Вернись ко мне

Феликс связал Лиле руки и оставил её в комнате для медитации. Допрос, безусловно, был необходим, но не сейчас. Сначала следовало разобраться в другом: что именно ей известно, а что — нет, и главное — зачем она похитила Бриджитт. Вопросов было слишком много, чтобы действовать наспех. Он тихо закрыл за собой дверь, на мгновение задержавшись, словно прислушиваясь. Впрочем, причин для беспокойства не было. Монахи, построившие это место, довели всё до совершенства: стены не пропускали ни звука, превращая комнату в изолированное пространство, отрезанное от внешнего мира. Даже если бы Лила захотела подслушать — у неё бы ничего не вышло. Феликс достал из кармана кулон, который ему передал Адриан, и с лёгким движением активировал его. В следующее мгновение рядом появился Трикс. — Трикс! — радостно воскликнул Дуусу, выскользнув из пиджака Феликса, словно до этого только и ждал подходящего момента. Увидев друг друга, квами мгновенно оживились. Их лица озарились искренней радостью, и уже через секунду они закружились в воздухе, смеясь и перебивая друг друга, словно давние друзья, наконец встретившиеся после долгой разлуки. В этом коротком, почти невесомом моменте было столько тепла, что Феликс невольно отвёл взгляд, не желая вмешиваться. Он лишь отметил про себя, что Лила, судя по всему, не была для Трикса хорошим хранителем. И потому не стал прерывать их — пусть у него будет хотя бы немного времени, чтобы прийти в себя. Когда их смех немного стих, Феликс негромко произнёс, возвращаясь к делу: — Дуусу, на всякий случай присматривай за ней. Но так, чтобы она этого не заметила. Лила вела себя слишком спокойно. Ни сопротивления, ни попыток вырваться, ни даже слов. Эта тишина казалась подозрительной, словно за ней скрывалось нечто большее. Будто она не проиграла — а просто ждала. Феликса это не пугало. Но он был слишком внимателен к деталям, чтобы игнорировать подобные вещи. Перфекционизм не позволял ему оставлять даже малейшую вероятность ошибки. А значит — лучше перестраховаться. — Трикс, ты можешь рассказать, что известно этой женщине? — спросил Феликс, не повышая голоса, но в его тоне уже чувствовалось напряжение. Квами иллюзий медленно кивнул, и его обычно живое выражение лица стало серьёзнее. — Она знает, что Маринетт была Леди Баг… и о Бриджитт тоже, — тихо произнёс он, будто сам до конца не хотел озвучивать эти слова вслух. На мгновение в комнате повисла тяжёлая тишина. Феликс резко напрягся. Его глаза расширились, пальцы сжались в кулак так сильно, что побелели костяшки, а зубы невольно прикусили нижнюю губу — единственное, что удержало его от вспышки. Внутри всё сжалось в тугой узел, и этот узел стремительно затягивался. — Как?.. — выдохнул он. Всего одно слово, но в нём было столько сдержанной ярости, что Трикс невольно отпрянул. Эта интонация была куда страшнее крика. Феликс знал правила. Квами не могли раскрывать личности — ни своих хранителей, ни других владельцев талисманов. Это было абсолютное ограничение, встроенное в саму их сущность. Как бы Лила ни пыталась, какими бы методами ни пользовалась — заставить квами нарушить это правило было невозможно. А значит, она узнала это сама. — Она была одержима Леди Баг… даже после того, как убила её, — продолжил Трикс уже тише, словно боялся собственных слов. — Я не сразу понял, к чему это, но недавно, глядя на Маринетт, она вдруг спросила меня: «Маринетт ли это?» Феликс медленно поднял взгляд. В его глазах больше не было вспышки — только холодная, сосредоточенная ясность, от которой становилось не по себе. — И ты ответил, — произнёс он. Это не был вопрос. Он не ждал объяснений и не оставлял пространства для отрицания — лишь фиксировал факт, который уже сложился у него в голове. — Разве ты не мог соврать? Вопрос прозвучал тихо, но в этой тишине ощущалась опасная жёсткость, словно за ней скрывалось куда больше, чем простое любопытство. — Квами могут врать… но не тогда, когда от них напрямую требуют говорить правду, — ответил Трикс чуть резче, чем собирался, и сразу же настороженно замолчал, словно сам испугался собственного тона. Феликс не ответил. Он медленно выдохнул, стараясь вернуть контроль, хотя внутри всё ещё бурлило. Точнее — он пытался успокоиться, заставить себя мыслить холодно и последовательно, как всегда. Но это давалось с трудом. Лила. Эта тварь едва не убила ту, кого он считал своей сестрой. И сделала это осознанно. Мысль об этом неприятно резанула, вызывая новую волну напряжения. Если и было что-то, способное выбить Феликса из равновесия, так это угроза тем, кого он считал своими. А Бриджитт… она с самого начала не была для него частью плана. Она была одной из них. Он медленно провёл пальцами по переносице, на мгновение прикрывая глаза, будто собираясь с мыслями. — Что она вообще собиралась с ней сделать? — спросил он, уже более ровно, хотя под этой сдержанностью по-прежнему чувствовалось напряжение. Трикс замолчал. Не потому, что не знал ответа — наоборот, именно потому, что знал слишком хорошо. Его маленькое тело едва заметно напряглось, уши опустились, а взгляд на секунду метнулся в сторону, словно он заранее пытался уклониться от реакции, которая последует. — Сначала… сломать Бриджитт, — тихо произнёс он наконец. — Раскрыть ей её истинную сущность… а потом передать какому-то человеку. Слова прозвучали глухо, почти безжизненно, но именно это делало их ещё тяжелее. Феликс медленно опустил руку. Его лицо осталось почти неподвижным, но в глазах что-то изменилось — стало холоднее, жёстче, опаснее. — Кому? — спросил он. На этот раз это уже не было вопросом. Это было требование. Трикс невольно отступил назад, будто расстояние могло хоть как-то защитить его от возможной вспышки. — Я… я не знаю, — поспешно ответил он. — Она не всегда носила кулон, поэтому я не видел всего… Его голос дрогнул, и последние слова прозвучали почти шёпотом. Феликс, возможно, всё-таки сорвался бы, позволив накопившемуся напряжению вырваться наружу, но в этот момент его остановил знакомый голос, прозвучавший почти небрежно, но слишком вовремя. — А я думала, ты не приближаешься к Дюпен-Чен из-за своего джентльменского принципа… — протянула Хлоя с оттенком насмешки. — А оказалось, Дюпен-Чен и не Дюпен-Чен вовсе. Чуть позади зависли их квами — Плагг и Поллен. Трикс, заметив, что внимание Феликса переключилось, едва слышно выдохнул, словно только сейчас позволил себе расслабиться. — Трикс! — радостно воскликнула Поллен и тут же стремительно полетела к нему, не скрывая искреннего облегчения. Плагг же остался на месте. Он лишь лениво скользнул взглядом в их сторону, будто происходящее его не особенно интересовало. Но в этом равнодушии было что-то слишком нарочитое — он не двигался, не приближался, словно принципиально отказывался показывать, что всё это время действительно волновался. Феликс резко обернулся. В дверном проёме стоял Адриан, он только что вышел из тренировочного зала. За ним, скрестив руки на груди и с привычным выражением самоуверенности, стояла Хлоя. — Что ты здесь делаешь? — холодно спросил Феликс, даже не пытаясь скрыть раздражение. Хлоя лишь приподняла бровь, явно не впечатлённая его тоном. — Она подслушала мой разговор с Бриджитт, — спокойно пояснил Адриан, прежде чем Хлоя успела ответить сама. В его голосе слышалась усталость — не физическая, а та, что остаётся после тяжёлых разговоров, от которых невозможно отмахнуться. — С самого начала, — уточнила Хлоя, чуть склонив голову набок, словно это было важным достижением. Адриан бросил на неё скептический взгляд. — Ты вообще-то меня сразу заметил, так что не смотри на меня так, — отмахнулась она, даже не пытаясь скрыть самодовольства. Феликс молчал, но услышанного оказалось достаточно. Связать факты было несложно. Бриджитт узнала правду. Наконец. Мысль отозвалась внутри странным ощущением — не облегчением и не тревогой, а чем-то более сложным, что он не стал разбирать сейчас. — Вот же хитрожопая была эта Маринетт, — вслух продолжила Хлоя, словно размышляя сама с собой. — Додумалась создать Дюпен-Чен 2.0. Оба парня одновременно посмотрели на неё. Их взгляды были слишком одинаковыми, чтобы это осталось незамеченным. Хлоя закатила глаза. — Что? Не смотрите на меня так. Чтобы начать звать Маринетт по имени, мне понадобился год, а тут, оказывается, ещё и вторая есть. Дайте привыкнуть. В комнате повисла короткая пауза. Никто не ответил. Они оба прекрасно знали: даже если бы и попытались что-то сказать, Хлоя всё равно пропустила бы это мимо ушей, оставшись при своём мнении. Хлоя внимательно посмотрела на обоих мужчин. Несмотря на привычную резкость и саркастичный тон, за которым Хлоя обычно прятала всё лишнее, сейчас она была реально выбита из колеи. Удивление — это ещё мягко сказано. Скорее, у неё было ощущение, будто привычная картина мира треснула сразу в нескольких местах, и теперь её приходилось собирать заново по кускам, стараясь ничего не упустить. Леди Баг, та самая героиня, чья смерть стала шоком для всего города, оказалась Маринетт Дюпен-Чен — девчонкой из их класса, той самой неуклюжей, вечно запинающейся, но упрямо идущей вперёд. А та, кого Хлоя все эти годы считала Маринетт, на самом деле была Бриджитт — сентимонстром. Даже мысленно это слово звучало тяжело, будто не хотело нормально укладываться в голове. Десять лет… Хлоя нахмурилась, вспоминая подслушанный разговор: нет, не совсем так — Бриджитт создали тринадцать лет назад, а значит, были три года, о которых она вообще ничего не понимала. Три года, когда в их жизни существовали сразу две «Маринетт». Они учились вместе почти всё это время, сидели в одном классе, пересекались каждый день, разговаривали, спорили, работали в группе, выполняли миссии и теперь Хлоя с раздражающей ясностью понимала, что не может сказать, с кем именно говорила в тот или иной момент — где была настоящая Маринетт, а где Бриджитт. Это злило её не столько из-за самой подмены, сколько из-за того, что она, Хлоя Буржуа, не заметила разницы. Впрочем, одна зацепка всё же была: если Леди Баг и Маринетт находились в одном месте одновременно, значит, «Маринетт» в этот момент точно была Бриджитт. Эта мысль хоть немного возвращала ощущение контроля, но почти сразу в памяти всплыло другое — оружие. То самое, что они получили из печати.  У Бриджитт был меч. Значит ли это, что каждый раз, когда Хлоя видела 《Маринетт》 с мечом, перед ней была именно Бриджитт?  Хлоя недовольно цокнула языком: не факт. Каждый человек индивидуален, у каждого своё оружие, а если Маринетт действительно создала идеальную копию, значит, дело не в этом — различий почти не было, и это раздражало ещё сильнее. У Бриджитт был меч. Значит ли это, что каждый раз, когда Хлоя видела «Маринетт» с мечом, перед ней была именно Бриджитт? Хлоя недовольно цокнула языком: не факт. Каждый человек индивидуален, у каждого своё оружие, а если Маринетт действительно создала идеальную копию, значит, дело не в этом — различий почти не было, и это раздражало ещё сильнее. Но на этом потрясения не заканчивались: Габриэль Агрест, человек, которого весь мир считал героем, победившим Монарха, сам оказался Монархом. Хлоя медленно выдохнула, словно пытаясь вытолкнуть из себя это знание, но оно упрямо оставалось внутри. И, словно этого было недостаточно, Адриан — её друг детства, тот самый «идеальный мальчик», которого ставили в пример всем вокруг, — тоже оказался сентимонстром. Она даже не сразу поняла, что чувствует по этому поводу: удивление, шок, отрицание — всё смешалось в один тугой, тяжёлый ком. Хлоя впервые за долгое время не могла дать точного определения собственному состоянию, и это раздражало её больше всего. И, словно этого было недостаточно, Адриан — её друг детства, тот самый «идеальный мальчик», которого ставили в пример всем вокруг, — тоже оказался сентимонстром. Она даже не сразу поняла, что чувствует по этому поводу: удивление, шок, отрицание — всё смешалось в один тугой, тяжёлый ком. Хлоя впервые за долгое время не могла нормально понять, что вообще чувствует, и это бесило её больше всего. — Ну и предатели… — протянула она с явной насмешкой, скрестив руки на груди. — Могли бы хотя бы своей команде правду рассказать. И этой… Бриджитт не пришлось бы слушать бесконечное «Маринетт то, Маринетт сё». Феликс сделал шаг вперёд, почти нависая над ней. Разница в росте ощущалась особенно остро — он возвышался над Хлоей почти на голову, и в любой другой ситуации это могло бы выглядеть угрожающе. — Надеюсь, ты понимаешь, что тебе нельзя рассказывать об этом даже своим? — его голос звучал тихо, но в нём отчётливо чувствовалась сталь. Хлоя лишь приподняла бровь, не спеша отступать ни на шаг. — Что? Боишься, что никто не примет твою «сестрёнку»? — она намеренно выделила последнее слово, растягивая его с особым удовольствием. Это был удар точно в цель — и она прекрасно это знала. Хлоя не упускала подобных возможностей. Иначе она не была бы Хлоей Буржуа. Феликс стиснул зубы. В его взгляде мелькнуло раздражение, но настоящей злости не было. Их перепалки давно стали чем-то привычным — странной формой общения, которая тянулась ещё с детства. Именно поэтому Адриан не вмешивался. Он стоял чуть в стороне, наблюдая за ними с усталой отстранённостью и, кажется, даже радуясь тому, что на этот раз оказался вне их словесной войны. — Где Бриджитт? — спросил Феликс после короткой паузы, заметно взяв себя в руки. Сейчас было не время для привычных перепалок. Адриан опустил взгляд, словно этот вопрос требовал от него больше, чем просто ответа. — Сбежала, как только узнала правду, — небрежно бросила Хлоя, пожав плечами, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Куда? — в голосе Феликса впервые прозвучало настоящее беспокойство. Хлоя на секунду задумалась, подбирая слова, и её привычная уверенность чуть дала трещину. — А куда, по-твоему, обычно сбегают люди после… — она запнулась, явно не находя точного определения происходящему. — После такого? В никуда. И Адриан, и Феликс одновременно скривились — каждый по-своему, но с одинаковым смыслом. Ответ был слишком правдивым, чтобы его можно было игнорировать. Повисла короткая пауза. — Иди за ней, — наконец произнёс Адриан, подняв взгляд. В его голосе звучала усталость, но и чёткое понимание ситуации. — Сейчас я не лучший для неё собеседник. Феликсу не нужно было повторять дважды. Он резко кивнул, словно уже принял решение раньше, чем прозвучали эти слова. В следующее мгновение он активировал трансформацию, и его фигура на секунду окуталась знакомым сиянием. Поиски не должны были занять много времени. Талисман павлина умел находить своих. *** Ночь накрыла город тяжёлым, непрерывным дождём. Потоки воды с глухим шумом били по крышам, стекали по стенам домов и размывали огни фонарей, превращая улицы в расплывчатые, дрожащие силуэты. Из-за непогоды редкие прохожие предпочли укрыться в тепле, и потому никто не заметил фигуру, стремительно несущуюся сквозь этот холодный, мокрый мрак. Она бежала, не разбирая дороги, будто сам город расступался перед ней, открывая путь. Маринетт… или Бриджитт — теперь даже это имя казалось ей чужим и неустойчивым, как отражение в воде. Она не знала, куда направляется; ноги сами вели её вперёд, упрямо, не давая остановиться. В голове царил хаос — обрывки мыслей, чужих слов, воспоминаний, которые отказывались складываться в единое целое. Всё путалось, сталкивалось, разрывалось, и от этого становилось только хуже. Она не знала, зачем бежит. Возможно, от правды, которая наконец настигла её и теперь не отпускала. — Хватит нести чепуху, — закричала она тогда. — Я лишь говорю правду. Правду, которую ты требовала, — спокойно ответил Агрест. — Хочешь сказать, я и не человек вовсе?.. Эти слова звучали в её голове снова и снова, словно застряли там, не давая ни покоя, ни возможности от них избавиться. Они не растворялись, не теряли силы — наоборот, с каждой секундой становились только громче, тяжелее, будто давили изнутри. Лицо Маринетт было мокрым. Холодные капли дождя стекали по коже, смешиваясь с чем-то тёплым. Слёзы? Возможно. Она не знала. Да и не хотела знать. Сейчас это не имело значения. Всё, что было важно, — продолжать бежать, не останавливаться, не думать слишком долго, потому что стоило замедлиться хоть на мгновение, и мысли тут же настигали её, вгрызаясь глубже, чем любая боль. — Говоришь, я десять лет жила чужой жизнью… и никто не заметил подмены? — слово “подмена” далось ей с трудом, словно само его произнесение причиняло физическую боль. — Всё так, — так же спокойно ответил Адриан, и эта спокойность резала сильнее любых обвинений, будто он объяснял очевидное ребёнку, который просто отказывается понять. — А как же родители?.. Они бы точно заметили, если я не их дочь… Или талисман павлина сделал так, что я… я была настолько похожа на Маринетт? — Они просто решили, что амнезия изменила тебя. Разве ты сама никогда не замечала, что отличаешься от той Маринетт, которую они помнят? Чем больше она возвращалась к этим словам, тем глубже они врастали в сознание, находя всё новые и новые подтверждения в прошлом, на которые раньше она не обращала внимания или предпочитала не задумываться. Теперь же воспоминания всплывали одно за другим, настойчиво, беспощадно, словно сами стремились доказать ей правоту сказанного. Родители. Друзья. Их голоса звучали в памяти слишком отчётливо. Они часто говорили о ней — точнее, о Маринетт — как о человеке, который с детства знал, чего хочет. О девушке, мечтавшей стать известным дизайнером, создать собственный бренд, оставить после себя что-то яркое и значимое. В этих рассказах было столько уверенности, столько жизни, будто речь шла о ком-то цельном, сформировавшемся, настоящем. Но каждый раз, когда она слушала их, внутри возникало странное, трудно объяснимое чувство. Тогда она не могла подобрать ему название, списывала на последствия амнезии, на потерянные воспоминания, на чуждость прошлого, которое просто не успело стать её частью. Теперь же это ощущение обретало форму и смысл. Ей всегда казалось, что они говорят не о ней. Словно перед ней разворачивалась история другого человека — знакомого лишь по рассказам, но не имеющего к ней самой почти никакого отношения. Она слушала, кивала, пыталась сопоставить услышанное с собой, но каждый раз внутри оставалась пустота, как будто в этой истории не хватало главного — её самой. И теперь, вспоминая всё это, она чувствовала, как внутри медленно, неотвратимо что-то рушится. Не резко, не с громким треском, а тихо, постепенно, словно давно надломленная конструкция наконец переставала держаться. — Как я, по-твоему, тогда родила, если я, как ты говоришь, сентимонстр? — прокричала она, отчаянно цепляясь за последнюю, почти призрачную надежду, которая ещё удерживала её от окончательного падения. Беременность не была иллюзией. Она помнила всё слишком чётко, слишком осязаемо, чтобы это можно было назвать обманом. Она чувствовала, как растёт её живот, как меняется её тело, как внутри неё живёт маленькая жизнь. Она вместе с Лукой ходила к врачу, сидела в холодном кабинете, сжимая его руку, и смотрела на экран УЗИ, где впервые увидела очертания ребёнка. Она слышала биение его сердца. Роды тоже были настоящими — боль, крики, сбившееся дыхание, и тот самый момент, когда всё закончилось первым плачем. Она сама слышала этот звук. Слышала, как Алекс впервые закричал, и в тот момент не было ничего более реального, чем это. — Так же, как родила Кагами, — ответил Адриан всё тем же ровным, почти невыносимо спокойным голосом. — Мы можем иметь собственных детей. Слова прозвучали просто, без нажима, но именно это и делало их тяжелее. Однако за этой внешней невозмутимостью Бриджитт уловила нечто другое — едва заметную трещину, проскользнувшую в интонации. Грусть. Усталость. Что-то, что он слишком долго держал в себе и что теперь уже не мог полностью скрыть. — Что ты имеешь в виду под «мы»? — спросила она тише, но от этого вопрос прозвучал только опаснее, будто она уже заранее боялась услышать ответ. Адриан не ответил. Он лишь отвёл взгляд в сторону, словно внезапно нашёл что-то более важное в пустоте стены, чем её глаза. Это молчание оказалось хуже любых слов. — Отвечай! — голос сорвался, стал резким, почти отчаянным, и в нём звучало уже не требование, а страх. Он закрыл глаза на мгновение, словно собираясь с силами, прежде чем произнести то, что уже нельзя было оставить невысказанным. — Потому что я, Феликс и Кагами… так же, как и ты, — сентимонстры. Наши матери не могли иметь детей сами, поэтому создали нас с помощью талисмана. Слова упали в тишину тяжело и глухо, будто окончательно закрепляя реальность, от которой больше нельзя было убежать. Она не сводила взгляда с Адриана, внимательно следя за каждым движением его лица, за малейшими изменениями в голосе, за паузами между словами, словно пыталась ухватиться хоть за какую-нибудь неточность, за любую трещину, в которую можно было бы спрятать сомнение. Но ничего не находила. Ни единого намёка на ложь. Всё, что он сказал, было правдой — холодной, тяжёлой, неоспоримой. И именно это делало ситуацию невыносимой. Потому что признать эту правду значило разрушить всё, на чём держалась её жизнь. Она не была к этому готова. Не готова принять, что десять лет жила не своей жизнью. Не готова признать, что само её существование — результат чьего-то решения, чьего-то плана, чьей-то страховки. Слишком многое рушилось в один момент, слишком многое теряло смысл. Но сколько бы она ни пыталась сопротивляться, мысли уже начали выстраиваться в жестокую, логичную цепочку, от которой невозможно было отмахнуться. Пора было признать очевидное. Она — не Маринетт. Она Бриджитт. Подмена. Копия. Сентимонстр, созданный не как человек, а как запасной вариант на случай катастрофы. Не личность — функция. Не выбор — необходимость. Эта мысль отозвалась внутри глухой пустотой. И, как назло, в памяти всплыли слова Лилы — чёткие, ядовитые, произнесённые с той самой насмешкой, которая тогда вызывала лишь раздражение, а теперь звучала пугающе правдиво: —Ты всего лишь жалкая кукла Леди Баг, которая сделает всё, что прикажет её хозяйка. Бриджитт стиснула зубы, но даже это не помогло оттолкнуть услышанное. Слова будто застряли внутри, повторяясь снова и снова, врезаясь всё глубже, превращаясь в навязчивую мысль, от которой невозможно было избавиться. Родители… Тёплые воспоминания всплывали одно за другим — забота, улыбки, тихие разговоры на кухне, поддержка, которая всегда казалась искренней и безусловной. Но теперь даже это начинало искажаться. Они любили не её. Они любили Маринетт. Настоящую. Ту, которой больше нет. А она… она просто заняла её место, сама того не зная, проживая чужую жизнь так, словно имела на это право. Друзья… Их слова, их взгляды, их попытки вернуть «прежнюю Маринетт» теперь звучали иначе. Тогда ей казалось, что дело в амнезии, что она просто изменилась, стала другой. Но правда была куда страшнее — дело было не в изменениях. Дело было в том, что той Маринетт больше не существовало. Её нельзя было вернуть, потому что возвращать было уже некого. И от этого осознания внутри что-то болезненно сжалось. А Лука… Мысль о нём оборвалась на полпути, будто разум сам отказался идти дальше. Слишком больно. Слишком страшно даже представить, что всё это значит для него. Был ли он рядом с ней — или с той, кем она притворялась, сама того не зная? Любил ли он её… или воспоминание о другой? Бриджитт резко поскользнулась на мокрой дорожке и, не удержав равновесия, упала. Холодный асфальт болезненно ударил по коленям и ладоням, но она почти не обратила на это внимания. Дождь продолжал лить, не ослабевая, пропитывая одежду до нитки. Волосы, насквозь намокшие, стали тяжёлыми, прилипли к лицу и шее, мешая дышать, но у неё не было ни сил, ни желания откинуть их назад. Несколько секунд она просто сидела, тяжело дыша, чувствуя, как холод постепенно пробирается под кожу. Затем медленно подняла голову и огляделась. Вокруг было темно — редкие фонари едва пробивались сквозь плотную завесу дождя, превращая парк в размытое, почти нереальное пространство. Но, несмотря на это, она сразу поняла, где находится. Парк. Её взгляд медленно поднялся выше — туда, где сквозь дождь и полумрак возвышались две знакомые фигуры. Статуи Леди Баг и Кота Нуара. Она замерла. Всё внутри будто остановилось, когда её взгляд зацепился за статую Леди Баг. В груди что-то болезненно сжалось, дыхание сбилось. Губы дрогнули, рот приоткрылся, словно она хотела что-то сказать, но слова так и не находились. Мысли путались, рассыпались, не складываясь во что-то цельное. Зачем…? Зачем Маринетт создала её? Этот вопрос возник сам собой, тихий, почти беззвучный, но от этого не менее тяжёлый. Была ли она для неё кем-то большим, чем просто копия? Имела ли значение как личность… или с самого начала была лишь инструментом, запасным вариантом на случай, если всё пойдёт не так? Она знала ответ. Адриан уже сказал его. И всё же принять его оказалось куда сложнее, чем просто услышать. Злилась ли она на Маринетт? Бриджитт попыталась найти внутри хоть какую-то вспышку гнева, хоть намёк на ненависть — что-то, за что можно было бы зацепиться, чтобы не провалиться в эту бесконечную пустоту. Но ничего не было. Только тишина. Только опустошение, медленно разрастающееся внутри, вытесняя всё остальное. Десять лет. Десять чёртовых лет она жила чужой жизнью. Просыпалась, улыбалась, разговаривала, любила, строила планы — и всё это время не была собой. Сама того не осознавая, она лгала всем вокруг. Каждому слову, каждому жесту, каждому взгляду. И хуже всего было то, что для неё это было настоящим. А теперь… теперь от этой реальности не осталось ничего, кроме болезненного осознания того, что вся её жизнь с самого начала принадлежала не ей. Внезапно за спиной раздался глухой звук приземления, едва различимый сквозь шум дождя. Он не был громким, но в этой тишине, наполненной лишь шелестом капель, прозвучал неожиданно отчётливо. Бриджитт медленно обернулась, словно каждое движение требовало усилия, и сквозь полумрак различила знакомую фигуру. Феликс. Точнее — Аргос. Капюшон скрывал его лицо, а слабый свет фонарей не позволял разглядеть выражение глаз, превращая его силуэт в нечто отстранённое и почти нереальное, будто он был частью этого ночного, размываемого дождём мира. — Заболеешь же, сестрёнка, — тихо произнёс он. Это слово отозвалось внутри странным эхом. Сестрёнка. Раньше она воспринимала это как привычную насмешливую форму обращения, как часть их странного, порой резкого, но всё же понятного взаимодействия. Тогда в этом не было ничего серьёзного — просто слово, лишённое глубины. Но теперь оно звучало иначе. Тяжелее. Настоящее. Почти болезненно правильное. Бриджитт невесело усмехнулась, но в этом жесте не было ни иронии, ни тепла — только усталость и тихое принятие чего-то, к чему она ещё не была готова. Если слова Адриана были правдой, то Феликс действительно был ей ближе, чем кто-либо другой. Они оба были созданы. Оба — не по воле природы, а по чьему-то решению. Оба — не совсем люди. Он подошёл ближе, осторожно, будто боялся спугнуть её даже движением, и, не говоря больше ни слова, наклонился и поднял её на руки. Его движения были уверенными, но удивительно аккуратными, почти бережными. Бриджитт никак не отреагировала — ни сопротивления, ни попытки отстраниться. Её тело казалось слишком тяжёлым, слишком чужим, чтобы подчиняться ей, а фиолетовые глаза оставались пустыми, словно всё происходящее не имело к ней никакого отношения. — Домой тебе пока лучше не возвращаться. Кагами сообщит Сабин, что ты будешь ночевать у меня, — его голос звучал ровно, спокойно, но слова будто проходили мимо неё, не задерживаясь в сознании. Она слышала их. Но не слушала. Смысл ускользал, растворяясь где-то на границе восприятия, где всё смешивалось в один бесформенный шум. И только спустя несколько шагов Феликс услышал тихие всхлипы. Они были почти незаметными, едва различимыми на фоне дождя, но от этого казались ещё более болезненными. Она не кричала, не срывалась на истерику, не прижималась к нему в поисках утешения. Её плач был сдержанным, глухим, как у человека, который слишком давно привык прятать свои настоящие чувства, не позволяя им вырываться наружу. Когда-то она позволяла себе это. Только рядом с Лукой. Но теперь его больше не было. Эта мысль не прозвучала вслух, но повисла между ними тяжёлым, невидимым грузом. Феликс ничего не сказал. Лишь чуть крепче прижал её к себе, словно пытаясь хотя бы так удержать от окончательного падения, и, не сбавляя шага, направился прочь из парка. Сквозь дождь, сквозь ночь, туда, где их уже ждал дом — и Кагами, которая, судя по всему, уже знала о случившемся и готовилась к тому, что им всем придётся столкнуться с последствиями этой правды. *** — Не волнуйтесь, Сабин, с Маринетт всё в порядке, — спокойно произнесла Кагами, открывая дверь и жестом приглашая Амели пройти внутрь. — Нет, она не ранена, я в этом абсолютно уверена. Её голос звучал ровно и уверенно, но в глубине всё же ощущалась едва заметная напряжённость, которую могла уловить лишь внимательная собеседница. Они прошли в комнату дочери Кагами. Маленькая Аннет, двухлетняя девочка с мягкими золотистыми волосами и тёплыми карими глазами, сидела на полу среди разбросанных игрушек. Она была полностью поглощена своим занятием: то хватала очередную фигурку, то, не задумываясь, тянула её в рот, с детской непосредственностью изучая мир. В этом возрасте дети действительно напоминали маленькие пылесосы, втягивающие в себя всё подряд. — Лучше оставайтесь дома, уже поздно, да и на улице настоящий ливень, — добавила Кагами, и словно в подтверждение её слов за окном раскатился глухой гром, на мгновение осветив комнату холодной вспышкой. Она на секунду замолчала, прислушиваясь к голосу в телефоне, а затем мягко, но безапелляционно продолжила: — Извините, я не могу дать вам телефон Маринетт. Она сейчас спит. Пока Кагами говорила, Амели уже опустилась рядом с Аннет и легко подхватила девочку на руки. Та тут же заулыбалась, тянущимися пальчиками цепляясь за ткань её одежды. В её беззаботном смехе было что-то почти нереальное на фоне тяжёлого, давящего настроения вечера. Если кому и было по-настоящему хорошо в этом доме, так это ей — ребёнку, ещё не знающему, насколько сложным может быть мир. — И вам спокойной ночи. Рада, что с Марией всё хорошо, — тихо добавила Кагами и, не дожидаясь ответа, завершила звонок. В комнате на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за окном. — Всё настолько плохо? — негромко спросила Амели, когда Кагами отложила телефон. На её руках Аннет всё ещё весело двигалась, не замечая ничего вокруг. Кагами не сразу ответила. Она на мгновение опустила взгляд, словно собираясь с мыслями, а затем тихо произнесла: — Если верить словам Адриана… да. Едва слова сорвались с её губ, как со стороны балкона раздался глухой стук. Обе женщины одновременно повернули головы. Кагами быстро подошла к двери и, открыв её, замерла на пороге. На балконе стоял Феликс. На его руках была Бриджитт. — Ох… — тихо выдохнула Амели, поднимаясь на ноги, и в её голосе прозвучало нечто среднее между тревогой и потрясением. С первого взгляда могло показаться, что Бриджитт без сознания — слишком неподвижной она была, слишком безвольной казалась в руках Феликса. Но стоило присмотреться, как становилось ясно: её глаза были открыты. Фиолетовые, пустые, лишённые фокуса, они смотрели сквозь всё вокруг, словно не за что было зацепиться в реальности. Она была здесь. И в то же время — совсем нет. Не говоря ни слова, Феликс вошёл внутрь. С одежды обоих стекала вода, собираясь тёмными лужицами на полу, но, казалось, это никого не волновало — слишком многое произошло за этот вечер, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. Осторожно опустив Бриджитт на диван, он на мгновение задержал на ней взгляд, после чего отменил трансформацию. Сияние исчезло так же быстро, как появилось, и в следующее мгновение он уже был совершенно сухим, словно и не провёл последние минуты под проливным дождём. Как именно это работало, никто не понимал, но сейчас это было как нельзя кстати. — Мам, что ты здесь делаешь? — спросил он, и в его голосе не прозвучало ни удивления, ни раздражения — только усталость, тяжёлая, вязкая, осевшая после всего случившегося. — Я позвала её, чтобы она забрала Аннет на ночь, — спокойно ответила Кагами вместо Амели, даже не оборачиваясь. Феликс ничего не сказал, но мысленно признал, что это было правильное решение. В комнате повисла неловкая тишина, густая и почти осязаемая, словно каждый из присутствующих боялся нарушить её и тем самым спровоцировать что-то ещё более тяжёлое. — Ладно… я, пожалуй, пойду, — с лёгкой, почти извиняющейся улыбкой произнесла Амели, направляясь к выходу с Аннет на руках. Эта улыбка не имела ничего общего с радостью — скорее отголосок старой привычки, выработанной годами: улыбаться всегда, даже когда внутри тревога, боль или неловкость. Скрывать настоящее за безупречной маской. Дверь за ней тихо закрылась, и в комнате стало ещё тише. Кагами подошла к Бриджитт и мягко коснулась её плеча — осторожно, почти бережно, словно боялась, что даже это лёгкое прикосновение может оказаться слишком резким. — Пойдём, — негромко сказала она. Бриджитт не сопротивлялась. Она поднялась почти механически, без лишних движений, и направилась в сторону ванной. Сейчас в ней было что-то пугающе безжизненное — не истерика, не слёзы, а полное отсутствие реакции, словно она отстранилась от происходящего, оставив лишь оболочку. Кагами всё это время держала её за плечи, направляя, помогая не сбиться с пути, как ведут человека, который может в любой момент потерять равновесие — не физическое, а внутреннее. В ванной она усадила Бриджитт на стул и на мгновение замерла, колеблясь. Что делать дальше? Помочь ей самой — или позволить справиться? Мысль о том, что в таком состоянии её нельзя оставлять одну, неприятно кольнула тревогой. Слишком хрупкой она сейчас казалась. Решившись, Кагами потянулась к краю розового топа, собираясь помочь ей раздеться, но тонкая рука Бриджитт неожиданно остановила её движение. — Я сама, — тихо произнесла она. Кагами внимательно посмотрела ей в глаза. В глубине фиолетовых зрачков мелькнуло что-то живое — слабое, едва заметное, но всё же настоящее. Эта крошечная искра оказалась неожиданно важной. — Ты уверена? — так же тихо спросила она. — Да, — коротко ответила Бриджитт. Кагами выдержала паузу, словно проверяя, не исчезнет ли это слабое проявление воли так же внезапно, как появилось, затем чуть кивнула. — Пожалуйста… не делай глупостей, — произнесла она уже у двери. И, не дожидаясь ответа, вышла, оставив её одну — не потому, что была уверена, а потому, что иногда даже в таком состоянии человеку нужно дать возможность удержаться самому. Бриджитт медленно разделась, стягивая с себя мокрую, пропитанную дождём и грязью одежду. Ткань неприятно липла к коже, холодная и тяжёлая, будто удерживая её в этом дне, не позволяя окончательно от него оторваться. Каждое движение давалось с усилием, но не потому, что ей было больно — скорее потому, что она действовала почти без участия сознания, словно тело двигалось само по себе, по привычке, на каком-то глухом автопилоте. Она включила воду и какое-то время просто стояла, глядя, как ванна постепенно наполняется. Тёплый пар медленно поднимался вверх, заполняя пространство мягкой дымкой, размывая границы реальности, делая её менее чёткой, менее осязаемой. Когда вода достигла нужного уровня, Бриджитт шагнула внутрь и опустилась в неё, закрывая глаза. Тепло обволокло тело почти сразу, проникая под кожу, расслабляя напряжённые мышцы. Грязь и следы улицы постепенно смывались, растворяясь в воде, исчезая без следа. Но всё остальное — слова, воспоминания, осознание — оставалось внутри. От этого нельзя было избавиться так просто. Она не знала, сколько времени провела в воде. Минуты тянулись вязко, растягиваясь, теряя форму. Где-то за дверью её несколько раз звали — сначала Кагами, потом Феликс, затем снова Кагами. Голоса доносились приглушённо, словно из другого мира, и каждый раз она отвечала одно и то же: — Всё в порядке. Голос звучал тихо, ровно, почти чуждо — как будто это говорила не она. В конце концов она всё же поднялась. Вода стекала по телу тонкими струйками, оставляя после себя ощущение странной пустоты. Обмотавшись полотенцем, Бриджитт медленно подошла к зеркалу. И замерла. Отражение ударило неожиданно резко. На коже не было ни одной раны. Ни синяков, ни ссадин, ни следов — ничего. Это выглядело неправильно. После того, что с ней сделала Лила, тело должно было помнить. Должно было хранить следы боли. Но их не было. И всё же это оказалось не самым страшным. Её глаза. Бриджитт медленно приблизилась к зеркалу, будто надеясь, что при другом угле света всё окажется ошибкой, иллюзией, игрой теней. Но нет. Цвет был слишком чётким, слишком насыщенным. Фиолетовый. Глубокий, неестественный, чужой. И в этот момент память резко, болезненно дала о себе знать. Сон. Демон. Алья Сезар. Осколок стекла. Она тогда уже видела этот цвет. Мысль вспыхнула — и вместе с ней пришла боль. Резкая, пронзительная, будто кто-то с силой сжал её сознание изнутри. Бриджитт тихо застонала и схватилась за голову обеими руками, словно это могло остановить происходящее, сдержать наплыв. Перед глазами поплыли образы. Размытые. Ломанные. Неполные. Просторная комната. Пятеро человек. Лица невозможно различить — только силуэты, только голоса, отдалённые, будто искажённые расстоянием или временем. «— Почему у неё глаза фиолетовые?» — прозвучал девичий голос, встревоженный, напряжённый. «— Наверное, потому что ты решила не передавать ей свои чувства. Это что-то вроде побочного эффекта», — ответил мужской голос спокойно, почти равнодушно. «— И что теперь делать? Надеть на неё линзы?» — вмешался другой девичий голос, более резкий. «— Не нужно. Есть другой способ», — снова тот же мужчина. Где-то рядом стоял ещё один парень. Он молчал. Просто присутствовал. Образы оборвались так же внезапно, как и появились. — Хах… хах… — Бриджитт резко открыла глаза и вцепилась в край раковины, с такой силой, что побелели пальцы. Дыхание сбилось. Воздуха не хватало, грудь сжималась, будто внутри стало слишком тесно для вдоха. Она пыталась сосредоточиться на чём-то простом, на чём-то реальном — холодной поверхности под пальцами, собственном дыхании, отражении перед собой — но мысли продолжали ускользать, рассыпаться. Головная боль постепенно отступала, но вместе с ней оставалось тяжёлое, липкое ощущение. Она снова посмотрела в зеркало — почти с отчаянной надеждой, что всё окажется ошибкой, что цвет исчезнет, растворится, вернётся прежний, знакомый, правильный. Голубой. Её. Настоящий. Но отражение осталось прежним. Глубокий, чужой, пугающе насыщенный фиолетовый смотрел на неё из стекла, не оставляя ни малейшего шанса на сомнение. Что-то внутри оборвалось. Резкое движение — и её кулак с силой врезался в зеркало. Звук удара разорвал тишину, глухой, трескучий, и поверхность тут же пошла паутиной трещин. Стекло не выдержало — раскололось, осыпаясь вниз мелкими осколками. Некоторые из них впились в кожу, оставляя тонкие, почти незаметные порезы. Кровь выступила сразу, тёплая, алая, медленно просачиваясь по пальцам и ладони, но Бриджитт, казалось, не чувствовала этого вовсе. Ни боли. Ни жжения. Ничего. — Бриджитт! — раздался за дверью голос Феликса, напряжённый, с явной тревогой. Он постучал. Сначала один раз. Потом сильнее. Настойчивее. Но для неё этот звук будто не существовал. Мир сузился до одной точки — до этого отражения, до этого цвета, до этого невозможного факта, который она отказывалась принимать. Этого оказалось недостаточно. Словно разрушенного зеркала было мало, словно этого треска, этих осколков, этой крови было недостаточно, чтобы выплеснуть всё, что копилось внутри, Бриджитт резко обернулась и с силой швырнула первое, что попалось под руку. Мыло ударилось о стену и отскочило в сторону. За ним последовала зубная щётка, потом ещё одна. Движения становились резче, хаотичнее, почти судорожными. Она схватила стакан — тот самый, что стоял у раковины, — и с силой бросила его на пол. Стекло разбилось с резким звоном, разлетевшись осколками по плитке. Второй стакан постигла та же участь. Звук бьющегося стекла наполнил ванную, отражаясь от стен, усиливая ощущение беспорядка, внутреннего и внешнего. Дыхание сбивалось, а сердце колотилось слишком быстро. Она перевернула шкафчик — полотенца и мелкие принадлежности рассыпались по полу, смешиваясь с осколками, с водой, с кровью. Всё превращалось в хаос. В беспорядок, который, казалось, наконец соответствовал тому, что творилось у неё внутри. Но и этого оказалось мало. Когда вокруг почти не осталось ничего, что можно было бы сломать или бросить, она остановилась лишь на мгновение — короткое, рваное, как вдох перед новым ударом — и затем с силой ударила кулаком в стену. Глухие удары отдавались по комнате, по рукам, по костям, но боль всё так же не доходила до сознания. Она будто намеренно искала её — физическую, простую, понятную, ту, которую можно было бы выдержать, в отличие от той, что разрывала изнутри. Ей казалось, что если бить достаточно сильно, достаточно долго, если разрушить всё вокруг — или хотя бы себя — это чувство исчезнет. Хотя бы на время. Феликс не выдержал. Глухие удары, доносившиеся из ванной, становились всё резче, всё отчаяннее, и в какой-то момент терпение оборвалось так же резко, как и звук треснувшего дерева. Он шагнул вперёд и с силой выбил дверь — замок не выдержал, створка распахнулась, ударившись о стену. За ней его встретил хаос. Комната выглядела так, будто по ней прошёлся ураган: перевёрнутый шкафчик, разбросанные по полу полотенца, осколки стекла, поблёскивающие в тусклом свете, мокрые пятна на плитке, смешавшиеся с водой и чем-то более тёмным. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным резким запахом мыла и едва уловимым металлическим привкусом крови. В центре этого беспорядка стояла Бриджитт. Она била стену — снова и снова, не останавливаясь, словно не чувствовала ни боли, ни усталости. Движения были рваными, почти судорожными, как у человека, который пытается выбить из себя что-то невидимое, неосязаемое, но невыносимо тяжёлое. Её мокрые волосы прилипли к лицу и шее, плечи дрожали, дыхание сбивалось, но она не прекращала. Феликс оказался рядом в несколько быстрых шагов. Он не стал звать её, не стал пытаться достучаться словами — сейчас это было бесполезно. Вместо этого он просто обхватил её со спины, крепко, но осторожно, перехватывая её руки, не давая продолжать. Это не было жестом близости или нежности — лишь инстинктивной, почти отчаянной попыткой остановить разрушение, которое уже выходило из-под контроля. — Тише… — его голос прозвучал низко и глухо, почти растворяясь в шуме её сбившегося дыхания. Сначала она будто не поняла. Тело всё ещё было напряжено, готовое снова вырваться, продолжить, довести это до конца — хоть какого-нибудь. Но хватка Феликса была устойчивой, надёжной, как якорь, за который можно зацепиться, даже если сама этого не осознаёшь. И в какой-то момент что-то внутри неё надломилось окончательно. Бриджитт сорвалась. Плач вырвался резко, без предупреждения — громкий, рваный, полный той боли, которую уже невозможно было удерживать внутри. Это не были тихие всхлипы, как раньше — это был крик, сдавленный, надломленный, в котором смешались страх, растерянность и отчаяние. Она не пыталась скрыться, не пыталась сдержаться — просто больше не могла. Феликс ничего не сказал. Только крепче прижал её к себе, чуть опустив голову, будто стараясь закрыть её от всего остального мира, хотя понимал, что от этого не спрятаться. В дверном проёме стояла Кагами. Она не вмешивалась. Лишь молча наблюдала за происходящим, сжав пальцы чуть сильнее, чем обычно. В её взгляде не было ни тени ревности — ни намёка на то привычное чувство, которое могло бы возникнуть при виде другой девушки в объятиях её мужа. Сейчас это казалось чем-то совершенно неуместным, чужим, почти абсурдным. Перед ней была не соперница. Перед ней был человек, который рушился. И всё, что чувствовала Кагами, — это тяжёлое, тянущееся изнутри сожаление. Глухое осознание того, что она допустила ошибку. Что не должна была оставлять её одну, даже на короткое время, даже с верой в то, что Бриджитт справится. Не справилась. И теперь последствия стояли перед ней — в виде разбитого зеркала, окровавленных рук и этого надломленного, отчаянного плача, который, казалось, заполнял собой всё пространство, не оставляя места ни для мыслей, ни для слов. Когда её плач постепенно стих, превратившись в редкие, надломленные всхлипы, Феликс без лишних слов поднял Бриджитт на руки и понёс в сторону гостевой спальни. Кагами последовала за ними молча, держась чуть позади, словно давая им пространство, но не позволяя себе отстать. В комнате он осторожно опустил девушку на кровать, задержавшись лишь на секунду, чтобы убедиться, что она не потеряет равновесие, после чего тихо вышел, оставляя их вдвоём. Кагами же, не теряя времени, подошла к шкафу, достала чистую пижаму и аптечку, после чего вернулась к Бриджитт. Она действовала спокойно, но внутри всё было напряжено до предела. Сначала Кагами осторожно извлекла из её кожи мелкие осколки стекла, один за другим, стараясь не причинять лишней боли, затем мягко протёрла её руки влажной салфеткой, смывая кровь и грязь. Однако бинтовать не стала — раны затягивались слишком быстро, почти на глазах, как и всегда. На этот раз она не колебалась. Без лишних вопросов Кагами сама переодела Бриджитт. Та не сопротивлялась, не отстранялась — лишь сидела неподвижно, словно кукла, позволяя делать с собой всё, что угодно. Только слёзы продолжали тихо стекать по её щекам, а губы едва заметно шевелились, будто она что-то шептала. Кагами наклонилась ближе, вслушиваясь. — Замена… — наконец уловила она. — Это не так, — мягко, но настойчиво возразила Кагами, стараясь придать голосу уверенность, которой сама не до конца чувствовала. — Фальшивка… — снова прошептала Бриджитт, словно не слышала её вовсе. Кагами замерла на мгновение. Она понимала, что молчание сейчас — худшее из возможного, но слова застревали где-то в горле, не находя выхода. Мысли путались, не складывались в нужную форму, а любое возможное утешение казалось слабым и неубедительным. Тем временем Бриджитт продолжала, и каждое новое слово звучало всё тяжелее, всё болезненнее: — Кукла… замена… фальшивка… функция… запасной вариант… Поток не прекращался, словно она наконец позволила этим мыслям вырваться наружу после долгого, мучительного удерживания внутри. В какой-то момент она резко подняла взгляд на Кагами. В её глазах не было привычной мягкости — только болезненная, почти пугающая пустота, граничащая с отчаянием. — Это всё не моё… — её голос дрогнул, но не сорвался. — Это принадлежит Маринетт… а я не Маринетт. — Бриджитт, успокойся… — тихо произнесла Кагами, делая шаг ближе, но не решаясь коснуться её сразу. — Родители любили не меня, — продолжала она, будто не слыша. — Они любили свою дочь… а я не их дочь. Слова падали тяжело, одно за другим, и с каждым из них в комнате становилось всё холоднее. — Друзья… — она судорожно вдохнула. — Они пытались вернуть прежнюю Маринетт… но это было напрасно. Её больше нет. Она мертва. — Бриджитт, прошу… — Кагами попыталась перебить, чувствуя, как ситуация ускользает из-под контроля. — Давай поговорим об этом завтра, хорошо? Сейчас тебе нужно— — И Лука тоже, — внезапно произнесла она, и в этом голосе впервые за всё время прозвучало что-то живое — боль, почти осязаемая. — Он ведь любил настоящую Маринетт. Перед её внутренним взором всплыли образы: его мягкая улыбка, спокойный взгляд, руки, всегда готовые поддержать. — Это не так, — твёрже сказала Кагами, хотя сама не была уверена, что её слова смогут пробиться сквозь эту стену. — Он заботился о Маринетт, которой было плохо… — продолжала Бриджитт, словно погружаясь всё глубже в воспоминания. — Он построил семью с Маринетт. Её голос стал тише, но от этого только болезненнее. В памяти всплывали ночи, когда Лука сидел рядом, оберегая её сон, его тихие слова утешения после кошмаров, их свадьба — светлая, почти нереальная в своей простоте и искренности. — Он хотел ребёнка от Маринетт… Она закрыла глаза, и перед ней возникли другие воспоминания — как она носила Алекса под сердцем, как Лука волновался за неё, как исполнял каждую её прихоть, как его лицо озарилось счастьем, когда он впервые взял сына на руки. — Бриджитт, послушай… — тихо начала Кагами, осторожно взяв её за плечи. Её пальцы легли мягко, но уверенно, будто она боялась, что девушка в любой момент снова ускользнёт — не физически, а куда-то глубже, туда, где уже почти невозможно достучаться. Кагами чуть наклонилась вперёд, стараясь поймать её взгляд, удержать его, не дать снова рассыпаться. — Лука знал, кто ты с самого начала, — продолжила она, уже твёрже, хотя голос всё ещё оставался спокойным. — Он был с тобой… не с Маринетт. С тобой. Слова давались ей непросто. Она тщательно подбирала их, будто каждое могло либо помочь, либо окончательно разрушить то хрупкое состояние, в котором сейчас находилась Бриджитт. — Он любил тебя, — Кагами сделала короткую паузу, позволяя этой мысли прозвучать полностью. — Заботился о тебе… потому что это была ты. Не Маринетт. Ты, Бриджитт. Бриджитт медленно подняла взгляд. Её фиолетовые глаза всё ещё были затуманены, полны боли и сомнений, но в них впервые за долгое время мелькнуло нечто другое — слабое, почти незаметное колебание, будто внутри неё что-то попыталось откликнуться на эти слова. Она внимательно смотрела на Кагами, будто пыталась найти в её лице хоть малейший признак лжи, ухватиться за него… или наоборот, убедиться, что его нет. Но ни выражение лица, ни интонация не давали повода усомниться. Кагами не отводила взгляда. В её глазах не было жалости — только серьёзность и тихая, устойчивая уверенность, за которую можно было зацепиться, если хватит сил. — Давай отложим этот разговор до завтра, — мягче добавила она спустя мгновение, чуть ослабив хватку, но не убирая рук. — Сейчас тебе нужно отдохнуть. Просто поспать. Она на секунду замолчала, словно давая этим словам осесть, стать чем-то более реальным, чем всё остальное, что обрушилось на Бриджитт за этот день. — Я обещаю, — тихо произнесла Кагами, — завтра я всё тебе расскажу. В комнате повисла короткая тишина. Бриджитт не ответила сразу. Её взгляд на мгновение потускнел, словно она снова провалилась внутрь себя, туда, где всё ещё царил хаос из обрывков мыслей и чужих слов. Но затем, едва заметно, почти неуверенно, она кивнула. Это движение было слабым, почти незаметным — но сейчас оно значило больше, чем любые слова.