(Не) истенные

Гроза накрыла загородный дом Нила стремительно, словно само небо решило обрушиться на землю. Ветви столетних дубов хлестали по окнам, дождь барабанил по крыше с яростью, заставлявшей стёкла дрожать, а раскаты грома сотрясали деревянные стены. Внутри, в гостиной с камином, потрескивали дрова, отбрасывая на лица пляшущие тени. Но ни Нил, ни Эндрю не замечали ни грозы, ни уюта. Их тела горели изнутри. Эндрю сидел в кресле, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. Сквозь ткань чёрной водолазки проступали напряжённые мышцы плеч и рук — его тело, тренированное годами подпольных боёв и занятий спортом, сейчас казалось чужим, неподвластным. Жар волнами расходился от низа живота, смазка — обильная, тягучая, с запахом вишни — пропитывала ткань джинсов. Блокаторы, которые он принял утром, больше не работали. Феромоны вырывались наружу, заполняя комнату густым, пьянящим ароматом. Нил стоял у противоположной стены, сжимая и разжимая кулаки. Его рыжие волосы прилипли ко лбу, рубашка промокла от пота, а в штанах болезненно пульсировал член — узел у основания уже начал набухать, хотя он ещё не касался Эндрю. Запах молочного шоколада, его собственный феромон, смешивался с вишнёвым, создавая гремучую смесь, от которой у обоих кружилась голова. Зверь внутри Нила — огромный рыжий лис — рвался наружу, требуя схватить, пометить, присвоить. — Эндрю, — выдохнул Нил, и его голос прозвучал хрипло, почти рыком. — Я… ухожу. Я не могу… Он шагнул к двери, но в тот же миг Эндрю сорвался с места. Движение было молниеносным, звериным — его тело, повинуясь не разуму, а древнему инстинкту, преодолело расстояние между ними в один прыжок. Он врезался в Нила, прижав его к стене с такой силой, что с полки упала книга. Пальцы вцепились в ворот рубашки, рванули ткань — пуговицы брызнули в стороны. Глаза Эндрю, обычно медовые, сейчас горели расплавленным золотом, зрачки расширились, поглотив радужку. Он не говорил — из его горла вырывалось низкое, утробное рычание, какое издаёт ягуар перед броском. Внутренний омега взял верх полностью. Разум Эндрю, его страхи, его ненависть к прикосновениям — всё отступило, сметённое волной гормонов. Осталось только тело, которое требовало, жаждало, умоляло. И он брал. Он впился губами в шею Нила — не целуя, а кусая, помечая. Нил застонал, запрокинув голову, и его руки сами легли на бёдра Эндрю, сжимая до синяков. Он тоже потерял контроль: его лис внутри взвыл, отвечая на зов ягуара. Нил перевернул их, впечатав Эндрю спиной в стену, и одним движением сорвал с него водолазку. Ткань затрещала, обнажая рельефный торс — мышцы груди и живота, поджарые, прорисованные, и белую сеть шрамов на предплечьях. Эндрю не сопротивлялся. Он выгнулся навстречу, издав скулящий звук — высокий, жалобный, совершенно не свойственный ему в обычном состоянии. Его руки шарили по телу Нила, царапали кожу, оставляя красные полосы. Он стащил с него остатки рубашки, потом рванул ремень. Член Нила, освобождённый от одежды, ударил его по животу — двадцать пять сантиметров, с набухающим узлом у основания, истекающий смазкой. Они рухнули на пол, на ковёр перед камином. Эндрю оказался сверху, оседлав бёдра Нила. Его собственные джинсы были мокрыми насквозь — смазка текла по внутренней стороне бёдер. Он не стал их снимать, просто рванул ширинку, освобождая свой член. Но сейчас ему нужно было другое. Он приподнялся и, не дав Нилу опомниться, насадился на его член одним резким движением. Оба вскрикнули. Нил — от острого, почти болезненного удовольствия, когда его плоть сжало тугое, горячее нутро. Эндрю — от ощущения наполненности, разрывающей, граничащей с болью, но такой желанной. Его тело, подготовленное течкой, приняло член Нила без сопротивления: смазки было так много, что она хлюпала при каждом движении. Эндрю начал двигаться. Ритм был рваным, животным — он не контролировал себя. Он скакал на члене Нила, вскидывая и опуская бёдра, и из его горла вырывались то рычание, то жалобные скулёжи. Нил, лёжа под ним, впивался пальцами в его бёдра, оставляя синяки, и двигался в такт, вколачиваясь глубже с каждым толчком. Их тела блестели от пота в свете камина, воздух был пропитан запахами вишни, шоколада и секса. Узел раздувался. Эндрю чувствовал, как он растягивает его изнутри, заклинивая их вместе. Когда узел вошёл полностью, Эндрю закричал — громко, без стеснения, — и кончил, изливаясь на живот Нила. Его внутренние мышцы сжались вокруг члена, и Нил, зарычав, излился в него — горячая сперма наполнила нутро. Сцепка держала их соединёнными, пока узел не спал. Они не разговаривали. Только рычали, скулили, стонали. И когда первая волна схлынула, она сменилась новой — течка и гон не отпускали. Они рухнули на пол, на ковёр перед камином, и мир сузился до ощущений: жар, запах, влажная кожа, рваное дыхание. Эндрю оказался сверху, оседлав бёдра Нила, и его тело двигалось само, повинуясь древнему ритму, который был старше разума, старше памяти, старше боли. Внутренний омега — тот самый, кого он годами душил блокаторами, дисциплиной и ненавистью, — вырвался на свободу и правил бал. Нил снизу смотрел на него расширенными, почти чёрными от расширившихся зрачков глазами. Его лис внутри выл, требуя не просто обладать — присвоить навсегда. Отметить. Оставить на этом омеге знак, который скажет каждому альфе в мире: моё. Только моё. Не приближайся. Эндрю наклонился, впиваясь губами в шею Нила — туда, где под кожей бешено бился пульс. Он не целовал, он кусал, пробуя на вкус соль пота и что-то ещё, глубинное, звериное. Его зубы сомкнулись на коже, и Нил зарычал — низко, утробно, но не от боли. От предвкушения. Он подставил шею, откидывая голову назад, открывая самое уязвимое место. Бери. Я твой. Челюсти Эндрю сжались сильнее, прорывая кожу. Кровь — горячая, солёная, с металлическим привкусом — наполнила рот. В тот же миг по телу Нила прошла судорога, и он кончил — не сдерживаясь, изливаясь глубоко внутрь Эндрю, который всё ещё сидел на нём, насаженный до самого узла. Оргазм альфы совпал с укусом, и эта связь — боль, наслаждение, кровь, сперма — закрепила метку на биохимическом уровне. Феромоны Нила впитались в кровь Эндрю, а феромоны Эндрю — в рану на шее Нила. Шрам останется навсегда. Эндрю отстранился, облизывая губы, окрашенные алым. Его глаза, дикие, золотые, встретились с глазами Нила. И тогда Нил, всё ещё содрогаясь от оргазма, одним движением перевернул их, впечатав Эндрю спиной в ковёр. Тот не сопротивлялся — его тело было податливым, текучим, готовым. Нил навис над ним, уперевшись руками по обе стороны от головы, и его член, всё ещё твёрдый, с набухшим узлом, оставался внутри. Он наклонился к шее Эндрю — к тому месту, где плечо переходило в шею, где кожа была тоньше, а запах вишни — гуще всего. Эндрю инстинктивно выгнулся, подставляясь, и из его горла вырвался скулёж — высокий, жалобный, просящий. Внутренний омега требовал метки. Требовал принадлежности. Требовал защиты. Нил не заставил ждать. Его зубы сомкнулись на коже Эндрю — не так грубо, как тот кусал его, но достаточно сильно, чтобы прорвать эпидермис. Эндрю вскрикнул — резко, коротко, и в этом крике смешались боль и освобождение. Кровь брызнула на язык Нила, и его накрыло второй волной оргазма — он кончил снова, изливая остатки спермы в сжимающееся нутро, пока его челюсти всё ещё сжимали шею омеги. Эндрю кончил следом — без прикосновений, просто от ощущения зубов на своей шее, от наполненности, от осознания: меня пометили. Я теперь чей-то. Его тело выгнулось дугой, сперма выплеснулась на живот, смешиваясь с потом и каплями крови, стекавшими с шеи. Они замерли, соединённые узлом и укусами. Дышали часто, хрипло. Кровь смешивалась со слюной, капала на ковёр. В воздухе висел запах вишни, шоколада, железа и секса. Метки были поставлены. Отныне и навсегда — пока бьются их сердца — они принадлежали друг другу. Пять дней они провели в этом доме. На пятый день, когда буря гормонов наконец утихла, они лежали в мокрых, скомканных простынях. Тело Эндрю ныло, внутри всё саднило от бесчисленных проникновений. Он смотрел в потолок, и его била мелкая дрожь — не от холода, а от осознания произошедшего. Нил лежал рядом, тоже глядя в потолок. Тишина давила. — Эндрю, мы не предохранялись, — произнёс он наконец, и его голос был пустым, лишённым эмоций. Эндрю не ответил. Дрожь усилилась, перерастая в тремор. Он сел на кровати, обхватив себя руками, и начал раскачиваться вперёд-назад. Его дыхание стало частым, поверхностным. Истерика накатывала волнами, но слёз не было — они кончились много лет назад. — Ты сам прекрасно знаешь, что я ненавижу чужие прикосновения, — выдохнул он, не глядя на Нила. Голос был хриплым, сорванным. Нил сел рядом, но не коснулся. — Я не мог себя контролировать. Эндрю, ты сам должен понимать, что такое истинная связь. Если даже твой разум поглотил омега, как ты думаешь, что будет с альфой? Эндрю резко повернулся к нему. Его глаза горели холодной яростью — разум вернулся, и с ним вернулась вся боль, вся ненависть, все страхи. — Это жалкое оправдание! У тебя было время, чтобы уйти. Ты не ушёл. Нил покачал головой: — Времени не было. Ты набросился на меня, я не успел даже к двери подойти. Ты сам меня не отпустил. — Я был не в себе! А ты… ты альфа. Ты должен был… должен был… Он не договорил. Отвернулся и уставился в стену. Плечи его дрожали, но лицо оставалось каменным. Нил молчал, понимая, что любые слова сейчас будут бесполезны. Он просто сидел рядом, не касаясь, и ждал. Ждал, пока буря внутри Эндрю утихнет. Или хотя бы станет терпимой. --- Выпускной и празднование Выпускной из Академии Стерлинга прошёл в главном зале, украшенном серебряными лентами и гербами. Эндрю и Нил получили красный диплом — с отличием, лучшие на потоке, спортсмены, активисты. На торжественной части они сидели рядом, но между ними пролегла невидимая стена: после того разговора в загородном доме они почти не общались. Вечером, в ресторане, где собрались друзья, напряжение достигло пика. Сет, Эллис, Жан, Джереми, Аарон и Кевин заняли отдельный кабинет. На столе стояли бутылки виски и вина, закуски, шоколадный торт. Все были навеселе, смеялись, поздравляли выпускников. Эндрю сидел в углу, потягивая виски, и почти не участвовал в разговоре. Нил сидел напротив, тоже молчаливый. Сет, который как раз обнимал Эллиса за плечи, вдруг замер, принюхался. Его ноздри затрепетали, а глаза расширились. — Вы… — он уставился на Нила и Эндрю. — Ваши феромоны, охренеть! Эллис тоже принюхался и присвистнул: — Воу, поздравляю. Наконец-то. Жан, сидевший с бокалом вина, улыбнулся своей тихой улыбкой: — Я так понимаю, и свадьба скоро? Нил и Эндрю ответили одновременно, и их голоса прозвучали в унисон, но с противоположным смыслом: — Да, спасибо, — сказал Нил, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Не с чем поздравлять. Свадьбы не будет, — отрезал Эндрю, даже не глядя на него. За столом повисла тишина. Элес перевёл взгляд с одного на другого, потом хмыкнул: — Ну, это по-нашему. Сначала переспать, потом разругаться. Классика. Сет пихнул его локтем: — Заткнись, Джамайка. Не лезь. — А я и не лезу, — Элес пожал плечами. — Просто констатирую факт. Жан, пытаясь разрядить обстановку, поднял бокал: — За выпускников. За то, что выжили в этой академии. И за то, что мы все здесь, вместе. Все подняли бокалы, даже Эндрю нехотя присоединился. Но его взгляд, устремлённый в стол, был пустым и далёким. Нил смотрел на него, и в его груди росло знакомое чувство — смесь вины, упрямства и отчаянной надежды. Он не знал, как всё исправить. Но он знал, что не отступит. Не сейчас. Не после всего, что между ними было.