмотрю за ней, а как только ты освободишься, мы поговорим, — спокойно ответила Куффен и, не давая ему времени на возражения, завершила звонок. *** Маринетт сегодня вернулась домой раньше обычного — в родительский дом, где располагалась их пекарня. Ещё не успев переступить порог, она заметила длинную очередь у входа. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: пекарня её семьи всегда пользовалась популярностью. Раньше Маринетт задерживалась в больнице до пяти вечера, не желая оставлять сына одного, но нынешние обстоятельства вынудили её изменить привычный распорядок. Едва переведя дух, она позвонила Джулеке. Ей нужно было поговорить — впервые за долгое время по-настоящему поговорить о своём прошлом. Раньше её раздражали любые попытки напомнить, какой она была, но теперь всё изменилось. Теперь она чувствовала почти болезненную необходимость узнать правду о себе. Услышав, что Джулека свободна, Маринетт пригласила её к себе, и примерно через час та уже стояла у входа. Маринетт провела гостью в малую гостиную — одну из двух, что были в доме. Эта комната предназначалась для тихих встреч: уютная софа, невысокий столик, мягкий свет. Вторая гостиная, гораздо просторнее, использовалась для праздников и больших собраний, но сегодня в ней не было нужды. На стол Маринетт поставила китайский чай, который привозили родственники со стороны матери, и добавила к нему несколько сладостей из пекарни. Спокойно, почти автоматически разлив чай по чашкам, она протянула одну Джулеке, стараясь скрыть волнение за внешней собранностью. —Спасибо, — тихо произнесла Джулека, принимая чашку. Маринетт, не спеша наливая чай и себе, на мгновение задержала взгляд на тонкой струе пара, словно собираясь с мыслями, а затем подняла глаза на собеседницу. В её взгляде читалась решимость, почти упрямство. — Джулека, у меня к тебе просьба… Расскажи мне, какой я была раньше. Я хочу знать всё. Эта просьба застала Джулеку врасплох. Она опустила взгляд в чашку, будто надеялась найти там ответ, и на некоторое время замолчала, обдумывая услышанное. Слишком хорошо она помнила, как раньше Маринетт избегала любых разговоров о прошлом, как болезненно реагировала на малейшие намёки. Попытки вспомнить что-либо почти всегда заканчивались одинаково: резкая головная боль, сбившееся дыхание, панические атаки. Казалось, само её сознание — или, возможно, какая-то глубинная часть её — отчаянно сопротивлялась этим воспоминаниям, словно стараясь уберечь от чего-то по-настоящему страшного. —Джулека, я знаю, что мы были одноклассницами восемь лет, — продолжила Маринетт, стараясь говорить спокойно, хотя в голосе всё же проскальзывало напряжение. — И… я была девушкой твоего брата. Значит, ты должна была знать меня достаточно хорошо, чтобы рассказать, какой я была тогда. После этих слов Джулека наконец подняла взгляд. Голубые глаза Маринетт смотрели прямо, без колебаний — в них читалась твёрдая, почти упрямая решимость. Под этим взглядом Джулека невольно сдалась. —Хорошо… — тихо произнесла она и, чуть помедлив, начала: — Как ты уже сказала, мы были одноклассницами и в колледже, и в лицее… Говоря, она смотрела не на Маринетт, а в свою чашку, словно в отражении чая пыталась разглядеть не себя, а отголоски тех далёких дней. —Помню, сначала у тебя были длинные волосы… Маринетт невольно коснулась своих волос. Да, они были красивыми — густыми, мягкими, будто тёмное полотно, — но в последнее время ей всё чаще хотелось их укоротить. Слишком уж длинные. Возможно, это было просто желание перемен… или разница между той, кем она была раньше, и той, кем стала сейчас. —Они были очень красивыми, словно ночное небо, — продолжила Джулека, чуть тише, будто сама погружалась в воспоминания. — Но с нами училась ещё Хлоя… Сейчас она, — Джулека на мгновение задумалась, подбирая слова, — вполне нормальная. Но тогда… тогда она была совсем другой. Настоящая стерва. И особенно любила издеваться над тобой. Джулека сделала короткую паузу, словно решая, стоит ли говорить дальше, но всё же продолжила: —Она заметила, как ты дорожишь своими волосами, и стала использовать это против тебя: бросала в них грязь, приклеивала жвачку… Впрочем, сама она редко делала это напрямую — обычно приказывала Сабрине. Маринетт молчала, не зная, как на это реагировать. Мысли путались. Ей трудно было совместить услышанное с тем образом Хлои, который она знала сейчас. Они ведь нередко проводили время вместе, пусть и не были неразлучными подругами. Их отношения казались вполне ровными, даже дружелюбными. Неужели когда-то всё было настолько иначе? Неужели Хлоя действительно могла быть такой жестокой и избалованной? —В последнем году обучения в коллеже к нам присоединился Адриан, — продолжила Джулека, на мгновение запнувшись; она и сама не до конца понимала, почему решила умолчать о некоторых других людях из их прошлого. — И в том же году ты познакомилась с Лукой… а примерно через три месяца вы начали встречаться. Маринетт невольно удивилась. Насколько она помнила, их отношения с Лукой начались значительно позже — когда ей было шестнадцать. В последний же год коллежа ей едва исполнилось четырнадцать. Несоответствие казалось слишком явным, чтобы его игнорировать, но она сдержалась, не перебивая. Сейчас было важнее выслушать всё до конца, даже если услышанное не укладывалось в её нынешние воспоминания. Она лишь крепче сжала чашку в руках и молча продолжила слушать, стараясь не упустить ни одной детали. —Но ваши отношения продлились недолго — даже месяца не прошло, как вы расстались. По какой-то причине вы ничего не объяснили, и на все наши вопросы отвечали молчанием… так что я не знаю, что именно произошло, — тихо добавила Джулека. Она на мгновение замолчала, подняла взгляд к потолку и прикрыла глаза, словно перед ней вновь ожили события тех дней. В памяти всплыл тот самый момент, когда Лука оказался под влиянием акумы и начал требовать от окружающих правду. Сначала он обратился к Алье, настойчиво расспрашивая её о том, что скрывает Маринетт, но её ответы его не удовлетворили. Джулека не была наивной и без труда сложила всё воедино: Маринетт явно скрывала от Луки нечто важное, и это молчание ранило его настолько, что в конечном итоге привело к срыву. Позже, когда всё закончилось, Адриан и Лука всё же раскрыли им часть правды. Оказалось, что Маринетт была связана с Леди Баг — не напрямую, но как своего рода её возможная замена. Леди Баг, понимая, что однажды её личность может быть раскрыта или появится враг, с которым она не справится, заранее искала того, кто сможет занять её место. По словам Адриана, Маринетт идеально подходила для этого, будучи совместимой с талисманом божьей коровки. Но в тот момент Лука об этом не знал, а Маринетт не имела права никому раскрывать эту тайну. Именно эта невысказанная правда и стала причиной их расставания — слишком тяжёлой, чтобы её можно было обойти молчанием, и слишком опасной, чтобы ею можно было поделиться. —А потом Адриан… ни с того ни с сего вдруг влюбился в тебя, — произнесла Джулека, как будто речь шла о чём-то вполне обыденном. Маринетт в этот момент как раз пила чай и, услышав это, резко поперхнулась. Она закашлялась, едва не пролив напиток, и Джулека тут же замолчала, наклонившись к ней и несколько раз осторожно похлопав по спине. —Извини… — выдохнула Маринетт, наконец приходя в себя. В её голосе звучало растерянное недоумение. — Ты сказала Адриан? Тот самый Адриан Агрест? —Ну да, — ответила Джулека, всё ещё не понимая столь бурной реакции. — А что тебя так удивляет? Маринетт отвела взгляд, словно сама не до конца могла объяснить собственные чувства, и тихо проговорила: —Просто… я никогда не воспринимала Агреста как мужчину. Понимаешь? Для меня он всегда был скорее… как родной брат. На этот раз Джулека не выдержала и тихо рассмеялась. В её памяти слишком ярко всплыли образы прошлого: взгляды, полные нежности, неловкие жесты, попытки скрыть чувства, которые и без того были очевидны для всех вокруг. Какой же милой парой они были — и как странно теперь слышать подобные слова от Маринетт, которая ничего этого не помнила. Следом пришло ещё одно воспоминание — время, когда сама Маринетт была влюблена в Кота Нуара. Тогда всё казалось ещё более запутанным. Даже Андре однажды не выдержал и оказался под влиянием акумы, увидев их вместе: в его представлении они были совершенно несовместимы. Он всегда считал, что Кот Нуар должен быть с Леди Баг, а Маринетт — с Адрианом. Вот только, как бы ни складывались чужие представления об «идеальных» парах, реальность оставалась куда прозаичнее: Адриан всё же не мог быть рядом с двумя одновременно, как бы кому ни хотелось распределить роли по-своему. Жизнь не допускала таких удобных сочетаний, и никакие фантазии — даже самые настойчивые — не могли этого изменить. —Ты чего смеёшься? — растерянно произнесла Маринетт. —Просто вспомнила кое-что… не обращай внимания, — ответила Джулека сквозь смех; она явно не могла сразу успокоиться, и в её голосе всё ещё звучали тёплые, прерывистые нотки веселья. — Хух… итак, на чём мы остановились? —На том, что Адриан в меня влюбился, — недовольно проворчала Маринетт, складывая руки на груди. —Ну да, — продолжила Джулека, уже чуть собравшись, но всё ещё с лёгкой улыбкой. — Наверное, после опыта с Лукой ты не сразу приняла его чувства. Но когда приняла… появилась новая проблема — Габриэль Агрест. Он был против ваших отношений и постоянно намекал, что Адриан снова должен быть с Кагами. —Стой… Кагами? Наша Кагами и Адриан? — Маринетт снова перебила её, не скрывая удивления. Она слишком хорошо знала обоих и с трудом могла представить их вместе. —Да-а-а, — протянула Джулека. — И, кстати, они действительно были парой какое-то время. Более того, в тот же день, когда Адриан объявил о своих отношениях с Кагами, вы с Лукой тоже официально стали парой. И знаешь… забавно, но расстались вы тоже почти одновременно. С каждой новой деталью, которую произносила Джулека, Маринетт всё больше ощущала, как реальность прошлого ускользает от привычной логики. В какой-то момент ей начало казаться, что её жизнь — это не цельная история, а скорее плохо собранный фильм, где сцены перемешаны, хронология сбита, а события слишком нелепо совпадают, чтобы быть правдой. —Примерно через два месяца после расставания с Кагами Адриан признался тебе в любви, — продолжила Джулека, чуть выпрямившись. — Он тогда… буквально обошёл всех знакомых, у кого были отношения, и расспрашивал их о том, как вообще всё это работает. Чего, кстати, он почему-то не делал, когда встречался с Кагами. Мы, разумеется, тоже помогли, чем могли… и, он даже спел для тебя песню. Она говорила об этом чуть легче, чем следовало бы, и сама не до конца понимала, зачем так подробно его оправдывает или, наоборот, подталкивает в сторону. Возможно, дело было в том, что ей не хотелось думать о Маринетт как о человеке, застрявшем в прошлом и обречённом на одиночество. Джулека слишком хорошо знала, как сильно её брат любил эту девушку, и знала не хуже, что сама Маринетт когда-то считала Луку своим миром. Но именно поэтому всё это казалось ей неправильным. Как бы она ни была привязана к прошлому, как бы ни уважала чувства брата, она всё равно понимала: жизнь не стоит на месте. Маринетт была молода, красива, у неё был ребёнок, которому нужен был отец рядом, стабильность, опора. И, как бы ни было странно это признавать, в её голове всё чаще складывалось ощущение, что самым «логичным» вариантом рядом с ней выглядел именно Адриан — человек обеспеченный, сильный, готовый ради близких свернуть горы, несмотря на всю внешнюю мягкость. —Лишь после смерти Габриэля вы наконец смогли спокойно быть вместе, — продолжила Джулека после короткой паузы. — Тогда Адриан был очень подавлен, и ты, по сути, стала его опорой. Она на мгновение замолчала, словно мысленно возвращаясь в те дни, и с лёгкой, почти тёплой грустью добавила, что они тогда действительно выглядели как очень гармоничная пара. В памяти всплывали сцены, которые трудно было назвать иначе как нежными: их совместные выступления и моменты, когда Адриан выходил на сцену вместе с группой, стараясь поддержать тебя даже взглядом из зала; тихие вечера после репетиций, когда он просто сидел рядом, пока ты разбирала музыку и устало улыбалась; или то, как он всегда находил способ появиться рядом в самые сложные моменты, даже если ничего не говорил — просто был рядом, и этого оказывалось достаточно. Джулека едва заметно усмехнулась этим воспоминаниям, но улыбка быстро угасла. —Но и это не длилось долго, — сказала она уже тише. — В твой пятнадцатый день рождения вы расстались. Это не было публично… просто на следующий день мы увидели вас обоих — и всё стало понятно. Ты была замкнутой, он — полностью разбитым. На вопросы вы, конечно, не отвечали. Она выдохнула и на секунду замолчала, словно взвешивая, что говорить дальше. Она и так уже опустила слишком многое, начиная с Альи — той самой, которая когда-то была лучшей подругой Маринетт. И дальше список становился ещё длиннее: Нино, Роуз, Марк, Зои — имена, которые должны были быть частью её памяти, но сейчас оставались для неё пустыми звуками, словно принадлежащими чужой жизни. Джулека сознательно не стала углубляться в это, понимая, что любое упоминание только сильнее запутает и без того хрупкую картину прошлого. И самое главное — она умолчала о супергероях. О Леди Баг, о том, как тесно переплеталась эта история с её собственной ролью и тем, что происходило за пределами обычной жизни. Эти детали были слишком опасны и слишком значимы, чтобы произносить их сейчас, когда Маринетт и так пыталась собрать себя заново из обрывков чужих воспоминаний. —А Лука? — неуверенно начала Маринетт. — Что он делал в то время, пока я была с Адрианом? —Он… на самом деле даже помогал Адриану, — мягко ответила Джулека. — И да, Лука тогда всё ещё любил тебя, но, несмотря на это, искренне желал тебе счастья. От этих слов Маринетт не смогла сдержаться: по её щекам скатились всего несколько слёз, тихих и почти незаметных. В груди болезненно сжалось чувство утраты — не только прошлого, но и чего-то очень тёплого, важного. «Какой же прекрасный человек…» — мелькнуло у неё в голове, и эта мысль только усилила тихую грусть. —Ч-что было дальше? — с трудом выдохнула она. Джулека немного помолчала, давая ей время прийти в себя, а затем продолжила спокойнее: —Потом начался новый этап твоей жизни — ты стала певицей. Вместе с Хлоей и Сублим вы создали группу под названием «Хантрикс». И, кажется, примерно в шестнадцать ты снова сошлась с Лукой. Она говорила ровно, но в её голосе всё ещё чувствовалась осторожность, словно каждое слово могло либо собрать, либо окончательно разрушить то, что сейчас пыталась восстановить Маринетт. Это была лишь очень сокращённая версия. На самом деле Леди Баг узнала от мастера Су Хана, что глубоко под землёй заключено огромное количество демонов, а их печать со временем стала ослабевать. Чтобы восстановить её, требовались три певицы — им должны были ввести специальные сыворотки, усиливающие голос и его воздействие. Первой, без сомнений, выбрали Маринетт, и уже ей Леди Баг доверила подбор остальных участниц. Решение вызвало всеобщее удивление, когда Маринетт выбрала Хлою. Никто не верил, что она действительно изменилась — для большинства это казалось невозможным, почти противоестественным, будто солнце могло взойти с запада. Но Маринетт настаивала, что Хлоя уже не та, кем была раньше, и в ней действительно произошли перемены. К удивлению всех, Леди Баг поддержала этот выбор, и никто не решился оспорить решение лидера. Второй участницей стала Сублим. На этот раз дело было не в недоверии или сомнениях — скорее, всех волновал практический вопрос, связанный с её возможностями. Ей предстояло не только петь, но и активно танцевать, а потому внимание неизбежно привлекло состояние её ног. Однако решение нашли довольно быстро. Кот Нуар уверенно заявил, что сможет достать и подобрать специальные протезы, которые будут ощущаться для Сублим как собственные ноги, не ограничивая её движений. И действительно, уже на следующий день он лично передал ей готовые протезы. Когда состав группы окончательно сформировался, начался этап подготовки. Все трое приняли сыворотку, и хотя эффект оказался именно таким, как ожидалось, вкус у неё был настолько неприятным, что позже они в один голос признались — повторять это добровольно никто бы не захотел. Потом настал этап оружия. После принятия зелья они начали видеть саму печать — будто она проявлялась в воздухе, живой и пульсирующей, и получение от неё оружия оказалось почти интуитивным процессом, словно оно само выбирало владельца. Маринетт достался меч — тонкий, изящный, но при этом явно не предназначенный для декоративной роли. Его клинок напоминал застывший свет: он будто переливался мягкими оттенками, как поверхность воды ночью, отражающая луну. Рукоять была лёгкой и идеально ложилась в ладонь, а сам меч ощущался продолжением руки, быстрым и точным, созданным для стремительных движений и уверенных ударов, где важны не сила, а скорость и контроль. Сублим получила копьё — длинное, сбалансированное оружие с утончённой, почти танцевальной линией формы. Оно выглядело так, будто создано не только для боя, но и для движения: каждый взмах мог превращаться в плавный элемент хореографии. Остриё копья было острым и холодным, а древко — прочным, но удивительно лёгким, позволяющим одновременно и держать дистанцию, и быстро менять траекторию атаки. Хлое досталось оружие, напоминающее одновременно и клинковую пару, и трансформируемую конструкцию — нечто гибридное, способное менять форму в зависимости от ситуации. В спокойном состоянии оно выглядело как изящные складные лезвия, но в бою могло раскрыться, удлиняться и становиться более агрессивным, почти хищным по своей природе. В нём ощущалась резкость и непредсказуемость, как у самой Хлои в лучшие и худшие её моменты. После этого началось усиление физической силы. С Хлоей и Маринетт всё прошло относительно гладко — их тела уже были подготовлены предыдущим опытом с талисманами, и изменения лишь закрепили уже существующую выносливость и координацию. С Сублим ситуация оказалась сложнее: её организм требовал больше времени на адаптацию, и стало очевидно, что ускорить процесс можно лишь временно передав ей один из талисманов Талисмастеров. Это позволило бы стабилизировать её состояние и сократить период восстановления, экономя драгоценное время подготовки. Командная работа оказалась самым сложным этапом. Им нужно было не только петь и танцевать, но и действовать как единое целое в бою, чувствовать друг друга без слов, синхронизировать движения, атаки и даже дыхание. Это требовало времени, терпения и множества ошибок, которые приходилось разбирать снова и снова. С учётом всех этапов подготовки весь процесс занял около шести месяцев, но в итоге им всё же удалось добиться слаженности. Благодаря сыворотке их голос стал поразительно глубоким и завораживающим, почти гипнотическим, будто он пронизывал пространство и задерживался в воздухе даже после окончания звука. Людям хотелось слушать их снова и снова, словно одна мелодия была способна заменить все остальные. Их песня не просто звучала — она пробуждала сердца, заставляла забывать о тревогах, вытаскивала наружу скрытые эмоции и наполняла слушателей ощущением света и внутреннего очищения, будто каждый звук мягко касался самых глубинных чувств. И всё это Джулека, будучи Пурпурной Тигрицей, видела собственными глазами.