Вернись ко мне

Маринетт резко развернулась и почти бегом покинула комнату. Не оглядываясь, она устремилась вперёд по разрушенному коридору, а Леди Баг сразу последовала за ней. — Постой! Её голос эхом разнёсся среди бетонных стен, но Маринетт даже не замедлила шаг. Казалось, она попросту не слышала её или не хотела слышать. Добравшись до лестничной площадки, Маринетт уже собиралась начать спуск, когда за спиной снова прозвучал голос Леди Баг, на этот раз громче и настойчивее: — Маринетт! Девушка резко остановилась, словно её ударило током. Несколько секунд она стояла неподвижно, а затем медленно обернулась. В её взгляде читалась настороженность. Не говоря ни слова, она начала осматривать помещение, внимательно скользя глазами по стенам, проломам и лестничным пролётам. При этом голова оставалась неподвижной, будто любое лишнее движение могло помешать ей заметить что-то важное. — Что происходит? — с подозрением спросила она. Леди Баг не ответила сразу. На мгновение она отвела взгляд, пытаясь подобрать слова. Она прекрасно понимала, что сейчас каждое сказанное ею предложение может оказаться решающим. — Ты должна идти к Эйфелевой башне, — наконец произнесла она. — Там тебя ждут Сублим и Хлоя. Печать необходимо укрепить. Лицо Маринетт осталось непроницаемым. — Сначала я найду Марию. Сказав это, она вновь повернулась к лестнице и начала спускаться вниз. — Ты не понимаешь. Либо сейчас, либо никогда, — в голосе Леди Баг впервые прозвучало отчаяние. Но Маринетт продолжала идти, словно этих слов вовсе не существовало. Тогда Леди Баг ускорила шаг, догнала её и крепко схватила за локоть. Маринетт резко дёрнулась и посмотрела на неё. — Я знаю, что ты волнуешься за Марию. Думаешь, я нет? — спросила Леди Баг, не отводя взгляда. На её лице отражалось напряжение, смешанное с тревогой и усталостью. Казалось, она держится из последних сил. — Слушай меня, — продолжила она уже тише, но твёрже. — Я найду её. Чего бы мне это ни стоило, я найду Марию. Это моя задача. Пальцы Леди Баг сильнее сжались на её руке. — А твоя задача — идти к Эйфелевой башне и наконец укрепить печать. Если мы упустим этот шанс, демоны продолжат прорываться в наш мир. И тогда всё, через что мы прошли... всё, чем мы пожертвовали, окажется напрасным. Маринетт прикусила нижнюю губу. Внутри всё сжималось от тревоги. С одной стороны была Мария, которая могла находиться в опасности прямо сейчас. С другой — печать, от которой зависела судьба всего мира. Любое решение казалось неправильным. Она на мгновение закрыла глаза, глубоко вдохнула и медленно выдохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. — Хорошо, — наконец произнесла она. — Только, пожалуйста, оставайся на связи. Я не хочу волноваться ещё и за вас. Лицо Леди Баг заметно смягчилось. Напряжение, не покидавшее её всё это время, немного отступило, словно с плеч сняли тяжёлый груз. — Обещаю? — она открыла своё йо-йо и после коротких поисков достала небольшой наушник. Подойдя ближе, Леди Баг вложила его в ладонь Маринетт. — Так будет проще связаться со мной. Маринетт коротко кивнула и уже собиралась направиться к выходу, когда голос Леди Баг снова заставил её остановиться. — Подожди. Чуть не забыла, — Маринетт вопросительно обернулась.— Кулон. Отдай его мне. Она протянула руку, ожидая, что Маринетт сразу выполнит просьбу. Однако девушка замерла. Почти машинально её пальцы коснулись цепочки под футболкой и сжали спрятанный под тканью кулон. — Зачем он тебе? — настороженно спросила она. Леди Баг на секунду отвела взгляд, будто подбирая нужные слова. — Это очень важно,— но Маринетт не спешила подчиняться. — Просто доверься мне, — тихо добавила Леди Баг. Наступила короткая тишина. Маринетт внимательно посмотрела на неё. В глазах героини не было ни раздражения, ни нетерпения. Только тревога, усталость и какая-то странная, почти болезненная надежда, словно от этого кулона зависело гораздо больше, чем она могла объяснить словами. Маринетт ничего не сказала. Несколько секунд она просто смотрела на Леди Баг, словно всё ещё сомневалась в своём решении. Затем её пальцы медленно разжались. Она сняла кулон, позволив цепочке скользнуть между пальцами, и аккуратно положила украшение на протянутую ладонь. Леди Баг осторожно сжала руку, будто держала не обычный кулон, а что-то бесценное и хрупкое. На мгновение её взгляд задержался на украшении, после чего она открыла хранилище в своём йо-йо и бережно убрала его внутрь. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Ветер, проникающий сквозь проломы в стенах, трепал волосы и одежду, а где-то внизу продолжал грохотать огонь, пожирая разрушенное здание. Маринетт первой отвела взгляд. Не говоря больше ни слова, она развернулась и направилась к огромному пролому в стене. Остановившись на самом краю, девушка на мгновение посмотрела вниз. Несколько этажей под ней тянулись искорёженные бетонные конструкции, груды обломков и языки пламени, окрашивавшие всё вокруг в тревожные оранжево-красные оттенки. Она глубоко вдохнула и шагнула вперёд. Её фигура стремительно исчезла за краем пролома. Приземлившись на нижний уровень здания, Маринетт сразу сорвалась на бег. Ветер свистел в ушах, сердце всё ещё тревожно сжималось при мысли о Марии, но теперь у неё была другая цель. Покинув разрушенное здание, она направилась в сторону Эйфелевой башни, силуэт которой возвышался над охваченным хаосом Парижем. На фоне алого неба башня казалась тёмной громадой, устремлённой в небеса, словно последней надеждой этого мира. *** Маринетт медленно открыла глаза. Несколько секунд взгляд оставался расфокусированным, словно сознание не успело окончательно вернуться к реальности. Голова неприятно гудела, а тело казалось тяжёлым и чужим. Она несколько раз моргнула, пытаясь избавиться от мутной пелены перед глазами. Если бы сейчас рядом находилось зеркало, Маринетт заметила бы странную перемену. Её глаза вновь приобрели глубокий фиолетовый оттенок — тот самый, который когда-то уже появлялся прежде. Но сама девушка этого не видела. Она осторожно огляделась по сторонам, стараясь понять, где находится. Помещение выглядело заброшенным. В воздухе висел запах сырости, старой древесины и пыли, которую давно никто не тревожил. Лучи солнца с трудом пробивались сквозь грязное окно, покрытое разводами и трещинами. В их тусклом свете были видны бесчисленные пылинки, медленно кружащиеся в неподвижном воздухе. Вдоль стен стояла старая мебель, укрытая серыми полотнами пыли, а местами на потолке виднелись следы протечек. Маринетт прислушалась к собственным ощущениям. Голова ещё кружилась после снотворного, но ни голода, ни сильной жажды она не чувствовала. Значит, без сознания она пробыла недолго. Попытавшись пошевелиться, девушка сразу поняла ещё одну неприятную вещь. Её руки были крепко связаны. Шероховатые верёвки болезненно впивались в кожу. Волосы спутались и растрепались, а одежда успела покрыться пылью и грязью от долгого лежания на холодном полу. Маринетт медленно выдохнула, заставляя себя сохранять спокойствие. Паника сейчас была последним, что могло помочь. Внезапно тишину нарушил звук шагов. Размеренный стук каблуков эхом разносился по пустому зданию, постепенно становясь всё ближе. Судя по ритму, шёл всего один человек. Маринетт напряглась и невольно подняла голову в сторону двери. Через несколько секунд дверь со скрипом открылась. В комнату вошла Лила. Солнечный свет на мгновение коснулся её силуэта, а затем она неспешно шагнула вперёд, закрывая за собой дверь. — Хризалис, — спокойно произнесла Маринетт. Её голос звучал удивительно ровно, однако внутри бушевала настоящая буря. Гнев, ненависть, страх и желание наконец получить ответы переплетались между собой, превращаясь в тяжёлый ком эмоций, который с каждой секундой становился всё больше. Лила едва заметно приподняла брови. Услышав это имя, она действительно удивилась, хотя постаралась не показать своих эмоций. Куда сильнее её заинтересовало другое. Фиолетовые глаза. Она внимательно всмотрелась в лицо Маринетт и почувствовала, как внутри медленно расползается удовлетворение. Эти глаза лишь подтверждали подозрения, которые начали появляться у неё ещё раньше. На губах Лилы появилась довольная улыбка. — Ох, так значит, ты всё вспомнила, — почти с наслаждением произнесла она и медленно направилась к своей пленнице. Каждый её шаг отдавался в комнате гулким эхом, а улыбка становилась всё шире. Казалось, она ждала этого момента очень давно. — Достаточно, чтобы понять хотя бы это, — произнесла Маринетт ровным, почти будничным тоном, в котором со стороны трудно было бы уловить напряжение, если не знать, как сильно она на самом деле сдерживается. — Талисман лисы, который я видела во сне, сейчас у тебя на шее. И был ещё один сон… где я сбросила тебя с крыши, но, как видно, ты всё ещё жива. Плюс ко всему я успела услышать крик Сублим до того, как окончательно потеряла сознание. Она говорила спокойно, почти отстранённо, словно перечисляла не фрагменты чужой жизни и не обрывки пугающих воспоминаний, а сухие факты, не имеющие к ней особого отношения. На самом деле это спокойствие было лишь маской: внутри она лихорадочно тянула время, оценивая пространство, расстояние до двери, возможные пути освобождения и любые мелочи, которые могли бы дать ей шанс выбраться. Лила на мгновение замерла, а затем вдруг рассмеялась — резко, громко, с таким оттенком удовольствия, что звук эхом отразился от голых стен заброшенного помещения и будто заполнил собой всё пространство. — А то, что ты замена, тебе уже приснилось? — спросила она сквозь смех, не переставая улыбаться, и в этой улыбке было что-то откровенно хищное, почти игривое. — Тогда ты тоже произнесла эту фразу, — не спрашивая, а утверждая, ответила Маринетт, чуть прищурившись. В её голосе впервые проскользнула холодная уверенность, будто она складывала разрозненные куски мозаики в единую картину. — Что это значит? Однако Лила, казалось, вовсе не собиралась отвечать прямо. Её взгляд стал мягче, но именно эта мягкость выглядела опаснее открытой угрозы. В ней чувствовалось не желание объяснить, а желание растянуть момент, поиграть, как кошка с уже пойманной добычей, наслаждаясь каждой секундой чужого непонимания. Лила наклонилась ближе, так, что её голос почти касался уха Маринетт, и произнесла тихо, с холодной, почти ласковой насмешкой: — Ты всего лишь жалкая кукла Леди Баг, которая делает всё, что прикажет её хозяйка. Маринетт резко напряглась. Пальцы, стиснутые в кулаки, побелели от напряжения, а в глазах вспыхнуло раздражение, быстро переходящее в гнев. — Что ты такое говоришь? — прорычала она сквозь сжатые зубы, пытаясь сохранить контроль над голосом, хотя внутри всё уже дрожало от ярости и непонимания. Лила выпрямилась, словно наслаждаясь реакцией. На мгновение она снова стала спокойной и даже почти задумчивой, но это спокойствие было обманчивым, как затишье перед ударом. Затем её губы растянулись в улыбке, и она резко изменилась — будто переключилась, сбрасывая маску. — А ведь я знала… — произнесла она уже громче, медленно поднимаясь с места. — Догадывалась, что это ты, Маринетт… но тебе, как всегда, удалось меня обхитрить. Последние слова она почти выкрикнула, резко повернув голову в сторону, словно обращалась не только к пленнице, но и к самому пространству вокруг, к невидимой аудитории, которую видела только она одна. Её голос эхом отразился от стен заброшенного помещения, усиливая ощущение пустоты и нестабильности. Маринетт смотрела на неё, не отрывая взгляда, и в этот момент Лила действительно казалась ей безумной. Слишком резкие перепады настроения, эта театральность, эти вспышки эмоций — всё в ней выглядело неестественно и пугающе. И всё же за этим безумием скрывалось нечто гораздо хуже: расчётливость человека, который давно перестал различать границу между игрой и реальностью. В тот момент, когда Лила на секунду отвела взгляд, сосредоточившись на чём-то в стороне, Маринетт поняла — другого шанса может не быть. Мысль была резкой, почти инстинктивной: либо сейчас, либо уже никогда. Она резко напряглась, чувствуя, как тело само подстраивается под решение. Сорвавшись с места, Маринетт бросилась вперёд с такой силой, что Лила не успела даже толком среагировать. Удар пришёлся внезапно, и обе девушки повалились на пол, глухо столкнувшись с пыльным бетоном заброшенного помещения. Маринетт не теряла ни секунды. Перекатившись и пытаясь удержать преимущество, она уже тянулась к скрытому талисману, спрятанному у Лилы. В её голове всё было предельно ясно: если она сможет активировать силу, у неё появится шанс выбраться отсюда живой, а потом… потом можно будет выбить из Лилы всю информацию, которую та так тщательно скрывает. Слишком многое указывало на то, что Хризалис знает больше, чем говорит, и упускать такой источник было бы ошибкой. Но реальность оказалась быстрее её расчётов. Лила, несмотря на падение, не выглядела застигнутой врасплох. Она уже произнесла слова трансформации. Воздух вокруг неё словно дрогнул, и на месте Лилы вновь появилась Вольпина — уверенная, собранная, опасная. Резким движением она сбросила с себя Куффен, словно та ничего не весила, и тут же нанесла удар с такой силой, что девушку отбросило к стене. Удар выбил воздух из лёгких, и на мгновение мир перед глазами Маринетт потемнел, звуки стали глухими и отдалёнными. — Агх… — вырвался у неё сдавленный стон, когда она, стиснув зубы, попыталась удержаться в сознании, чувствуя, как боль растекается по телу волной. — Похоже, ты думала, что всё ещё обладаешь силой, но это не так, — спокойно произнесла Лила, медленно приближаясь к ней. Её голос звучал ровно, почти безэмоционально, и именно это спокойствие казалось особенно опасным на фоне недавней вспышки агрессии. — Не знаю, кто именно… может, Адриан, может, Феликс. В любом случае один из них давно запечатал твои силы. Она говорила так, будто обсуждала нечто обыденное, не имеющее особого значения, и при этом внимательно наблюдала за реакцией брюнетки, словно проверяя, как глубоко попала её догадка. Внутри Лилы всё ещё кипело раздражение из-за сопротивления, но она умело удерживала его под контролем. Сейчас гнев был бы лишним — он мешал бы насладиться ситуацией. А возможность «поиграть» с этой куклой, как она сама это называла, была слишком ценной, чтобы тратить её впустую. Маринетт сначала не до конца поняла, о чём идёт речь. Слова Лилы звучали обрывочно, будто не складывались в единую картину. Но постепенно, словно куски разбросанного пазла, смысл начал вырисовываться в её сознании. И тогда она вспомнила. В этих странных, разорванных воспоминаниях, которые иногда всплывали перед глазами, она была иной. Сильнее. Быстрее. Она могла сражаться без колебаний, перепрыгивать с одной крыши на другую без какого-либо костюма, без талисманов и поддержки. Это не было похоже на силу, дарованную артефактами — это было что-то, что принадлежало ей самой. И Сублим… тоже. Сублим не нуждалась в трансформации. Она просто материализовывала копьё, будто сама реальность подчинялась её воле, и сражалась им так, словно это было продолжением её руки. Теперь слова Лилы начинали складываться в пугающую логику. Если раньше она была способна на подобное, а теперь едва держалась на ногах без сил, значит, кто-то действительно вмешался. Кто-то «запечатал» её возможности, лишив того, что когда-то было естественным. И от этого понимания внутри всё сжалось — не от боли в теле, а от холодного осознания, что её собственная сила могла быть у неё отнята намеренно. — Знаешь, почему Адриан стёр твои воспоминания? — спросила Лила, опускаясь на корточки перед бывшей Дюпен-Чен так близко, что их взгляды оказались на одном уровне. В её голосе звучала почти деланная забота, за которой пряталась холодная уверенность человека, полностью контролирующего ситуацию. — Потому что ты слишком тяжело перенесла смерть своей сестрёнки. Это заявление повисло в воздухе, тяжёлое и чужое, как будто само помещение на мгновение стало теснее. Маринетт медленно подняла взгляд на Лилу, и в её выражении появилось что-то странное — не сразу гнев, не сразу отрицание, а скорее попытка осмыслить услышанное, сопоставить его с тем, что она знала или думала, что знает. — Мария жива, — тихо, но уверенно произнесла она, словно сама себе напоминая о факте, за который можно было зацепиться. На слова о том, что это Адриан стёр её воспоминания, она пока не реагировала — эта часть информации ещё не успела пробиться сквозь шок. Лила чуть склонила голову, наблюдая за её реакцией с лёгкой, почти любопытной улыбкой, будто рассматривала не человека, а сложную задачу, которую интересно разобрать по частям. — А кто сказал, что Мария — твоя единственная сестра? — произнесла она медленно, делая паузу перед каждым словом, словно наслаждаясь эффектом. — Хотя нет… чего это я. Она тебе и вовсе не сестра. Эти слова окончательно запутали сознание Маринетт. Она не знала, кого именно Росси имеет в виду под «не сестра»: Марию или ту неизвестную ей девушку, которая умерла. — ХВАТИТ УЖЕ ГОВОРИТЬ ЗАГАДКАМИ! ПРОСТО СКАЖИ МНЕ ПРАВДУ! — сорвалась наконец Маринетт, и в её голосе прозвучала смесь отчаяния и ярости, накопившейся за всё время. Но вместо ответа Лила резко ударила её. Первый удар выбил из Маринетт воздух, второй заставил голову дёрнуться в сторону, третий и последующие пришлись уже не столько для нападения, сколько для подавления сопротивления. Движения Лилы были точными, выверенными, без лишней жестокости в эмоциях — это была не вспышка ярости, а холодный расчёт. Она не собиралась убивать эту куклу. По крайней мере сейчас. Её цель была иной — медленно сломить, ослабить, лишить опоры, пока та не перестанет сопротивляться и не станет удобной для дальнейшей игры. Именно это и стало её ошибкой. Лиле казалось, что всё уже решено: измотанная, избитая, окончательно теряющая силы, превратится в безвольную куклу, удобную для контроля и допроса. Ещё немного — и сопротивление должно было сломаться окончательно. Но в следующий момент всё пошло не так. Когда Лила вновь подняла ногу для удара, рассчитывая поставить точку в этом сопротивлении, Куффен неожиданно перехватила её движение. Левая рука девушки, несмотря на всю полученную ранее боль, резко и точно остановила удар, удержав его с такой силой, которой Лила никак не ожидала от почти сломленного противника. И прежде чем Лила успела понять, что именно произошло, в правой руке брюнетки уже начал формироваться фиолетовый меч — не вспышкой, не эффектом трансформации, а так, словно он всегда был частью её самой и просто ждал момента, чтобы проявиться. Лила резко отшатнулась назад, успев уйти от замаха в последний миг. Лезвие рассекло воздух там, где мгновение назад находилась её голова, и ударило в пустоту с глухим, режущим ощущением угрозы. В её сознании вспыхнуло недоумение. Этого не могло быть. Силы этой девки должны были быть запечатаны. Полностью. Без исключений. Она не должна была быть способна ни на трансформацию, ни на создание оружия, ни на любое проявление прежней силы. Но реальность опровергала всё, во что Лила была уверена. Куффен стояла, чуть покачиваясь от боли, и медленно вытерла кровь с губ тыльной стороной руки. В её движениях не было ни удивления, ни осознания произошедшего — скорее ощущение, будто тело само знало, что делать, раньше разума. Словно это не было чем-то новым. Словно это всегда было частью неё. И теперь единственной чёткой мыслью, пробивающейся сквозь боль, усталость и хаос, было одно — избавиться от Лилы. Лила резко выхватила флейту, и в следующее мгновение помещение наполнилось резким, почти режущим слух звуком. Мелодия была короткой, но насыщенной, будто каждая нота заранее несла в себе приказ. Закончив, она выкрикнула: — МИРАЖ! Воздух вокруг словно дрогнул, и пространство вокруг брюнетки мгновенно исказилось. Заброшенная комната наполнилась десятками одинаковых фигур Вольпины, появляющихся одна за другой, словно отражения в разбитом зеркале. Иллюзии двигались синхронно, окружая её со всех сторон, создавая ощущение полного отсутствия выхода. Однако она не растерялась. В её взгляде не было паники — лишь холодное узнавание. Она уже сталкивалась с подобной силой и успела понять её принцип. Это было нечто, что можно было разрушить правильным воздействием, если действовать быстро и точно. Быстро оглядевшись, она заметила на комоде рядом металлические дротики. Не раздумывая, Куффен схватила их и, почти не целясь, метнула в сторону ближайших фигур. Каждое попадание сопровождалось мгновенным исчезновением иллюзии, будто они никогда не существовали. Одна за другой копии Вольпины рассыпались, растворяясь в пустоте. Но чем больше иллюзий исчезало, тем очевиднее становилось, что это не конец. Лила не просто создала миражи. Она использовала их как прикрытие для другого приёма, куда более опасного. Пока внимание Маринетт было сосредоточено на поддельных противниках, сама Лила одновременно сделала себя невидимой, растворившись в пространстве. Когда Лила уже почти добралась до неё, за спиной Маринетт раздался едва уловимый скрип — слишком тихий, но в этой напряжённой тишине он прозвучал как предупреждение. Инстинкт сработал быстрее мысли. Маринетт резко развернулась и, не давая себе времени на раздумья, ударила обратной стороной меча в ту точку, где, по её ощущению, должна была находиться Лила. Что-то внутри подсказывало ей: использовать лезвие нельзя, иначе последствия будут куда серьёзнее, чем простой бой. Удар пришёлся точно в цель. Костюм Лилы смягчил столкновение, но даже так её силуэт на мгновение дрогнул, проявившись из невидимости. Этого короткого сбоя хватило, чтобы она потеряла равновесие и на долю секунды замешкалась, не успев снова раствориться в воздухе. И этой доли секунды оказалось достаточно. Движения Маринетт были почти автоматическими — быстрыми, выверенными, словно тело действовало раньше сознания. Она мгновенно выхватила талисман, не позволяя Лиле восстановить контроль над ситуацией. Как только артефакт оказался у неё в руках, воздух вокруг словно изменился. Напряжение, давившее на комнату, ослабло, и в тот же миг освободившийся Трикс с радостным всплеском энергии вырвался наружу. Сначала квами закружил вокруг головы своей спасительници, словно не веря в происходящее, затем резко прижался к её щеке, дрожа от переполняющих эмоций. Радость быстро сменилась слезами — он тихо всхлипнул, прижимаясь к ней сильнее, будто боялся снова оказаться в плену. Маринетт осторожно коснулась его пальцами, мягко поглаживая по голове, стараясь успокоить. И в этот момент в её взгляде на мгновение мелькнуло нечто иное — не только облегчение, но и жалость. Наверное, ему действительно пришлось пережить многое рядом с Лилой за все эти годы. — Многое же тебе пришлось натерпеть… Трикс? — на всякий случай уточнила она, будто проверяя, не ошиблась ли она в имени, которое вдруг всплыло в памяти слишком уверенно, слишком естественно. Квами тихо кивнул, всё ещё прижимаясь к ней, но уже немного успокаиваясь, словно одно только то, что его назвали правильно, возвращало ему ощущение реальности и безопасности. Когда напряжение в комнате наконец начало спадать, Маринетт медленно опустила взгляд на меч, всё ещё удерживаемый в руке. Металл казался непривычно тяжёлым, но не чужим — скорее знакомым, как будто её тело знало его раньше, чем разум успел это признать. Она пыталась осмыслить происходящее, собрать разрозненные куски событий в единую картину, но мысли постоянно возвращались к одному и тому же ощущению — будто что-то внутри неё проснулось раньше времени. И тогда, среди боли, усталости и недавней схватки, вспышкой прорезалось воспоминание. Когда Лила наносила удары, когда всё вокруг сжималось до инстинкта выживания, в её сознании неожиданно всплыл день, который она не должна была помнить так ясно. День, когда она вместе с Сублим и Хлоей впервые получила своё оружие. Тогда это не казалось чем-то необычным или пугающим — наоборот, всё воспринималось почти естественно, как будто так и должно быть, как будто подобные способности всегда были частью их жизни, просто раньше скрытой от глаз. Она вспомнила, какими были те ощущения в тот момент — не просто сила, а странная, почти невесомая лёгкость, когда тело подчинялось без усилий, а каждое движение казалось естественным продолжением мысли. Тогда не нужно было бороться с собой или сомневаться, всё происходило будто само собой, как если бы мир на короткое время становился проще и понятнее. И тогда, среди боли, усталости и хаоса, в ней вспыхнуло почти отчаянное желание вернуть это состояние. Не ради победы, не ради боя — просто ради того, чтобы снова почувствовать ту уверенность, ту ясность, ту силу, которая когда-то казалась чем-то само собой разумеющимся. Она понимала, что это невозможно, что прошлое не возвращается, но само желание оказалось сильнее логики. И в следующий миг внутри что-то изменилось. Сердце резко ускорило ритм, будто пытаясь вырваться из грудной клетки, и каждый его удар отдавался в теле глухим, но всё более чётким резонансом. Дыхание стало глубже, острее, а окружающий мир — словно немного отдалился, потеряв прежнюю остроту боли. Удары Лилы, ещё недавно ощущавшиеся как тяжёлые и изматывающие, теперь воспринимались иначе — не исчезли, но стали как будто менее значительными, словно их сила рассеивалась, не доходя до самого центра восприятия. И прежде чем она успела осмыслить это странное изменение, тело уже перестало ждать её решений. Движения начали происходить сами по себе — быстро, точно, без привычной задержки на мысль. В них не было хаоса или паники, только холодная, выверенная уверенность, словно кто-то внутри неё наконец взял управление на себя, действуя с пугающей естественностью, как будто всегда знал, что делать дальше. Маринетт заметила, что Лила пытается подняться на ноги. Её движения были дёргаными и поспешными, словно она уже поняла, что ситуация окончательно вышла из-под контроля и теперь единственным шансом оставалось бегство. Не раздумывая, Маринетт шагнула вперёд и с силой надавила ногой ей на спину, заставляя вновь прижаться к полу. Лила тихо зашипела от боли и злости, но вырваться не смогла. Только сейчас Маринетт по-настоящему посмотрела на неё. Не как на Хризалис, не как на человека, державшего в страхе целый город, и даже не как на своего врага. Просто как на Лилу. И увиденное вызвало у неё странное чувство. Сейчас девушка, лежащая на грязном полу заброшенного здания, выглядела совсем не той грозной фигурой, которая годами стояла за многочисленными трагедиями. В ней не было ничего величественного или пугающего. Наоборот, она казалась удивительно жалкой. Растрёпанные волосы выбились из причёски, дыхание было тяжёлым и сбивчивым, а в глазах горел тот самый нездоровый блеск, который Маринетт замечала и раньше, но сейчас он стал особенно заметен. На мгновение её даже посетила странная мысль: а действительно ли перед ней Хризалис? Та самая Хризалис, имя которой заставляло людей испытывать ужас и отчаяние. Маринетт понимала, что ответ очевиден. Конечно, это была она. Но чем дольше она смотрела на Лилу, тем труднее было совместить в голове образ всесильной злодейки и человека, которого она сейчас удерживала одной ногой. До этого Маринетт действительно испытывала страх. Но не потому, что считала Лилу невероятно могущественной. Нет. С самого начала её пугало совсем другое. Она видела перед собой человека, который давно перестал быть нормальным. Человека, настолько поглощённого собственными идеями, обидами и ненавистью, что тот уже не замечал границ между правильным и неправильным. Лила не казалась ей непобедимой. Она казалась безумной. Именно это было самым страшным. Силу можно остановить. Сильного противника можно победить. Даже самого опасного врага можно лишить оружия. Но невозможно предсказать действия человека, который не руководствуется здравым смыслом. Такой человек способен на всё. Способен разрушать жизни, похищать детей, мучить других людей и при этом считать себя правым. Способен причинять боль просто потому, что ему этого хочется. Способен смотреть на страдания окружающих и видеть в них лишь часть собственной игры. Маринетт недолго думала. Схватив Лилу за плечо, она рывком подняла её с пола и заставила сесть у стены. Холодный бетон встретил Росси неприятным ударом в спину. Сама Маринетт осталась стоять рядом, крепко удерживая её за правое плечо, чтобы та даже не пыталась подняться. В следующую секунду фиолетовый меч с глухим звоном вонзился в стену слева от головы Лилы. Лезвие вошло глубоко в потрескавшийся бетон, осыпав вниз мелкую каменную крошку. Теперь путь к побегу был надёжно перекрыт, а расстояние между остриём меча и головой Лилы составляло всего несколько сантиметров. — Пришло время поменяться ролями. Итак, Лила... — имя Росси Маринетт произнесла с какой-то странной интонацией, от которой по спине невольно пробежал холодок. — Насколько я поняла, ты знаешь очень много. Не хочешь поделиться? На губах Маринетт появилась лёгкая улыбка. Именно она напугала Лилу сильнее всего. В этой улыбке не было ни злости, ни ненависти — только странное, почти пугающее спокойствие. Слишком искренняя и совершенно неуместная в такой ситуации, она производила куда более жуткое впечатление, чем любой крик или угроза. Лила замерла, внимательно вглядываясь в лицо Маринетт, и неожиданно для самой себя вспомнила события десятилетней давности. Тогда всё было иначе. Тогда это девка тоже пыталась вытянуть из неё информацию, но её глаза горели яростью, а голос дрожал от сдерживаемого гнева. Лила до сих пор помнила холодное лезвие возле своего горла, каждое прорычавшее слово и ту ненависть, которая буквально читалась на лице девушки. Тогда она была опасна, но понятна. Её эмоции лежали на поверхности. Сейчас всё выглядело совсем иначе. Она не кричала, не угрожала и даже не пыталась запугать её. Она просто стояла рядом и улыбалась — спокойно, почти дружелюбно. Но именно это спокойствие казалось неправильным. В нём скрывалось что-то тревожное, что-то такое, от чего по спине пробегал холодок. Эта улыбка не обещала ничего хорошего и пугала куда сильнее, чем открытая ярость или угрозы. Она словно говорила, что Куффен уже всё решила и теперь лишь ждёт, когда Лила начнёт отвечать на её вопросы. Её фиолетовые глаза смотрели прямо на Лилу, не мигая и не выражая ни злости, ни ненависти. Будто перед ней находился не человек, которого она должна ненавидеть, а всего лишь источник информации, который необходимо разговорить. От этого взгляда становилось не по себе. Лила вдруг поймала себя на мысли, что предпочла бы увидеть прежнюю Дюпен-Чен — разъярённую, кричащую, готовую в любой момент сорваться. Та хотя бы была предсказуемой. Эта же пугала своей неизвестностью. Брюнетка продолжала удерживать её за плечо, не сводя взгляда. Улыбка всё ещё оставалась на её лице, но теперь Лиле казалось, что за ней скрывается нечто куда более опасное, чем обычный гнев. Словно перед ней сидел человек, который уже давно перестал руководствоваться эмоциями и теперь действовал исключительно ради достижения цели. И впервые за очень долгое время Лила Росси почувствовала себя не охотником, а добычей. Внезапно тишину помещения нарушил резкий звон разбившегося стекла. Звук эхом прокатился по комнате, заставив Маринетт отвлечься от Лилы. Она резко обернулась и увидела, как через выбитое окно внутрь запрыгнули двое. Аргос и Кот Нуар. Оба замерли почти сразу, едва успев оценить открывшуюся перед ними картину. Лила сидела у стены, бледная и растрёпанная. Фиолетовый меч был глубоко вонзён в бетон всего в нескольких сантиметрах от её головы, а рядом стояла Куффен, крепко удерживая Росси за плечо. Её одежда была порвана и испачкана, на лице виднелись следы недавней драки, но больше всего внимание привлекали глаза — всё те же неестественные фиолетовые глаза, от взгляда которых становилось не по себе. На несколько секунд в комнате воцарилась тишина. Эти двое явно не ожидали увидеть ничего подобного. Маринетт скользнула по ним коротким взглядом и едва заметно поморщилась. — Тоже мне рыцари, — тихо пробормотала она. В её голосе отчётливо слышалось недовольство. Их появление было совершенно некстати. Она почти добралась до ответов, которые искала, и меньше всего ей сейчас хотелось, чтобы кто-то вмешивался. Особенно эти двое. Маринетт уже догадывалась, что они вряд ли будут спокойно наблюдать за тем, как она вытягивает из Лилы информацию, которую они сами так старательно скрывали все эти годы. Переведя взгляд обратно на Росси, она чуть сильнее сжала её плечо и холодно произнесла: — Опоздали. В отличие от предыдущих слов, эту фразу она сказала уже громко, чтобы её услышали все присутствующие. Она схватила Лилу за волосы и резко потянула её за собой в сторону мужчин, вынуждая Росси идти следом, едва удерживая равновесие. Остановившись перед ними, Маринетт на мгновение окинула их обоих спокойным, почти оценивающим взглядом, словно решала, насколько они сейчас вообще мешают её планам. — Как по мне, игра в секретики слишком затянулась, — произнесла она ровным тоном. — И пришло время её наконец закончить. Они переглянулись, после чего снова сосредоточили внимание на ней. В их взглядах читалось напряжение и осторожность, но ни один не спешил вмешиваться. Ситуация явно была сложнее, чем казалась на первый взгляд. Кот Нуар задержал взгляд на Лиле, и в его выражении мелькнуло узнавание. — Это она тебя похитила? — спросил он, и голос Адриана прозвучал неожиданно холодно. От этого тона у Лилы по спине пробежал неприятный холодок. Маринетт уже открыла рот, чтобы резко ответить, почти возмутившись тем, что он вообще задаёт такие очевидные вопросы, но вовремя остановилась. Она коротко взглянула на него внимательнее и поняла, что сейчас это будет лишним. В его взгляде было слишком много личного, слишком много напряжения, связанного с Росси, чтобы спорить по мелочам. Да и у всех присутствующих в этом городе, как она знала, с Лилой были свои счёты. — Да, ты правильно угадал, — наконец спокойно ответила она после короткой паузы. — Это Хризалис. Адриан на мгновение задержал взгляд на Куффен, будто взвешивая каждое слово, прежде чем заговорить: — Ты точно хочешь узнать всю правду? Даже если она перевернёт твой привычный мир и, возможно, разрушит твою жизнь. Маринетт на секунду замерла. Она ожидала привычного ухода от ответа, недосказанности, очередной попытки увести разговор в сторону — и уже мысленно готовилась спорить, давить, вытаскивать правду силой. Но его слова неожиданно выбили почву из-под её уверенности. Внутри что-то дрогнуло, хотя она сама до конца не понимала, почему именно. Как её прошлое вообще может разрушить её жизнь? И всё же отступать она не собиралась. — Всё равно, — твёрдо ответила она после короткой паузы. — Я хочу знать. Адриан закрыл глаза, словно внутри него происходила тяжёлая внутренняя борьба. Он молчал несколько секунд, прежде чем снова открыть их и посмотреть на неё уже более собранно и серьёзно. — Хорошо, — произнёс он наконец. — Но не здесь, — Он сделал паузу, словно вспоминая о чём-то важном, и затем спросил с едва заметной надеждой: — Талисман лисы у тебя?—Маринетт молча достала из кармана ранее спрятанный кулон и показала ему. — Дай его мне. Она без лишних слов протянула талисман, позволяя Адриану забрать его. — А что с этим делать? — спокойно уточнила Маринетт, слегка шевельнув рукой, которой всё ещё удерживала Лилу за волосы; та в ответ лишь раздражённо прошипела сквозь стиснутые зубы. Лила неожиданно вела себя слишком тихо. Подозрительно тихо. Ни привычных язвительных реплик, ни попыток вывернуться или спровоцировать — только напряжённое молчание и едва заметная дрожь, которую Маринетт уловила не сразу. И чем дольше длилась эта тишина, тем сильнее в ней росло ощущение, что что-то здесь не так. Но причина этого поведения была куда проще, чем могла бы предположить Маринетт. Лила не выжидала момент для атаки и не строила планов. Она боялась. Боялась не только текущей ситуации, но и того, к чему всё это могло привести. Если человек, который ещё не собрал воедино собственные воспоминания, уже способен на такую холодную решимость, то трудно было даже представить, на что окажется способен Кот Нуар, который помнит всё без исключения. — Пойдёт с нами. Как по мне, за десять лет накопилось слишком много тем для разговора. *** Маринетт медленно осмотрела штаб, задерживая взгляд на каждой детали, будто пыталась сопоставить увиденное с теми образами, что время от времени всплывали в её снах. Она действительно уже бывала здесь — или, по крайней мере, в месте, очень похожем на это, — но реальность оказалась куда более прозаичной и тяжёлой. Каменные стены не казались загадочными, скорее — функциональными, выстроенными ради защиты и практичности. Свет ложился мягко, но без той почти мистической глубины, которую обычно придаёт сновидение, и от этого пространство выглядело более строгим, почти чужим. Она провела взглядом по залу, отмечая людей, оружие, пустые зоны для тренировок, и наконец остановилась на Адриане. — Как вы меня вообще нашли? — спросила она, нарушая короткую тишину. Феликс в этот момент в другой комнате, и его внимание было полностью сосредоточено на Лиле. — С помощью талисмана павлина, — произнёс он спокойно. Маринетт едва заметно нахмурилась. В её взгляде появилось искреннее недоумение — не столько эмоциональное, сколько профессиональное, как у человека, который хорошо знает правила и внезапно сталкивается с их нарушением. — Разве он способен искать людей? Насколько Маринетт знала, талисман павлина был предназначен лишь для одного — создания сентимонстров, искусственных существ, рождаемых из эмоций и воли носителя. Никаких упоминаний о дополнительных возможностях в известных ей источниках не существовало, и именно поэтому услышанное вызывало у неё не столько страх, сколько настороженное недоумение. Неужели у него есть скрытая функция, о которой она никогда не знала? — Тебя он способен найти, — ответил он коротко. — Что ж, начнёшь сам или мне придётся задавать нужные вопросы? — спросила Маринетт, внимательно глядя на Адриана. Тот несколько секунд молчал, собираясь с мыслями. Затем глубоко вдохнул и устало сжал пальцами переносицу. — Я сам, — наконец ответил он. — Начну с Леди Баг. Ты ведь уже видела видео о ней, верно? Она кивнула. — Я несколько раз пересмотрела весь Ледиблог, пытаясь разобраться, кто есть кто. На губах Адриана появилась едва заметная улыбка. — И как успехи? — Почти всех угадала. Кроме Леди Баг, — призналась Маринетт и тут же добавила: — Сублим потом подтвердила мои догадки. А ещё сказала, что сама не знает, кем была Леди Баг. По просьбе самой героини. Улыбка Адриана исчезла так же быстро, как появилась. — Да, это правда. И на то были свои причины. Леди Баг, у неё была слишком сильная паранойя. Впрочем, учитывая её жизнь и работу, удивляться тут нечему, — он ненадолго замолчал, словно вспоминая события далёкого прошлого. — Она стала Хранительницей всего в четырнадцать лет. И не прошло даже двух месяцев, как она потеряла все талисманы, — Адриан тяжело выдохнул и отвёл взгляд в сторону. — Для большинства людей это была просто очередная новость. Ошибка героини. Но на самом деле именно тогда начался один из самых тяжёлых периодов её жизни. — Но ведь она вернула талисманы с помощью твоего отца — Габриэля Агреста, который героически погиб в тот день. Адриан на мгновение замер. Он внимательно посмотрел на Куффен, словно пытаясь уловить малейшее изменение в её лице. — Мой отец и был Монархом, — тихо произнёс он. Однако выражение её лица осталось совершенно спокойным. Ни удивления, ни шока, ни недоверия. Она лишь слегка нахмурилась, обдумывая услышанное. Впрочем, чего он ожидал? Перед ним сидел человек, который чувствовал ложь почти инстинктивно. Для неё эта новость, вероятно, не стала откровением. — Она солгала, потому что не хотела подставлять тебя — сына Монарха, — сказала Маринетт. Это прозвучало не как вопрос, а как уверенное утверждение. После короткой паузы она всё же добавила: — Я права? Адриан медленно кивнул. — Да. Маринетт ненадолго задумалась, перебирая в голове известные ей факты. — А ты сам тогда уже знал? На этот раз Адриан отвёл взгляд. Его плечи едва заметно напряглись. — Нет. Я узнал правду только после смерти Леди Баг. Несколько секунд Маринетт молчала, переваривая услышанное. — Значит, она ничего не сказала даже тебе Нуару? Или к тому моменту Леди Баг уже знала, кто ты на самом деле? Адриан невесело усмехнулся. — Нет, она не знала. И да, мне Нуару она тоже солгала. В его голосе не было злости — только усталость человека, который давно смирился с прошлым, но так и не смог полностью отпустить его. — Чего она так боялась, что скрывала всё даже от тебя? От человека, который был рядом с ней с самого начала? Адриан не ответил. Он лишь на несколько секунд отвёл взгляд, потому что на самом деле давно знал ответ на этот вопрос. Просто объяснить его было непросто. На следующий день после смерти Леди Баг Лука рассказал ему, кем она была на самом деле. Тогда мир Адриана буквально перевернулся. После этого разговора он отправился к ней домой, чтобы забрать всё, что могло связать её с геройской личностью. С собой он взял Сасса, потому что квами времени часто бывал в её комнате и знал многие её тайники. А тайников оказалось гораздо больше, чем Адриан мог представить. Под кроватью лежали материалы её расследования личности Хризалис. В письменном столе обнаружилось двойное дно, за которым хранились документы, фотографии и заметки. В шкафу были спрятаны кинжалы и другое оружие, а некоторые вещи находились даже под половицами. Казалось, она всю жизнь готовилась к тому дню, когда что-то пойдёт не так, и заранее продумывала десятки вариантов на случай любой катастрофы. Но настоящие ответы он нашёл не в её комнате. Закончив там, Адриан отправился в храм, где Леди Баг провела последние два года своей жизни. Именно там он обнаружил её дневники. Их было много, очень много. Целые стопки тетрадей, исписанных её почерком. Сначала он открыл их лишь затем, чтобы проверить, не осталось ли там чего-то опасного или способного навредить другим героям. Но очень быстро понял, что читает не просто записи. Перед ним была настоящая девушка — без маски Леди Баг, без привычной улыбки и без попыток казаться сильнее, чем она есть. На этих страницах были все её мысли, все страхи, все сомнения и переживания, которыми она не могла поделиться ни с кем. Там она писала о бессонных ночах, о чувстве вины за чужие судьбы, о постоянном страхе ошибиться и о грузе ответственности, который с каждым годом становился только тяжелее. Именно в этих дневниках Адриан впервые узнал правду о своём отце. Не от Луки, не от кого-то из героев, а от дневниках девушки. Из её записей он понял, что Габриэль Агрест не был героем. Он и был Монархом. Наверное, тогда Адриан должен был разозлиться. Должен был почувствовать себя преданным и обвинить Леди Баг в том, что она столько лет скрывала от него правду. Но после всего, что он прочитал, злиться уже не получалось. Он слишком хорошо увидел мир её глазами. Слишком хорошо понял, почему она принимала именно такие решения. После этого он просто не мог и даже не имел права её осуждать. И чем больше он думал об этом, тем яснее становилось: окажись он на её месте, прожив всё то же самое и неся на себе тот же груз ответственности, он, скорее всего, поступил бы точно так же. —Она боялась очень многого: того, что кто-то раскроет её личность, что талисманы снова окажутся в чужих руках, что правда о Габриэле Агресте — о том, что он вовсе не герой, а Монарх — однажды станет известна. Всё это постепенно накапливалось, превращаясь в постоянное напряжение, которое уже нельзя было назвать просто осторожностью. Это была почти паранойя, выросшая из слишком долгой жизни на грани. Адриан замолчал, и по тому, как он отвёл взгляд, было понятно: он снова оказался там, в тех воспоминаниях, которые не стираются со временем. — Однажды Хризалис сумел акуматизировать её гражданскую личность, — он на мгновение сжал пальцы, словно пытаясь удержать ускользающие детали. — Это длилось недолго, всего две минуты, но за эти две минуты Хризалис успела несколько раз задать один и тот же вопрос — не является ли она Леди Баг. К счастью, она не выдала себя, не произнесла ни слова, которое могло бы её разоблачить. Но этого оказалось достаточно: Леди Баг поняла, что Хризалис начала подозревать её. С того момента стало ясно, что действовать по-старому больше нельзя. Простых ответов и осторожных шагов было недостаточно — любое её движение теперь могло стать уликой. Ей нужно было срочно увести его внимание в сторону, сбить его с этой линии рассуждений, заставить сомневаться в собственных выводах. И единственным выходом стало создать ситуацию, в которой её гражданская и геройская личности существовали бы одновременно, в одном месте и в одно время, полностью исключая саму возможность их сопоставления. Маринетт слушала молча, не перебивая, но её внимание стало заметно напряжённее. — И как она этого добивалась? — спросила она наконец. Адриан на секунду поднял взгляд, и в нём мелькнула тень тяжёлого воспоминания. — С помощью талисмана павлина она создала свою точную копию. Эти слова прозвучали особенно глухо, будто сам факт до сих пор вызывал у него внутренний отклик. Для Маринетт же эта деталь оказалась неожиданно тяжёлой: она сама не сразу поняла, почему именно это известие так резко отозвалось внутри, оставив неприятное, давящее чувство, от которого стало трудно дышать. — У них всё было одинаково: внешность, телосложение, таланты, знания, привычки. Казалось, что перед миром стояли не два разных существа, а отражения одного и того же человека, отличающиеся лишь деталями, которые с первого взгляда почти невозможно уловить. —А я думала, мне показалось… но это и вправду ты, замена. —Ты всего лишь жалкая кукла Леди Баг, которая делает всё, что прикажет её хозяйка. — Замолчи, — тихо произнесла Маринетт, но голос её дрогнул, будто эти воспоминания уже начали пробираться слишком глубоко. — Они были идентичны во всём, кроме чувств, — продолжил он. — Эти двое называли друг друга сёстрами. —А кто сказал, что Мария — твоя единственная сестра? Хотя нет… чего это я. Она тебе и вовсе не сестра. Маринетт резко закрыла уши, словно пытаясь отгородиться от этого потока слов, отголосков чужих разговоров и чужой боли. — Хватит, — выдохнула она. Но Адриан уже не мог остановиться. Это было не желание ранить — скорее, невозможность остановить то, что уже давно было сказано, пережито и запечатано в памяти. Слова сами продолжали звучать, как будто прошлое наконец требовало быть произнесённым вслух до конца. — После того как Леди Баг исполнилось пятнадцать, она ушла на обучение в храм Хранителей, а вместо себя оставила сестру. —А то, что ты замена, тебе уже приснилось? — Умоляю… — выдохнула она почти беззвучно. — Смерть Леди Баг ударила по её сестре сильнее всего. Ещё немного — и она бы окончательно потеряла себя. Поэтому Феликс с помощью талисмана павлина стёр ей память, и последние десять лет она жила, сама того не зная, чужой жизнью. —Знаешь, почему Адриан стёр твои воспоминания? Потому что ты слишком тяжело перенесла смерть своей сестрёнки. — Я сказала хватит! — сорвалось у неё, и Маринетт резко поднялась с места. Дыхание сбилось, стало рваным, тяжёлым, будто воздух вокруг внезапно стал плотнее. В глазах стояли слёзы, но она упрямо пыталась не позволить им упасть. Несколько секунд в комнате стояла тишина, густая и давящая. — Бриджитт, — спокойно произнёс Адриан, не отводя взгляда от неё. Он смотрел прямо, без колебаний и без сомнений, и смотрел он вовсе не на Маринетт, а на Бриджитт. Словно одним именем он не просто назвал её по-другому, а поставил точку в длинной истории, где слишком долго не хватало правды, чтобы всё встало на свои места.