Вернись ко мне

Адриан вернулся домой далеко за полночь. Особняк встретил его тишиной, непривычной и какой-то особенно заметной именно сегодня. Дом не был пустым — где-то внизу ещё переговаривались слуги, в одной из дальних комнат тихо работал телевизор, а из кухни доносился слабый звон посуды, — но без Эммы всё это ощущалось иначе. Обычно даже поздним вечером её присутствие незримо наполняло дом жизнью: оставленные игрушки, случайно забытый плед на диване, детский смех, который ещё будто звучал в памяти стен. Сегодня же особняк казался слишком спокойным. Сняв пальто, Адриан медленно поднялся на второй этаж. Он не направился в свою комнату, как делал обычно, а свернул в дальний коридор, где почти никогда не бывали посторонние. Остановившись перед неприметной дверью, он на мгновение замер, словно собираясь с мыслями, затем достал ключ и тихо провернул его в замке. Щелчок прозвучал негромко, но в ночной тишине показался неожиданно отчётливым. Войдя внутрь, Адриан сразу закрыл дверь и снова запер её изнутри. Только после этого он позволил себе медленно выдохнуть. Комната встретила его мягким полумраком и знакомой атмосферой, в которой прошлое будто до сих пор продолжало жить своей жизнью. Сквозь шторы проникал рассеянный свет ночного Парижа, ложась серебристыми полосами на мебель, стены и разбросанные по полкам вещи. Здесь всё выглядело совсем иначе, чем в остальной части дома. Не было ни строгой симметрии, ни идеально выверенного порядка — наоборот, помещение казалось слишком личным, почти хаотичным, но именно поэтому по-настоящему живым. На полках стояли фигурки супергероев, старые коллекционные игрушки, коробки с лимитированным мерчем, аккуратно сложенные комиксы и сувениры, которые он собирал годами. На стенах висели плакаты с героями Парижа — некоторые совсем новые, другие уже чуть выцветшие от времени. В углу лежали толстовки и футболки с символикой супергероев, а рядом на кресле небрежно был брошен старый шарф с эмблемой Кота Нуара. Но сильнее всего внимание притягивали фотографии. Их здесь было действительно много. Они занимали почти всю одну стену, часть пробковой доски и даже полки рядом со столом. Некоторые были вставлены в рамки, другие закреплены кнопками или просто приклеены поверх старых снимков, создавая ощущение живой, постоянно растущей памяти. Это были не те фотографии, которые публиковали фанаты, журналисты или блогеры. Не идеально выверенные кадры, где герои выглядели как символы города. Здесь всё было настоящим. На этих снимках никто не позировал специально. Они были расслаблены, уставшие, смешные, иногда растрёпанные после битв или бессонных ночей. На одной фотографии Леди Баг смеялась так сильно, что едва удерживала равновесие на крыше, пока Кот Нуар пытался что-то возмущённо объяснить в камеру. На другой Рена Руж сонно куталась в плед во время очередного позднего собрания, а Карапас с серьёзным видом держал стакан кофе так, будто это был вопрос жизни и смерти. Были и школьные фотографии — те редкие моменты, когда они ещё могли чувствовать себя обычными подростками. Снимки с прогулок после уроков, случайные кадры из класса, фотографии с дней рождений, пикников, совместных вечеров. На них герои ещё не выглядели легендами Парижа. Просто друзьями. Но больше всего здесь было Маринетт. Почти на каждом участке стены взгляд так или иначе натыкался на неё. Были фотографии времён, когда они встречались: совместные селфи, снимки с прогулок по вечернему Парижу, кадры, где они стояли слишком близко друг к другу, даже не замечая этого. И были более поздние фотографии. Те, что появились уже после расставания, когда они снова начали называть себя «просто друзьями». На первый взгляд между ними почти ничего не изменилось: они всё так же проводили время вместе, смеялись, сидели рядом на встречах или случайно касались друг друга руками. Но теперь, рассматривая эти снимки, Адриан слишком ясно видел разницу. Взгляды стали осторожнее, улыбки — спокойнее, а между ними словно появилась тонкая, почти невидимая граница, которую оба старательно не замечали. Он медленно подошёл ближе к стене с фотографиями и остановился напротив одного из снимков. На нём Маринетт смотрела не в камеру, а куда-то в сторону, улыбаясь чему-то, что осталось за пределами кадра. Настоящая улыбка. Тёплая. Живая. Адриан осторожно коснулся фотографии кончиками пальцев и прикрыл глаза. В этой комнате слишком многое напоминало ему о времени, когда всё казалось проще. Когда рядом были они все. Когда Маринетт ещё смотрела на него так, будто между ними не существовало ни лжи, ни недосказанности, ни боли, которую уже невозможно исправить. Расставание с Маринетт Адриан пережил гораздо тяжелее, чем когда-либо показывал окружающим. Со стороны он казался спокойным — всё таким же собранным, вежливым, способным улыбаться и поддерживать разговор, будто в его жизни почти ничего не изменилось. Но внутри после той ночи на мосту словно образовалась пустота, которую он так и не смог ничем заполнить. Он любил Маринетт слишком сильно, чтобы просто отпустить её без боли. И всё же, несмотря на это чувство, он ни разу не попытался потребовать вернуть всё обратно. Ни разу не устроил сцену, не начал уговаривать её дать отношениям ещё один шанс, не пытался снова и снова возвращаться к тому разговору. Не потому, что не хотел. Наоборот — где-то глубоко внутри него почти постоянно жила отчаянная, болезненная надежда, что однажды она передумает, посмотрит на него иначе или хотя бы признается, что тогда солгала. Но он слишком сильно боялся. Боялся не отказа — к отказам он, как ни странно, давно привык. Гораздо сильнее его пугало другое: реакция Маринетт, если он станет слишком настойчивым. Потому что однажды он уже прошёл через нечто подобное. Когда-то Кот Нуар любил Леди Баг с той безрассудной искренностью, на которую способен только человек, впервые почувствовавший нечто настолько сильное. Тогда ему казалось, что достаточно просто быть рядом, достаточно продолжать любить — и однажды она обязательно ответит ему взаимностью. Он признавался ей снова и снова, дарил цветы, флиртовал при каждой возможности, говорил, что они идеальная пара, что им суждено быть вместе. Для него это было чем-то светлым и почти естественным. Сначала Леди Баг лишь мягко отказывала ему. Она улыбалась с лёгкой неловкостью, переводила всё в шутку, старалась отвечать осторожно, чтобы не ранить напарника сильнее необходимого. Иногда даже казалось, что её отказам не хватает настоящей жёсткости именно потому, что она боялась сделать ему больно. Но время шло. Недели складывались в месяцы, а Кот Нуар не останавливался. Он продолжал надеяться, продолжал видеть в каждом её взгляде шанс, в каждом тёплом слове — скрытый намёк. И постепенно что-то в Леди Баг начало меняться. Она стала уставать. Сначала в её голосе появилась раздражённость, потом — откровенная резкость. Она всё чаще прямо говорила, что не любит его и никогда не полюбит, а любые разговоры об их «идеальности» вызывали у неё всё более заметное напряжение. Примерно через пять месяцев даже случайные шутки окружающих на эту тему начали действовать ей на нервы настолько сильно, что она могла резко оборвать любого, кто только упоминал их как пару. А потом наступил тот день. Париж тогда проводил очередное шумное голосование, и Леди Баг с Котом Нуаром объявили «лучшей парой года». Для жителей города это казалось милым и романтичным. Для самой Леди Баг — последней каплей. Адриан до сих пор помнил её лицо в тот момент. Раздражение, усталость и злость, которые она больше даже не пыталась скрывать. Она буквально схватила Кота Нуара за воротник и без малейших церемоний швырнула его в мусорный контейнер под ошеломлённые взгляды прохожих. А когда рядом появился акуматизированный Андре, вновь одержимый идеей любви и «идеальных пар», Леди Баг справилась с ним меньше чем за минуту — резко, жёстко, почти с пугающей холодностью. Тогда Адриан впервые по-настоящему понял, насколько сильно можно возненавидеть даже самые искренние чувства, если они превращаются в постоянное давление. И именно поэтому после расставания с Маринетт он так боялся повторить ту же ошибку. Иногда ему отчаянно хотелось снова поговорить с ней. Сказать, что он всё ещё любит её. Что готов принять её тайны, её страхи, её ложь — всё, лишь бы она оставалась рядом. Хотелось снова подарить ей цветы, услышать её смех, хотя бы ненадолго вернуть то чувство тепла, которое когда-то существовало между ними. Но каждый раз, стоило этим мыслям появиться, в памяти всплывала Леди Баг — раздражённая, уставшая, почти загнанная чужими ожиданиями. И Адриан останавливался. Он не хотел, чтобы Маринетт когда-нибудь начала смотреть на него так же. Не хотел становиться для неё источником давления, раздражения или чувства вины. Не хотел видеть в её глазах усталость от человека, который не умеет отпускать. Поэтому он молчал. Продолжал быть рядом тогда, когда она позволяла. Поддерживал её как друг, слушал, помогал, улыбался ей так же мягко, как раньше, и никогда не говорил вслух о том, что чувствует на самом деле. Он просто продолжал любить её тихо. Так, словно это чувство уже давно стало не надеждой на взаимность, а частью его самого, от которой невозможно избавиться, как бы сильно ни хотелось перестать чувствовать боль. Когда Мастер Су Хан сообщил, что для восстановления древней печати над демонами необходимы три певицы, способные выдержать силу ритуала, Леди Баг почти не раздумывала с выбором. В качестве лидера группы она сразу назвала Маринетт. Это удивило многих, но сильнее всего — Адриана. Нет, Леди Баг и раньше доверяла Маринетт. Когда-то она уже вручала ей талисман Мыши во время нападения Охотницы за квами. Но тогда всё выглядело иначе: экстренная ситуация, нехватка союзников, временное решение. К тому же после победы Маринетт, уверенная, что Кот Нуар знает личности всех временных героев, без колебаний сняла талисман прямо перед ним, раскрыв свою личность. Это был неловкий, почти случайный момент, который тогда показался Адриану скорее забавным, чем значимым. Но сейчас всё было совсем иначе. Одно дело — дать человеку талисман, вместе с которым приходит сила, защита и способности квами. И совершенно другое — доверить обычному человеку задачу, с которой едва справлялись даже опытные герои. Речь шла не о временной помощи, а о чём-то куда более серьёзном. Именно поэтому многие восприняли решение Леди Баг с откровенным недоумением. Особенно талисмастеры — одноклассники Маринетт, привыкшие видеть в ней добрую, талантливую, но всё же немного неловкую девушку, которая чаще запиналась на ровном месте, чем демонстрировала боевые навыки. Они знали её как дизайнера, как подругу, как человека, способного часами помогать другим, забывая о себе. Но никак не как бойца, которого можно поставить в один ряд с героями Парижа. И тогда Леди Баг предложила спарринг. Это должно было стать простым доказательством — короткой демонстрацией того, что Маринетт действительно готова к подобной миссии. Но уже через несколько минут стало ясно: происходящее выходит далеко за рамки обычной проверки. Маринетт сражалась с Леди Баг на равных. Не идеально — нет. В её движениях всё ещё чувствовалась человеческая усталость, отсутствие сверхъестественной силы и опыта настоящих героев. Но при этом она двигалась слишком уверенно для обычного человека. Она знала дистанцию, умела предугадывать атаки, читала движения противника ещё до удара. Несколько раз ей даже удалось поставить Леди Баг в положение, где той пришлось защищаться всерьёз, а не просто поддаваться ради демонстрации. Талисмастеры были потрясены. Айван смотрел на происходящее с таким выражением лица, будто пытался понять, не пропустил ли целую часть чужой жизни. Ким несколько раз недоверчиво переспросил, не использует ли Маринетт скрытый талисман. Даже Аликс, обычно сохранявшая спокойствие в любой ситуации, выглядела искренне удивлённой. Потому что перед ними сейчас стояла совсем не та Маринетт, которую они знали в школе. Не неуклюжая девушка, случайно роняющая вещи и запинающаяся от волнения. А человек, которого явно готовили к чему-то гораздо более серьёзному. Никто не понимал причины. Никто — кроме Леди Баг. И только поздно ночью, когда остальные уже разошлись, она всё-таки объяснила правду Коту Нуару. Они тогда сидели на одной из крыш Парижа, уставшие после бесконечного дня. Ветер тихо шевелил её волосы, а город внизу мерцал огнями, будто ничего особенного не происходило. Некоторое время Леди Баг молчала, словно сама сомневалась, стоит ли вообще поднимать эту тему, но затем всё же заговорила. Маринетт — её замена. Запасной вариант на случай раскрытия личности Леди Баг. Или её смерти. Эти слова ещё долго звучали у Адриана в голове после того разговора. Тогда многое внезапно стало понятным. И скрытые тренировки. И доверие, которое Леди Баг испытывала к Маринетт. И то, почему обычная девушка могла сражаться почти на уровне героев без талисмана. Возможно… именно это и было той самой тайной, о которой Маринетт говорила ему тогда на мосту. Тем секретом, который она считала слишком тяжёлым и опасным, чтобы доверить человеку, которого любит. И, наверное, хуже всего было то, что теперь Адриан действительно понимал её. Понимал, почему она молчала. Почему отталкивала его. Почему так отчаянно пыталась убедить его, что недостойна быть рядом с ним. Но даже после этого он не мог просто подойти к ней и сказать, что всё знает. Что не злится. Что готов хранить её тайну вместе с ней и, если понадобится, помогать. Потому что эту правду знал не Адриан Агрест. Её знал Кот Нуар. А между этими двумя личностями по-прежнему лежала граница, которую он так и не решился переступить. На случай собственной смерти Леди Баг однажды попросила Кота Нуара позаботиться о Маринетт. Для кого-то подобная просьба могла показаться странной, но только не для них. За время совместных битв, постоянной опасности и бесконечных тайн Леди Баг и Маринетт стали невероятно близки. Настолько, что со временем начали воспринимать друг друга почти как родных сестёр. Они слишком многое пережили вместе, слишком часто вытаскивали друг друга из темноты, чтобы их связь можно было назвать обычной дружбой. Именно поэтому десять лет назад смерть Леди Баг сильнее всего ударила именно по Маринетт. Адриан до сих пор не мог забыть тот день. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним снова возникала эта картина: дрожащая Маринетт, её сорванный крик, полные ужаса глаза и руки, которыми она цеплялась за реальность так отчаянно, будто отказывалась верить в услышанное. Было мучительно видеть девушку, которую он любил, сломанной потерей человека, которого она считала своей семьёй. Но он всё равно не подошёл к ней. Не сделал ни шага вперёд. Он просто стоял неподвижно и смотрел, как Вайперион оказывается рядом раньше всех остальных. Лука осторожно обнял Маринетт, удерживая её, пока та задыхалась от слёз и боли. Тихо говорил что-то успокаивающее, гладил по волосам, не позволяя ей окончательно сорваться. И Маринетт цеплялась за него так крепко, словно только рядом с ним ещё могла выдержать всё происходящее. Адриану тогда казалось, что внутри у него медленно образуется пустота. Потому что на месте Луки хотел быть он. Если бы всё было иначе, он ни за что не оставил бы Маринетт одну в таком состоянии. Ему было бы всё равно, что тогда она встречалась с Лукой. Всё равно на чужие взгляды, неловкость и правила. Адриан остался бы рядом с ней столько, сколько понадобилось. Сидел бы возле неё часами, слушал её молчание, держал за руку, не позволяя утонуть в собственном отчаянии. Но он не сделал этого. Потому что в тот день узнал правду. Узнал, кто скрывался под маской Леди Баг. *** Снова красное небо, снова разрушения, снова этот сон. Маринетт бежала по крышам полуразрушенных зданий, перепрыгивая через провалы и треснувшие плиты, чувствуя, как под ногами осыпается камень. Ветер свистел в ушах, неся с собой запах пыли и гари. Но в этот раз она была не одна. Рядом с ней двигалась девушка в лисьем костюме: облегающий оранжевый комбинезон с белыми вставками на груди и животе, подчёркивающий гибкость и лёгкость её движений, тёмные линии мягко обрисовывали силуэт, а за спиной покачивался длинный пушистый хвост. На лице — маска с острыми ушами и узкими прорезями для глаз, придающая ей хищный, настороженный вид. За спиной была закреплена флейта, а на запястье поблёскивал изящный кинжал. Взгляд девушки был сосредоточенным, острым, словно она в любой момент готова броситься в атаку. «Лисица», — мысленно назвала её Маринетт. На горизонте вновь появились демоны — те самые, что преследовали её в прошлом сне. Их силуэты искажались в алом свете неба, делая их ещё более зловещими. В тот же миг на руке Маринетт снова возник фиолетовый меч, холодный и тяжёлый, будто наполненный чужой силой. Лисица тем временем ловким движением сняла флейту со спины, поднесла её к губам и заиграла странную, тягучую мелодию, от которой воздух вокруг будто задрожал. —МИРАЖ! — громко выкрикнула она. В следующую секунду пространство словно раскололось на отражения. Вокруг начали появляться десятки фигур — точные копии Маринетт и самой Лисицы. Они двигались синхронно, окружая демонов со всех сторон, сбивая их с толку, создавая хаос. «Неужели она может создавать людей?..» — мелькнула мысль. Но стоило одному из демонов коснуться ближайшей фигуры, как та тут же рассеялась, будто дым, оставив после себя лишь пустоту. «Конечно… “мираж”. Это не копии. Это иллюзии. Её сила не в создании, а в обмане. Да и сам костюм… лиса — символ хитрости». Демоны заметались, не в силах отличить реальность от обмана. Их движения стали резкими, беспорядочными, и в этом замешательстве у Маринетт и её напарницы появилось преимущество — пусть и временное. Маринетт, не теряя ни секунды, ринулась вперёд и начала разрубать демонов фиолетовым мечом. Каждый её удар был резким и точным, словно тело само знало, что делать. Лезвие легко проходило сквозь тёмные силуэты, и всякий раз, когда клинок достигал цели, демон рассыпался в пыль, будто никогда и не существовал. Пыль поднималась в воздух и тут же растворялась в алом свете неба, не оставляя после себя ничего, кроме ощущения тревоги. Лисица действовала иначе. Несмотря на то что на её запястье поблёскивал кинжал, она не пыталась им воспользоваться. Вместо этого она вступала в ближний бой, двигаясь быстро и гибко: удары ногами, резкие развороты, точные движения рук, а иногда даже сама флейта становилась оружием. Она не уничтожала демонов, а лишь ослабляла их, сбивая с ног, дезориентируя, лишая возможности сопротивляться. Как только вокруг Маринетт становилось пусто, Лисица без лишних слов перебрасывала к ней ослабленных противников — словно точно знала, что делать дальше. И тогда Маринетт завершала начатое, разрубая их одного за другим. 〝Кажется, только моим оружием можно уничтожить их…〞 — мелькнула мысль в сознании Маринетт, пока она снова поднимала меч. 〝Именно поэтому она не использует кинжал.〞 В короткие мгновения передышки взгляд Маринетт невольно зацепился за оружие напарницы. Кинжал Лисицы выглядел иначе — более простым, почти обычным, словно был сделан из металла, в то время как её собственный меч излучал странное, почти живое свечение. 〝Её оружие — обычное… или, по крайней мере, не предназначено для уничтожения этих существ. А моё… явно нечто большее.〞 Но победа явно не была на их стороне. Маринетт не успела заметить, как за её спиной появился демон — куда более сильный, чем остальные, словно сама тьма сгущалась вокруг него плотнее, чем у прочих. Осознание пришло слишком поздно: стоило ей резко обернуться, как ситуация уже была безнадёжной. Она обернулась резко, почти инстинктивно, но уже знала, что опоздала. Демон оказался слишком близко — плотный, тёмный, словно сама тень обрела форму и вес. Его движение было быстрым, почти неуловимым, и Маринетт не успела даже поднять меч, когда между ними внезапно появилась Лисица. Это произошло так стремительно, что сначала Маринетт даже не поняла, что именно видит. Лишь спустя долю секунды она заметила, насколько близко та стоит, и уловила выражение её лица. Взгляд Лисицы был сосредоточенным, но в нём не было паники — наоборот, в нём читалось странное спокойствие, почти решимость, от которой у Маринетт внутри что-то неприятно сжалось. Осознание пришло слишком поздно. Удар оказался почти бесшумным. Когти демона легко вошли в грудь Лисицы, и единственное, что выдало силу удара, — короткое, едва заметное напряжение в её теле. Она вздрогнула, но не отступила, не попыталась увернуться и не издала ни звука. Она просто осталась стоять, закрывая Маринетт собой, словно это было единственное возможное решение. Маринетт застыла. Её тело будто перестало ей принадлежать, дыхание сбилось, а голос застрял где-то в горле, не в силах прорваться наружу. Она смотрела, не в силах отвернуться, как по одежде Лисицы начинает стекать кровь, как капли одна за другой падают вниз, разбиваясь о камень. —Р… Р-Рена… — выдохнула Маринетт, не в силах выговорить больше. «Рена?.. Значит, её так зовут…» Лисица чуть повернула голову, словно откликнувшись на него. На мгновение её губы дрогнули, будто она собиралась что-то сказать, но слова так и не прозвучали. Демон поднял руку выше, и тело Рены беспомощно повисло в воздухе. В этот момент Маринетт почувствовала нечто странное — не глазами, а каким-то внутренним ощущением, — как из неё вытягивают что-то невидимое, но бесконечно важное. Это было нечто большее, чем просто жизнь. Её душа. Маринетт не могла поверить тому, что происходило. Тело, словно под чужим контролем, двигалось без её воли. Она не понимала, что именно стало причиной её паралича, но ощущение того, что её душа отрывается от тела, было невыносимым. Сцена перед ней казалась не реальной, а каким-то кошмаром. Даже террористы, напавшие на торговый центр, теперь меркли перед тем, что она только что пережила. Это было не просто страшно — это было невыносимо. Всё вокруг казалось искажённым, разрушенным, и мир в момент стал чуждым и враждебным. Внутри Маринетт всё оборвалось. Ни крика, ни слёз — сначала пришла пустота, холодная и внезапная, будто из неё вырвали саму способность чувствовать. Она просто смотрела, как тело Рены обмякает и падает на землю с глухим звуком, лишённым всякого смысла. И только после этого мир вернулся. Резко, болезненно, с силой, от которой перехватило дыхание. Эмоции обрушились сразу, без предупреждения, и крик, сорвавшийся с её губ, был больше похож на разрыв, чем на звук. Она рванулась вперёд, не думая и не осознавая своих действий. Меч появился в руке сам собой, словно откликаясь на её состояние, и уже в следующую секунду она нанесла удар. Фиолетовое лезвие прошло сквозь демона без сопротивления, и тот рассыпался в пыль, как и остальные. Но этого оказалось недостаточно. Маринетт продолжала наносить удары, уже не разбирая, есть ли перед ней враг. Клинок рассекал воздух, пыль, пустоту, а её движения становились всё более резкими, почти отчаянными, пока силы окончательно не начали её покидать. Она чувствовала, как сжимаются её губы, как слёзы катятся по щекам. Она не могла остановиться. Маринетт увидела своё отражение в осколках стекла. Выражение её лица было таким страшным, что оно пугало её саму. А глаза... Она не сразу поняла, что изменилось. Но они больше не были голубыми. Тот яркий оттенок исчез, и вместо него появился фиолетовый. Глаза, наполненные болью и отчаянием. "Они стали такими после того, как я увидела смерть Рены?" Она не знала. Но то, что она увидела в своём отражении, было страшным. Этим взглядом можно было убить, и мурашки бегали по её коже от осознания того, что её глаза больше не были теми, что отражались в зеркале раньше. Теперь она не могла отвести взгляд. Каждое движение было болезненным, каждый шёпот в её голове звучал как крик. Что-то внутри её разрушилось. Маринетт, едва поднявшись, пошла к месту, где ещё несколько мгновений назад стояла Рена. Но теперь там не было той девушки, что боролась с демонами в ярком лисьем костюме. Вместо неё перед Маринетт лежала девушка в оранжевой футболке и голубых джинсах. Её тело было неподвижным, с поникшими руками, как будто сама жизнь покинула её. Лицо было спокойным, почти умиротворённым, но глаза навсегда оставались открытыми, и в их глубине застыла безжизненная пустота. Тонкие, как струны, волосы всё ещё казались мягкими, но уже не живыми, рассыпавшимися на серую землю. На груди всё ещё была та самая рана, оставленная демоном. Она опустилась на колени рядом с ней, не в силах сдержать эмоции. В груди было так пусто, как если бы мир, только что казавшийся ярким и полным жизни, вдруг стал чуждым и пустым. Руки дрожали, а слова, словно вырываясь из самого сердца, текли из её уст, как тихий, горький шепот. — Почему...? Почему спасла меня? — её голос был сломанным, охрипшим, словно она давно уже потеряла возможность говорить. Каждый звук причинял боль. — Ты же знаешь, что моя жизнь ничего не значит в отличие от твоей. Она замолчала, не в силах продолжать, но слова продолжали звучать в её голове. Это было не так, как она себе представляла. Она не хотела быть ничьей обузой, а теперь... Теперь всё было иначе. И боль, и отчаяние сжигали её изнутри. Она коснулась её леденящего тела, ощущая, как холодают её собственные руки. — Прости. Алья, прости меня... — прошептала она. Тот ужас, что она испытала, терзал её. Каждое слово было, как камень, который она бросала в воду — оно не могло вернуть того, кто ушёл. С дрожащими руками Маринетт потянулась к кулону, который был теперь как обычный, невыразительный аксессуар, но едва она сняла его с шеи девушки, как кулон преобразился. В его центре заблестел свет, и он стал напоминать тот же, что был в тот момент, когда Рена — или Алья — носила свой лисьий костюм. Это было как напоминание о том, кто она была, о том, что она дала Маринетт, что она спасла её. — Обещаю, я всё исправлю, — прошептала она, надевая кулон снова, и в этот момент оранжевое свечение озарило её. В воздухе что-то затрепетало, и Маринетт почувствовала, как внутри неё пробуждается сила, как будто ей возвращают частицу того, что она потеряла. На её ладони появилась маленькая фигурка, похожая на лису. Существо было крохотным, с пушистым хвостом, но оно выглядело подавленным, его уши опустились, а глаза казались полными грусти. — Трикс, дай лапу, — тихо произнесла Маринетт. Оранжевое свечение постепенно окутало её, заставляя почувствовать, как мир вокруг становится яснее. С каждым шагом, с каждым движением, Маринетт ощущала, как её собственная сила возвращается. Она оглянулась на мёртвое тело девушки, оставшееся на земле, и с тихим вздохом пошла прочь, оставляя за собой не только её смерть, но и ту неизгладимую боль, что теперь стала частью её. Вокруг всё расплылось, как капли чернил, растекающиеся в воде, точно так же, как в прошлый раз. Маринетт снова оказалась в этом темном пространстве, где не могла разглядеть ничего дальше собственного носа. Тьма была такой густой, что казалась почти осязаемой, поглощая всё вокруг. Но вдруг она почувствовала, как на её плече легла чья-то рука — женская, холодная и твердящая. Маринетт попыталась увидеть владельца этой руки, но всё, что она могла различить, это алые волосы, которые слегка колыхались в темноте, и губы, чуть шевелящиеся, но говорящие что-то невнятное. Что-то в их движении заставило её почувствовать странную тревогу, но не дать ей времени рассмотреть больше. Однако кое-что изменилось. На мгновение темнота словно приоткрылась, и Маринетт смогла разглядеть детали одежды той, кто стоял перед ней. Это было нечто яркое и пронзительное — красное платье, приталенное, с золотыми и черными узорами, которые выглядели словно застывшие в движении. Рукава платья были узкими, но не в том месте, где Маринетт ожидала увидеть их — они начинались сбоку, тонкими полосками ткани, которые будто бы обвивали её тело. Но всё это было настолько неясно, как будто реальность перед глазами самой Маринетт была под угрозой раствориться в этой странной, туманной темноте. Знакомый мерзкий голос прорезал тишину, и Маринетт ощутила, как по её спине пробежали мурашки. Он звучал холодно, с примесью злорадства и презрения. — Это твоя вина. Слова несли в себе тяжесть обвинения, как камень, упавший в бездну её разума. Всё в ней замерло, а темные глаза не могли вырваться из этого странного мира, где она снова оказалась, вновь оказавшись перед лицом неведомых угроз и истин, которые она едва могла понять. Пространство вокруг Маринетт резко изменилось, и в её сознании вспыхнули картины, как отдельные сцены из чужих жизней. Сначала она увидела девушку, одетую в розовый костюм, который был одновременно лёгким и грациозным. Она стояла рядом с демоном, который поглощал её с каждым мгновением. Душа уходила из неё, и её тело всё больше тускнело, как если бы сама жизнь выветривалась из её существования, оставляя за собой пустоту. В другом уголке Маринетт заметила парня. Его костюм был ярким и насыщенным, с ярко-желтыми и красными оттенками, которые словно символизировали пламя и решимость. Он был окружён демонами, но, несмотря на страх, стоял твёрдо. Он был один против всей армии, и его взор оставался непоколебимым, полным решимости сражаться, несмотря на угрозу. Его кулаки сжаты, его тело напрягалось перед каждым ударом, а из его глаз не уходило страха — только жажда победы, несмотря на почти немыслимое количество противников. Третья сцена оказалась особенно трагичной. Парен, герой в броне, когда из темноты вылетела стрела. Его костюм был бронзово-зелёным, украшенным чёрными элементами, которые напоминали не только защиту, но и грозную готовность к бою. Но его броня оказалась бессильна перед смертоносной стрелой, которая срезала воздух и пронзила его грудь. В момент удара его тело вздрогнуло, но он не падал. Он стиснул зубы и пытался удержаться на ногах, его броня промокала от крови, которая медленно начала покрывать его защитные элементы. Внутренний взгляд выражал боль, но не поражение — несмотря на тяжёлое ранение, он продолжал сражаться, понимая, что его долг — не сдаваться до конца. Потом её взгляд зацепился за Хлою. Но рядом с ней стояла ещё одна фигура — блондика, в костюме, который сразу привлек внимание. Весь её облик был как вспышка яркого света среди серых теней. Костюм, обтягивающий её фигуру, был насыщенно жёлтым с чёрными узорами, которые плавно изгибались, словно тени, играя на её теле, подчеркивая каждое движение. В его текстуре были видны сложные узоры, как следы ночных ветров на песке. Когда арматура с огромным грохотом рванулась вниз, Хлоя не успела среагировать. Сломанная конструкция угрожала её жизни. Но девушка в жёлтом, словно ощущая опасность в воздухе, моментально бросилась на неё. В одно мгновение она оттолкнула Хлою в сторону, сама же подставила своё тело под удар. Тяжёлая металлическая масса разом ударила её в грудь, и она отлетела на землю, её тело словно пронзила боль от удара. Девушка пыталась сдержать дыхание, но кровь уже шла из её рта, медленно заполняя лёгкие. Она умерла моментально. Она лежала на земле, её спина прижималась к земле, а голова была отброшена назад, не имея опоры, её глаза всё ещё были широко открыты, отражая боль. Костюм девушки так же, как и у Рены, исчез, как только жизнь покинула её тело. Она больше не могла защищать. Не могла бороться. В глазах героини медленно исчезал свет, и с каждым моментом она становилась всё более неподвижной, всё более чуждой этому миру. Хлоя, стоявшая в шоке, с трудом пыталась осознать, что только что произошло. Весь её мир перевернулся, и она почувствовала, как её тело стало лёгким, как будто она потеряла опору. Шок сковал её. Она не могла найти слов, не могла понять, как такое могло случиться. И когда она, наконец, подняла взгляд, все, что смогла выдохнуть, было едва слышное слово, полное отчаяния и горя: —З-зои? — прошептала Хлоя, как будто не веря своим глазам. Она явно была знакома с девушкой без маски, но не знала что та героиня. В её голосе звучало замешательство, но также и какая-то растерянность. Она не сразу пошла к телу. Осталась сидеть, как будто пытаясь осознать случившееся, переваривая горечь утраты. Минуты тянулись, и только потом, с трудом, она встала и подошла к мёртвому телу. Маринетт успела понять, что девушку звали Зои. Хлоя опустилась на колени. Её руки слегка дрожали, когда она медленно поднимала голову девушки, стараясь быть осторожной. С мягким движением она вынимала заколку из её волос, тщательно, будто в последний раз прикасаясь к этому телу. Всё это происходило в абсолютной тишине, Хлоя не открывала глаз, её губы сжаты, а лицо было искажено сосредоточенностью. На мгновение казалось, что время замедлилось, и мир вокруг них исчез, оставив только эту одинокую сцену. Перед ней появилось существо — маленькая пчела, точь-в-точь как та, что появилась из кулона у Маринетт. Но отличия были. —Поллен, вращайся, — произнесла она, едва слышно, но с невероятной уверенностью в голосе. Голос её был тихим, но в нём чувствовалась сила, будто она обращалась к чему-то, что давно стало частью её. Золотистое свечение заполнило пространство, словно обвивая её тело. И вот, прямо перед глазами Маринетт, на Хлое появился костюм, который она видела в своём прошлом сне. Его элементы сверкают и переливаются, когда она становится готовой к действию. Это не просто смена одежды. Это словно магия, сила, обрушивающаяся на её тело, определяющая её новую роль. —ТЫ ВО ВСЁМ ВИНОВАТА! — крикнул тот же голос, что звучал так знакомо, но так пугающе. Словно его звучание разрывалось изнутри, оно пронизывало пространство, заполняя каждую клеточку сознания. От неожиданности Маринетт вздрогнула, словно её тело пыталось вырваться из этого кошмара. Но тут, как и всегда, неведомая сила начала поглощать всё вокруг. Мрак накрыл её, и образы начали исчезать, растворяться, терять свою форму, как рассеянный туман, уносимый ветром. Маринетт резко открыла глаза, будто вынырнула из глубины, где ей не хватало воздуха. Несколько секунд она просто лежала, не двигаясь, и перед её взглядом всё ещё стояли образы сна — алое небо, разрушенные здания, пыль, растворяющаяся в воздухе, и чьё-то падение, слишком реальное, чтобы быть выдумкой. Сердце билось быстро и тяжело, отдаваясь в висках глухими ударами, а дыхание сбивалось, словно она действительно только что бежала. Она медленно перевела взгляд в сторону, пытаясь зацепиться за что-то знакомое. Комната. Её комната. Не руины, не пепел — обычные стены, приглушённый утренний свет, пробивающийся сквозь шторы, и тишина, такая непривычная после хаоса сна. Сознание возвращалось постепенно, словно неохотно, шаг за шагом вытесняя обрывки кошмара, но ощущения всё ещё цеплялись за неё — липкие, неприятные, не желающие исчезать. Маринетт провела рукой по лицу, стараясь окончательно проснуться, и глубоко вдохнула. «Просто сон», — почти автоматически подумала она, хотя внутри что-то с этим не соглашалось. Слишком ярко, слишком детально… но она тут же отогнала эту мысль, не давая ей оформиться во что-то большее. Сны и не такое выдают. Она приподнялась на кровати, оглядываясь уже более осмысленно. Эта комната всё ещё казалась немного чужой, несмотря на то что она жила здесь уже какое-то время. Раньше Маринетт делила пространство с Марией, и в этом было что-то привычное, даже успокаивающее, но после того, как она снова начала более-менее нормально ходить, ей захотелось перемен. Не потому, что ей не нравилось быть рядом с сестрой — скорее наоборот, — просто появилось странное, тихое желание иметь собственное пространство, где никто не увидит её слабостей и не услышит, если ночью снова придётся просыпаться вот так, с тяжёлым дыханием и остатками кошмаров в голове. Пролежав так ещё несколько минут, глядя в потолок и прислушиваясь к постепенно успокаивающемуся дыханию, Маринетт всё же потянулась за телефоном, лежащим рядом. Экран мягко вспыхнул в полумраке комнаты, на мгновение ослепив её непривыкшие глаза. Шесть утра. Слишком рано для выходного, но и слишком поздно, чтобы снова провалиться в сон, который уже начал рассыпаться, оставляя после себя лишь неприятный осадок. Она какое-то время смотрела на цифры, будто надеялась, что они изменятся, дадут ей повод снова закрыть глаза, но ничего не произошло. Причины оставаться в постели не находилось. Тихо выдохнув, Маринетт отложила телефон и медленно села, проводя рукой по волосам, которые беспорядочно рассыпались по плечам. Комната всё ещё была погружена в мягкую утреннюю полутьму, где очертания предметов казались чуть размытыми, а тишина — особенно глубокой. Она ненадолго задержалась в этом состоянии, словно собираясь с мыслями, прежде чем всё же подняться. Босые ноги коснулись пола, и холод мгновенно пробежал по коже, заставив её едва заметно поёжиться. Она машинально повела ступнёй вперёд, на ощупь отыскивая привычное место, где оставляла тапочки, и вскоре мягкая ткань коснулась пальцев. Надев их, Маринетт почувствовала, как неприятное ощущение холода отступает, уступая место привычному комфорту. Поднявшись окончательно, она подошла к небольшому шкафчику у стены и, почти не глядя, взяла с него аккуратно сложенное полотенце. Движения были медленными, немного рассеянными, словно часть её всё ещё оставалась где-то на границе сна и реальности. Маринетт слегка сжала ткань полотенца в руках, будто убеждаясь в реальности происходящего, и направилась к двери. Осторожно открыв её, чтобы не нарушить утренний покой, она вышла в коридор и тихо двинулась в сторону ванной комнаты, позволяя прохладному воздуху окончательно прогнать остатки сна. Тёплая вода мягкими потоками стекала по коже, постепенно снимая остатки напряжения, и Маринетт, прикрыв глаза, позволила себе на мгновение просто стоять под струями, не двигаясь. Шум воды заполнял пространство, отгораживая её от всего остального мира, создавая ощущение уединённости, в котором мысли становились громче, яснее — и оттого навязчивее. Образы сна всплывали один за другим, уже не такими резкими, как в первые секунды после пробуждения, но всё ещё слишком чёткими, чтобы их можно было просто проигнорировать. Разрушенные здания, алое небо, ощущение опасности, от которого сжималось всё внутри… и лица, которые она будто бы знала. Раньше она, скорее всего, отмахнулась бы от такого сна. Списала бы всё на усталость, на воображение, на случайный набор образов, собранных мозгом из увиденного и услышанного. Возможно, даже всерьёз задумалась бы о том, чтобы поговорить с психологом — не потому, что действительно считала себя «ненормальной», а скорее чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. Мысль о том, что разум может сыграть такую странную шутку, раньше казалась ей вполне логичной и даже успокаивающей. Но не сейчас. Теперь у неё не получалось так просто закрыть на это глаза. Слишком многое изменилось за один день. Вчера она собственными глазами видела то, что раньше сочла бы невозможным: настоящего злодея, настоящего героя. Это уже не было чем-то из области фантазий или историй — это стало частью реальности, от которой невозможно отмахнуться одним лишь разумным объяснением. Да, тот же Кот Нуар ей никогда не снился, его образ не всплывал в этих странных, тревожных снах, но было другое совпадение, которое она не могла игнорировать. Все те, кого она видела во сне, были в костюмах, связанных с животными — так же, как и герой, которого она встретила наяву. Вода стекала по волосам, по плечам, по спине, а мысли постепенно выстраивались в цепочку, от которой становилось не по себе. Это могло быть совпадением. Просто совпадением. Она почти ухватилась за эту мысль, но тут же вспомнила ещё одну деталь, которая не давала ей покоя. Разрушения. Это слово вдруг зацепилось за её мысли, не позволяя им ускользнуть в привычное русло оправданий и логичных объяснений. Маринетт медленно провела ладонью по мокрым волосам, позволяя воде стекать по пальцам, и нахмурилась, всматриваясь в пустоту перед собой. Она ведь уже видела это. Не во сне — раньше. Тогда, когда только пришла в себя после амнезии. В первые дни всё вокруг казалось ей чужим, размытым, словно она смотрела на мир сквозь толстое стекло. Воспоминания отсутствовали, лица не имели значения, а слова звучали пусто, не находя отклика внутри. Но одно она запомнила отчётливо — город. Точнее, то, во что он был превращён. Разрушенные здания, перекрытые улицы, следы недавнего хаоса, которые ещё не успели стереться. Это не было чем-то далёким или выдуманным — это была реальность, в которой она очнулась. Те самые, разрушения, что она видела во сне, слишком реальные, слишком подробные. И небо — алое, давящее, словно залитое кровью. Вчера, она спросила Марию, каким было небо в тот день десять лет назад. Вопрос прозвучал странно даже для неё самой, но она всё равно его задала. И ответ оказался простым. Красный. Маринетт медленно открыла глаза, глядя сквозь струи воды куда-то вперёд, но не видя перед собой ничего конкретного. Внутри что-то неприятно сжалось, как будто части мозаики начали складываться в картину, которую она пока не хотела видеть целиком. Конечно, она могла всё это себе накрутить. Могла связать несвязуемое, придать значение случайным деталям, которых на самом деле не существовало. Это было бы самым простым объяснением, самым безопасным. Но мысль уже появилась. И избавиться от неё было не так просто. А что, если это не фантазия? Если всё это — не выдумка уставшего разума, а нечто совсем другое… что-то, что когда-то было реальностью, но по какой-то причине оказалось стёрто из её памяти? Маринетт провела рукой по лицу, ощущая тепло воды и собственное учащённое дыхание. И хотя она не произнесла этого вслух, мысль прозвучала внутри слишком отчётливо, чтобы её можно было игнорировать. Возможно, это вовсе не сон. Возможно, это воспоминания. Она выключила душ, и шум воды мгновенно оборвался, оставив после себя почти звенящую тишину. Тёплый пар всё ещё висел в воздухе, оседая на зеркале и стенах тонкой влажной дымкой. Маринетт на ощупь взяла полотенце, обмоталась в него, чувствуя, как мягкая ткань впитывает остатки воды, и, не задерживаясь, вышла из ванной комнаты. Уже в коридоре она машинально взглянула на телефон, проверяя время, и едва заметно нахмурилась. Полтора часа. Мысль об этом прозвучала почти с удивлением — она совсем не заметила, как так надолго задержалась, погружённая в собственные размышления. Обычно всё занимало куда меньше времени, но сегодня утро словно растянулось, потеряло чёткие границы. Вернувшись в комнату, Маринетт закрыла за собой дверь и на секунду остановилась, позволяя тишине снова окутать её. Затем, не раздумывая, включила фен. Тёплый поток воздуха разогнал влажную прохладу, и она медленно провела пальцами по волосам, распутывая их и направляя струю, пока тяжёлые пряди не стали постепенно легче и послушнее. Этот процесс был почти механическим, привычным, позволяющим на время отвлечься от мыслей. Закончив, она отложила фен и, открыв шкаф, выбрала лёгкое летнее платье белого цвета. Ткань была тонкой, почти невесомой, приятно ложилась на кожу, и в нём было удобно — особенно в такие тёплые дни. Переодевшись, Маринетт снова подошла к зеркалу и, не придавая особого значения, собрала волосы в низкий хвост, закрепив их простой резинкой. Она на мгновение задержала взгляд на своём отражении, чуть склонив голову в сторону. Волосы снова отросли — длинные, тяжёлые, доходящие почти до поясницы. И снова это вызывало у неё лёгкое раздражение. Ей уже надоела эта длина, но при этом она не спешила ничего менять. Маринетт и сама не до конца понимала, почему продолжает их отращивать. Около пяти лет назад она без колебаний срезала такие же длинные волосы, оставив короткое каре, и тогда это решение казалось ей правильным, почти необходимым. Лёгкость, удобство, ощущение перемен — всё это тогда было на её стороне. Но потом всё повторилось. Насколько она знала, ещё до амнезии у неё была точно такая же привычка: отращивать волосы ниже поясницы, а затем резко избавляться от них, словно от чего-то лишнего. Этот цикл повторялся снова и снова, без очевидной причины, и сейчас, глядя на своё отражение, Маринетт не могла найти логичного объяснения этому. Она провела пальцами по хвосту, чувствуя тяжесть волос, и едва заметно нахмурилась. Зачем она это делает? Ответа, как и в случае со снами, не находилось. Она наконец оторвала взгляд от зеркала, словно с усилием разрывая затянувшуюся мысль, и, чуть поправив подол платья, направилась к двери. В комнате на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва слышным шелестом её шагов, после чего Маринетт вышла в коридор. Утренний свет уже проникал и сюда, мягко ложась на стены и пол, делая пространство более живым и тёплым. Проходя мимо одной из дверей, она невольно замедлила шаг. Эта дверь была ей слишком хорошо знакома, и рука сама потянулась к ручке. Маринетт осторожно приоткрыла её, стараясь не создавать лишнего шума, и заглянула внутрь. Комната встретила её аккуратным порядком: кровать была заправлена, одеяло ровно лежало, ни одной складки не выбивалось из общей картины. Это говорило само за себя — Мария с Эммой уже проснулись и давно покинули комнату. Закрыв дверь так же тихо, как и открыла, Маринетт направилась дальше. Она спустилась по лестнице, держась за перила, и с каждым шагом всё отчётливее слышала доносящиеся снизу звуки — негромкие голоса, смех, лёгкий звон посуды. Эти простые, домашние звуки постепенно вытесняли остатки утренней тяжести, создавая ощущение уюта, к которому она уже успела привыкнуть. Дойдя до кухни, Маринетт остановилась в проёме, не спеша заходить. Перед ней открылась спокойная, почти безмятежная картина: Эмма — младшая, непоседливая, с лёгкой непосредственностью в каждом движении, она то и дело отвлекалась, смеялась, могла внезапно начать играть даже с обычным завтраком. Мария же была старшей, и в её поведении уже чувствовалась взрослая сдержанность, но рядом с Эммой эта серьёзность словно смягчалась. Она позволяла себе улыбаться чаще, иногда подыгрывала младшей, не одёргивая её, а наоборот — поддерживая эту лёгкую, почти детскую атмосферу. Именно этот контраст делал их взаимодействие таким тёплым и живым. Мария не просто наблюдала за Эммой — она была рядом с ней, включалась в её маленькие игры, отвечала на её эмоции, иногда мягко направляла, но не подавляла. А Эмма, в свою очередь, тянулась к ней с той естественной доверчивостью, которая бывает только в детстве, когда рядом есть кто-то старший и надёжный. Со стороны они действительно выглядели как родные сёстры — не из-за внешнего сходства, а из-за этой невидимой связи, которая проявлялась в мелочах: в взглядах, в интонациях, в том, как легко они находили общий ритм. И, наблюдая за ними, Маринетт поймала себя на мысли, что именно это делает картину перед ней такой притягательной — в ней было что-то настоящее, спокойное и по-своему правильное. — Сестра, — позвала её Мария, и Маринетт поняла, что слишком долго простояла у двери, незаметно наблюдая за ними. Она чуть улыбнулась, словно пойманная на чём-то личном, и наконец вошла в кухню. Утренний свет мягко ложился на стол, на разбросанные чашки и тарелки, на растрёпанные после сна волосы Эммы и спокойное лицо Марии. Всё вокруг казалось удивительно домашним и тихим. — Доброе утро, — произнесла Маринетт, подходя ближе. По привычке она сначала легко потрепала Эмму по голове, а затем так же мягко коснулась волос Марии, прежде чем сесть за свободное место рядом с ними. Жест вышел совершенно естественным, почти машинальным, но обе девочки заметно удивились и одновременно посмотрели на неё. Для них это всё ещё было непривычно. Раньше Маринетт позволяла себе такую мягкость только с сыном. Эти лёгкие прикосновения давно стали чем-то вроде немой привычки — способом выразить тепло без слов. И только сейчас она вдруг осознала, что начала делать то же самое и с ними, даже не задумываясь об этом. — Доброе утро, тётя Мари, — тут же отозвалась Эмма, широко улыбнувшись ей. Маринетт невольно улыбнулась в ответ. Это обращение всё ещё звучало для неё немного странно, но уже не вызывало прежней неловкости. — Доброе, — мягко ответила она, после чего, вспомнив кое-что, добавила: — Кстати, Эмма, твой папа скоро должен прийти. Реакция девочки изменилась почти мгновенно. Её плечи слегка опустились, а губы недовольно надулись в детской попытке скрыть разочарование. За эти пару часов Эмма явно успела привязаться и к Марии, и к самой Маринетт, поэтому мысль о возвращении домой её совсем не обрадовала. Маринетт заметила перемену сразу. Некоторое время она молча смотрела на малышку, а затем чуть наклонила голову и с лёгкой улыбкой добавила: — Но я могу попросить его задержаться у нас ещё ненадолго. Что скажешь? Несколько секунд Эмма будто переваривала услышанное, а потом её лицо мгновенно просияло. — ДА! — радостно воскликнула она так громко, что сама рассмеялась, и тут же потянулась к Маринетт, крепко обнимая её. От неожиданности Маринетт тихо выдохнула, но почти сразу обняла девочку в ответ, осторожно погладив её по спине. От Эммы исходило столько искренней радости, что удержаться от улыбки было невозможно. Мария наблюдала за этой сценой с мягким, едва заметным теплом во взгляде. Кажется, даже ей было приятно видеть, как быстро они нашли общий язык. После этого завтрак продолжился уже в более оживлённой атмосфере. Эмма с энтузиазмом рассказывала что-то одно за другим, перескакивая с темы на тему так быстро, что иногда сама начинала путаться в собственных словах, а Мария время от времени поправляла её или тихо посмеивалась над особенно эмоциональными моментами. Маринетт же всё чаще ловила себя на том, что действительно начинает чувствовать себя рядом с ними спокойно. За это время они с Эммой успели неожиданно сильно сблизиться. Девочка оказалась удивительно открытой и лёгкой в общении — рядом с ней было трудно оставаться мрачной или слишком серьёзной. Она быстро привязывалась к людям, искренне радовалась мелочам и совершенно не скрывала своих эмоций, и, возможно, именно эта простота постепенно разрушала ту осторожную дистанцию, которую Маринетт обычно держала между собой и окружающими.