(Не) истенные

Эндрю исполнилось сорок пять. Возраст, в котором оборотни только вступают в полный расцвет сил — впереди ещё два столетия жизни, если повезёт. Его тело, прошедшее через ад подвалов, больниц и реабилитаций, восстановилось достаточно, чтобы он снова чувствовал себя хозяином собственной плоти. Шрамы никуда не делись — белые линии на загорелой коже остались картой пережитого, — но теперь они не жгли при каждом взгляде в зеркало. Он снова работал адвокатом, вёл дела о защите омег, пострадавших от насилия, и выигрывал их одно за другим. Его репутация в юридических кругах была безупречной: жёсткий, принципиальный, не берущий взяток и не идущий на компромиссы с совестью. Нил управлял департаментом стратегического развития в «Ворон Индастриз», и они жили в том самом доме в горах, который построили на месте снесённого особняка Роджера. Дом был светлым, с панорамными окнами, выходящими на лес, и большой библиотекой, где Эндрю проводил вечера за чтением. Их брак длился восемь лет. Восемь лет, в течение которых Нил ни разу не нарушил главного правила: всегда спрашивать. Они спали в одной постели, и иногда, очень редко, Эндрю сам придвигался ближе, клал голову Нилу на плечо. Тот замирал, боясь дышать, но не шевелился, пока Эндрю не отстранялся. Секс был — всегда по инициативе Эндрю, всегда в роли актива. Нил принимал это без возражений, и со временем они нашли свой ритм, свою близость, которая не причиняла боли. Но было то, о чём они не говорили. Тень первой беременности, выкидыша, больничной палаты и слов доктора: «Если омега был против зачатия, организм будет отвергать плод». Эндрю никогда не заговаривал о детях. Нил не смел. И вот, однажды вечером, когда они сидели на веранде и смотрели на закат, Эндрю сказал: — Я хочу ребёнка. Нил поперхнулся виски. Он закашлялся, вытирая губы, и уставился на Эндрю так, будто тот объявил о намерении полететь на Луну. — Что? — Ты слышал, — Эндрю смотрел прямо перед собой, на розовеющие вершины гор. — Я хочу ребёнка. От тебя. Биологического. Нил поставил стакан на столик. Его руки дрожали. Лицо, обычно уверенное, стало бледным, почти серым. — Эндрю, — начал он, и его голос сорвался. — Я не хочу, чтобы с тобой из-за этого что-то случилось. Я согласен всю жизнь снизу быть, это в триста раз лучше, чем смотреть, как ты страдаешь. Я не переживу этого снова. Не переживу. — Ты не переживёшь? — Эндрю повернулся к нему, и в его глазах мелькнул опасный огонёк. — А я, по-твоему, что? Собираюсь страдать? Я сказал: я хочу. Это моё решение. Не твоё. — Эндрю, я боюсь, — выдохнул Нил, и это признание далось ему с трудом. Альфа, наследник империи, человек, прошедший через покушения и пытки, боялся. Боялся потерять того, кто стал смыслом его существования. Эндрю долго смотрел на него. Потом отвернулся и ушёл в дом, хлопнув дверью. Последующие недели были наполнены напряжением. Эндрю бесился. Он ходил по дому, сжимая челюсти, и его молчание было хуже крика. Нил пытался заговорить, но Эндрю обрывал его одной фразой: «Я уже всё сказал». Они спали в одной постели, но между ними словно выросла стеклянная стена. Приближалась течка Эндрю. Обычно в эти дни они разъезжались — Эндрю уезжал в охотничий домик на другом конце поместья, Нил оставался в главном доме. Это было их негласное правило, установленное после первой катастрофы: не испытывать судьбу и инстинкты. Но в этот раз Эндрю не уехал. Нил, вернувшись с работы, почувствовал запах ещё с порога. Вишня. Густая, сладкая, сводящая с ума. Она пропитала весь дом, проникла в каждую щель. Его лис внутри взвыл, требуя немедленно найти источник и овладеть им. — Эндрю! — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ответа не было. Нил пошёл по запаху. Дверь в их спальню была закрыта. Он постучал. — Эндрю, ты здесь? Ты не уехал. Почему? Тишина. А потом звук — низкое, утробное урчание, от которого у Нила подкосились ноги. Его истинный был там, за дверью, в самом пике течки. И он ждал. Нил развернулся и почти бегом бросился в свою старую спальню на другом конце дома. Он запер дверь на замок, потом подпёр её стулом. Сел на кровать, обхватив голову руками, и зажмурился, пытаясь перекрыть запах, просачивающийся сквозь все преграды. — Нет, — шептал он. — Нет, нет, нет. Я не могу. Я не сделаю этого снова. Я не причиню ему боль. Он не знал, сколько времени прошло. Может, час. Может, два. Запах становился всё гуще, всё невыносимее. А потом раздался грохот. Дверь гостевой спальни слетела с петель. В проёме стоял Эндрю. Его глаза горели янтарным огнём, зрачки были расширены настолько, что почти поглотили радужку. Он был обнажён, его кожа блестела от пота, а запах вишни ударил Нила, как кувалдой. — Эндрю, — выдохнул Нил, вжимаясь в спинку кровати. — Ты пожалеешь, не… — Заткнись, — рыкнул Эндрю, и это был не его голос — голос зверя, ягуара, взявшего верх над человеком. — Ты мой. Ты мой истинный. И ты мне нужен. Сейчас. Он шагнул вперёд, и Нил, чьи собственные инстинкты уже рвались наружу, перестал сопротивляться. Пять дней. Пять дней безудержного, животного секса, когда они не выходили из спальни, забыв о еде и времени. На пятый день Нил очнулся первым. Он лежал в скомканных, влажных простынях, и его тело ныло от усталости и множественных укусов. Рядом, прижавшись к его боку, спал Эндрю. И — о чудо — он урчал. Низкое, вибрирующее урчание, какое издают довольные кошки, разливалось по комнате. Нил замер. Он боялся пошевелиться, боялся дышать. В его голове проносились обрывки последних дней: как Эндрю брал его, как он сам, потеряв контроль, переворачивал Эндрю на спину, как они менялись ролями, забыв обо всех договорённостях. Узел, сцепки, метки, которые они ставили друг другу снова и снова. Презервативов не было. Беременность. Снова. Истерика. Боль. Выкидыш. Смерть. Нил почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он осторожно, миллиметр за миллиметром, попытался высвободиться, но Эндрю вдруг открыл глаза. — Куда собрался? — голос был хриплым, но спокойным. Даже довольным. — Эндрю, — Нил сел, и его лицо было белым. — Мы… Мы не предохранялись. Я… Я не должен был… Ты… Эндрю потянулся, как огромный белый кот, и зевнул. — Я в порядке, Джостен. Прекрати трястись. — Но… прошлый раз… истерика… — Прошлый раз я не был готов. И ты не спрашивал. — Эндрю сел, и его глаза, всё ещё янтарные от остатков течки, встретились с глазами Нила. — В этот раз я сам этого захотел. Сам тебя… взял. Так что заткнись и принеси мне шоколад. Я голодный. Нил смотрел на него, не в силах поверить. Никакой истерики. Никаких слёз. Только расслабленный, урчащий омега, который выглядел как кот, объевшийся сметаны, полностью оправдывая свою животную ипостась. Ягуар, он и в Африке ягуар. — Шоколад, — повторил Нил деревянным голосом и встал. — Сейчас. Молочный. С фундуком. — И сладкий кофе, — добавил Эндрю, откидываясь на подушки. — С карамелью. Нил вышел из спальни на ватных ногах. В гостиной он остановился, прислонился к стене и закрыл лицо руками. Его плечи затряслись — то ли от смеха, то ли от подступающих слёз. Он не знал, что будет дальше. Но впервые за долгое время в нём теплилась надежда. Через две недели начался токсикоз. Эндрю проснулся утром, добежал до ванной, и его вывернуло. Нил, услышав звуки, влетел следом и застыл в дверях, бледный как смерть. — Эндрю… — Что? — Эндрю вытер рот полотенцем и посмотрел на него с раздражением. — Блюю. Это нормально. Отойди, ты мешаешь. Нил отошёл. Он ходил по дому на цыпочках, вздрагивая от каждого звука. Он ждал. Ждал истерики, попытки суицида — всего того, что было в прошлый раз. Но Эндрю вёл себя… спокойно. Ел в основном шоколад и сладкие булочки, блевал регулярно, особенно по утрам и в ус не дул. Он продолжал работать — удалённо, беря новые дела, консультируя клиентов. Нил не смел ему перечить, но нанял лучших врачей-оборотней, специализирующихся на ведении беременности у омег с травматическим прошлым. Однажды, когда Нил в очередной раз поправил подушку за спиной Эндрю, хотя тот не просил, Эндрю не выдержал: — Хватит трястись! — рявкнул он. — Я беременный, а не хрустальный. Если ты не перестанешь, я запру тебя в подвале до родов. Нил замер с подушкой в руках. — Я просто… беспокоюсь. — Я заметил. Прекрати. Ты меня бесишь. Нил кивнул и отошёл. Но трястись не перестал. Он просто начал делать это незаметно. Аарон, узнав о беременности брата, приехал в тот же день. Ему было тридцать четыре, он был успешным хирургом, работал в лучшей больнице штата. Он вошёл в дом, увидел Эндрю, сидящего на диване с плиткой шоколада, потянул носом воздух и замер. — Ты… серьёзно? — спросил он. — Что именно? — Эндрю даже не поднял глаз. — Беременность. Ты сам захотел? — Да. Сам. Ещё вопросы? Аарон сел в кресло напротив и долго смотрел на брата. Потом выдохнул: — Я буду дядей. Лучшим дядей в мире. — Будешь, — согласился Эндрю. — Если перестанешь на меня так смотреть. Ты не лучше Нила. Аарон улыбнулся — впервые за долгое время искренне. Но трястись он тоже начал. Как и Нил. Встреча с друзьями состоялась через три месяца после новости. Сет и Эллис приехали в горный дом вместе с детьми — близнецами Дином и Эриком, которым уже исполнилось по восемь лет. Жан и Джереми приехали без детей их сын был ещё слишком мал для долгих поездок. Аарон и Кевин уже были там — они теперь жили в доме по соседству, и Кевин, ставший известным историком, работал над монографией о династиях оборотней. Компания собралась в гостиной, у огромного камина. Дети убежали играть в сад под присмотром Джереми, который обожал возиться с малышами. Взрослые расселись с напитками. Эндрю, уже с заметно округлившимся животом, пил сладкий кофе и ел шоколадное печенье. Нил сидел рядом, прямой как струна, и бросал на мужа тревожные взгляды. Сет, чей живот давно вернулся к плоской форме, но характер остался таким же взрывным, первым нарушил молчание: — Джостен, — начал он, и в его голосе зазвенел металл. — Если ты снова заставил его… — Я теперь тоже Джостен, — перебил Эндрю, не дав Нилу ответить. — И нет, он меня не заставлял. Этот трус бегал от меня как мышь от кошки. Нил поперхнулся чаем. Сет перевёл ошарашенный взгляд с Эндрю на Нила и обратно. — Я могу подать заявление в полицию за то, что мой муж использовал меня как спермобак? — спросил Нил, и в его голосе прозвучала смесь ужаса и нервного смеха. — Нет, — отрезал Эндрю. — Я адвокат. Твой муж выиграет это дело. Сет открыл рот, закрыл, потом выдохнул: — Ахуеть. Постой… ЧТО?????? Ты серьёзно, Эндрю!?????? — Он серьёзней некуда, — вставил Аарон, который сидел в углу с бокалом вина. — Я был у них дома недавно, после течки Эндрю. Дверь в комнату Нила выбита. Снаружи. С петлями. Повисла пауза. А потом Эллис, который до этого молчал, глядя то на Нила, то на Эндрю, вдруг заржал. Это был громовой, раскатистый хохот, от которого задребезжали стёкла. — АХАХАХААХАХА! ЭТО ПИЗДЕЦ, ДРУЖИЩЕ! ЭНДРЮ, ТЫ ПРОСТО ЛУЧШИЙ! ЛУЧШИЙ ЕЩЁ С УНИВЕРСИТЕТА ПОЧЕМУ Я ЭТО ПОНЯЛ ТОЛЬКО СЕЙЧАС! ИСПОЛЬЗОВАТЬ НИЛА КАК БАН СПЕРМЫ ЭТО ПРОСТО АХАХАХАХАХА! Нил заскрежетал зубами: — Заткнись, Джамайка. — Эй, спермобак, — Сет поднял бровь, и в его глазах плясали черти. — Я теперь тоже Джамайка. Уточняй, кому заткнуться — мне или этому долбоёбу. Нил открыл рот, но не нашёлся с ответом. Жан, сидевший с другой стороны, медленно произнёс, и в его голосе было искреннее потрясение: — Нет. Ребята. Я просто в ахуе. В этот момент в гостиную вбежали Дин и Эрик — близнецы, похожие друг на друга как две капли воды: русые волосы, карие глаза, веснушки на носах. За ними, запыхавшись, шёл Джереми. — Оми! — воскликнул Дин, старший из близнецов (на три минуты), уставившись на Сета. — Ты сказал, что плохие слова произносить нельзя, а вы все сейчас их произносите! Эрик, младший, но более рассудительный, поднял палец: — Они уже взрослые, потому что. И вообще через шесть месяцев из живота дяди Эндрю появится малыш. Мы с тобой как названные братья должны будем ему помогать и защищать. Поэтому должны быть не как Оми и Отец. Мы должны быть культурными. Он произнёс это с такой серьёзной миной, что даже Эндрю дрогнул уголком губ. Сет покраснел, Эллис заржал снова, а Нил спрятал лицо в ладонях. — Воспитывай, — пробормотал он. — Воспитывай давай. — Я воспитываю! — возмутился Сет. — Просто… обстоятельства! — Обстоятельства у них, — фыркнул Эрик. — Пошли, Дин, пока они тут не наговорили ещё чего. Будем культурными. Дети вышли, держась за руки, и взрослые остались в тишине, нарушаемой только тихим урчанием Эндрю, который доедал печенье. Беременность протекала тяжело, но без катастроф. Токсикоз мучил Эндрю почти до самых родов, но он переносил его с мрачным стоицизмом. Нил ходил за ним тенью, молча страдая. Он нанял лучшего акушера-оборотня, доктора Райта, пожилого омегу, принявшего сотни родов у истинных пар. Доктор Райт, осмотрев Эндрю, сказал: — Физически он здоров. Психологически — стабилен, насколько это возможно с его историей. Главное — не нервировать. И никаких звериных оборощениц во время беременности. Это может навредить и ему, и плоду. Хотя о чем я говорю, вы это уже знаете. Нил кивал, запоминая каждое слово. Он отменил все командировки, перевёл работу в удалённый режим и практически поселился в кресле рядом с их кроватью. Эндрю бесился, но терпел. Внутренний монолог Нила в те месяцы был полон боли и самообвинений. Каждый раз, когда Эндрю тошнило, когда он морщился от боли в спине, когда уставал так, что не мог встать с постели, Нил корил себя. Это я виноват. Я не уберёг. Я позволил инстинктам взять верх. Если с ним что-то случится — я не переживу. Я не имею права на этого ребёнка. Но он хочет. Он хочет, и я не могу ему отказать. Я согласен на жизнь без детей, лишь бы в ней был Эндрю. Но он выбрал иначе. Он выбрал дать жизнь. И я должен быть рядом. Должен защитить. Обоих. Он поклялся себе: если родится омега, ни один альфа не посмеет сделать с ним то, что он, Нил, сделал с Эндрю. Никто не посмеет прикоснуться к его ребёнку без спроса, никто не посмеет сломать его. Он убьёт любого, кто попытается. Роды начались на три недели раньше срока. Эндрю проснулся среди ночи от резкой боли внизу живота. Он замер, прислушиваясь к ощущениям, потом толкнул Нила: — Вставай. Кажется, началось. Нил подскочил как ужаленный. Он вызвал доктора Райта, разбудил Аарона, который ночевал у них на всякий случай и начал метаться по дому, не зная, за что хвататься. Эндрю, стиснув зубы, шёл к оборудованной в доме родовой комнате, и его лицо было сосредоточенным. Роды длились восемь часов. Эндрю не кричал — он рычал. Низкое, утробное рычание ягуара, от которого у Нила кровь стыла в жилах. Он держал Эндрю за руку тот сам сжал его ладонь в начале схваток с такой силой, что рука Нила приобрела фиолетовый оттенок и шептал что-то бессвязное, успокаивающее. Аарон ассистировал доктору Райту, его руки, привыкшие к скальпелю, были тверды. Наконец, на исходе восьмого часа, раздался крик — тонкий, пронзительный, полный жизни. Доктор Райт поднял младенца — маленького, рыжеволосого, с голубыми глазами, которые тут же распахнулись и уставились на мир с недетской серьёзностью. — Поздравляю, — произнёс доктор Райт. — У вас родился омега. Здоровый, крепкий мальчик. Нил, который всё это время стоял, боясь дышать, почувствовал, как ноги подкашиваются. Он рухнул на стул рядом с кроватью Эндрю и выдохнул: — Я вырежу всех альф с этой планеты. Эндрю, мокрый от пота, обессиленный, но с ясным взглядом, посмотрел на него и фыркнул: — Начнёшь с себя? — Я уже исправился, — пробормотал Нил. — Но остальных… всех остальных…Я и их уничтожу, сожгу, сброшу в низ со скалы. Доктор Райт, улыбаясь, передал младенца Эндрю. Тот взял его — осторожно, неумело, но бережно. Маленький Алекс завозился, причмокивая, и уткнулся носом в грудь оми. Эндрю замер. Его глаза, устремлённые на сына, наполнились чем-то, чего Нил никогда раньше не видел. Нежность. Чистая, незамутнённая нежность. — Алекс, — прошептал Эндрю. — Мой Алекс. Аарон, стоявший в углу, вытирал глаза. Нил сидел, глядя на них, и чувствовал, как внутри что-то огромное, светлое разливается по венам. Он не знал, имеет ли право на это счастье. Но он поклялся, что сделает всё, чтобы защитить его. Алекс рос, впитывая в себя черты обоих родителей. От Нила он унаследовал рыжие волосы и голубые глаза, от Эндрю — острые скулы, упрямый подбородок и, что самое главное, характер. Он был спокойным, наблюдательным, говорил мало, но метко. И, как и его оми, терпеть не мог, когда его трогали без спроса. Эндрю, заметив это, научил его простому правилу: «Твоё тело — твоя крепость. Никто не входит без приглашения». Когда Алексу исполнился год, Аарон родил двойню — двух альф с внешностью Кевина: тёмные волосы, зелёные глаза, упрямые ямочки на подбородках. Их назвали Марсель и Рон. Алекс, которому к тому времени было уже почти два, смотрел на новорождённых кузенов с серьёзным любопытством, а потом заявил: — Мои. Аарон рассмеялся, Кевин умилился, а Эндрю кивнул: — Твои. Защищай их. Алекс воспринял это буквально. В пять лет, в детском саду, он уже был личностью. Маленький, рыжий, с вечно серьёзным лицом, он держался особняком, но при этом вокруг него всегда крутились Рон и Марсель. Близнецы обожали старшего кузена и слушались его беспрекословно. Однажды Рон пришёл к Алексу с заплаканным лицом. Его толкнул какой-то старший альфа из группы, и Рон, растерявшись, не дал сдачи. — Алекс, он меня толкнул, — всхлипывал Рон, размазывая слёзы. — Рон, если тебя обижают, зови меня. Или Морси, — Алекс говорил медленно, тщательно выговаривая слова, но с лёгкой картавинкой, которая делала его речь ещё более трогательной. — Но ты омега, — Рон шмыгнул носом. — Это я должен тебя защищать… — Не плавда, — Алекс нахмурился, и его голубые глаза стали точь-в-точь как у Эндрю в минуты гнева. — Мы семья. Семья дозлжна защищать друг друга. Пойдём, я с ним поговолю. Он взял Рона за руку и отвёл к обидчику. Что именно он сказал или сделал тому альфе, осталось тайной, но больше Рона никто не трогал. В семь лет Алекс пошёл в школу. И в первый же месяц подрался. Эрик и Дин, которым уже было по пятнадцать, пришли забрать его по просьбе Эндрю — у того было важное судебное заседание. У ворот школы они увидели Алекса, стоящего с гордо поднятой головой. Его губа была разбита, один передний зуб отсутствовал, но в глазах горел триумф. — Я победил, — заявил он, увидев старших. — Вот ведь мелкий чертёнок, — пробормотал Эрик, опускаясь перед ним на корточки. — Что мы скажем твоим родителям? — Ничего, — Алекс пожал плечами. — Мне папа сказал, что если какой-то альфа посмеет мне что-то сказать, я должен сразу бить ему в бубен. Дин, стоявший рядом, присвистнул: — А Оми твой что тебе сказал? — Оми сказал, что бить можно только тех, кто трогает тебя без разрешения. Эрик и Дин переглянулись. — И что, тот альфа тебя тронул? — спросил Эрик. — Нет, — Алекс покачал головой. — Он сказал, что я пахну испорченным шоколадом. Я дал ему в бубен. Дин заржал. Эрик, более сдержанный, покачал головой, но в его глазах тоже плясали смешинки. — Ладно, герой, пошли домой. Зуб новый вырастет. А родителям мы скажем, что ты упал. — Я не упал, — возмутился Алекс. — Я победил. — Скажем, что победил, упав, — поправил Дин. — Так правдоподобнее. В четырнадцать лет Алекс нашёл себе лучшего друга — омегу Мэтью Гарви. Мэтью был полной противоположностью Алекса: шумный, энергичный, с вечной батарейкой в заднице. Он говорил без умолку, смеялся громко, жестикулировал так, что сшибал вещи со столов, и обладал удивительной способностью влипать в истории. Алекс, спокойный и молчаливый, смотрел на него с лёгким недоумением, но терпел. А потом привык. Они вместе записались на тхэквондо и вместе кошмарили школу. Фамилия Джостен отпугивала всех, кто мог бы предъявить претензии. Родители Мэтью, бывшие одногруппники Эндрю и Нила-те самые, что когда-то снимали их стычки на телефон, только посмеивались и радовались, что сын нашёл такого «чудесного» друга. Однажды Мэтью напросился на ночёвку к Алексу — им нужно было сделать общий проект по обществознанию. После школы их забрал Дин на своей машине. Близнецы Рон и Марсель, которым уже исполнилось по тринадцать, сидели сзади, уткнувшись в телефоны. — Ну что, мелочь, снова хуйню всякую творите? — спросил Дин, глядя в зеркало заднего вида. — Дин, вот иди ты знаешь куда, — беззлобно отозвался Алекс. — А вот не пойду. Мэтью, тебя вечером родители заберут? Или дядя Эндрю и Нил отвезут? — Да нет, я сегодня у них начую, — ответил Мэтью, копаясь в рюкзаке. Дин присвистнул: — Понятненько… А вы трое ему рассказали про дедушку Тильда-то? Рон и Марсель одновременно подняли головы и хором выпалили: — Алекс должен был рассказать! Алекс замер с круглыми глазами, переводя взгляд с одного близнеца на другого: — Я думал, вы сказали! Мэтью отложил рюкзак и уставился на них: — Вы о чём вообще? — Эмм… Тут такое дело, — начал Алекс, и его щёки чуть порозовели. — Ты в призраков веришь? — Что, блять? — Мэтью вытаращил глаза. — Ш-ш-ш, не материться, — прервал Дин, и его голос стал серьёзным. — В лес заезжаем. Мне дедушка Тильд голову оторвёт, если узнает, что я вам при себе материться разрешаю. Мэтью открыл рот, но не нашёлся, что сказать. Алекс, вздохнув, начал рассказывать. О том, что его дедушка, Тильд Миньярд, немножечко мёртвый. И немножечко призрак. Он живёт в лесу, охраняет их дом и иногда выходит по вечерам — посидеть с внуками, поговорить. Он добрый, только грустный. И его не надо бояться. Мэтью слушал, и его лицо менялось от недоверия к потрясению и, наконец, к какому-то благоговейному ужасу. — Так вот почему ты ужастиков вообще не боишься, — выдохнул он. — И монстров там, под кроватных… — Меня родители всегда учили, что самые страшные монстры — это люди, — ответил Алекс спокойно. — Да и дедушка у меня хороший. У меня вообще все дедушки хорошие. Натан иногда ворчит, но тоже хороший. Вечером Мэтью познакомился с семьёй Алекса. Эндрю, увидев его, кивнул и сказал: «Обувь снимай». Нил улыбнулся и предложил чай. Аарон и Кевин заглянули на ужин, близнецы Рон и Марсель показали Мэтью свою коллекцию комиксов. А поздно вечером, когда Мэтью и Алекс сидели на веранде и смотрели на лес, у кромки деревьев мелькнул белый полупрозрачный силуэт ягуара. Мэтью замер, вцепившись в руку Алекса. — Это он? — прошептал он. — Да, — Алекс улыбнулся. — Привет, дедушка. Силуэт ягуара кивнул — или показалось? — и растворился в темноте. Мэтью выдохнул и вдруг улыбнулся: — Круто. У тебя самый крутой дедушка в мире. — Я знаю, — ответил Алекс. Алексу исполнилось двадцать. Рыжие волосы, голубые глаза, острые черты лица, рост выше среднего для омеги.Спокойный, наблюдательный, сдержанный до холодности. Он поступил в Академию Стерлинга на юридический факультет, и в первый же день его фамилия — Джостен-Миньярд — вызвала волну перешёптываний. Преподаватели, помнившие его родителей, крестились, слыша её в списках. Студенты постарше рассказывали легенды о «войне Джостена и Миньярда», о мемах, о драках, о том, как омега поставил альфу на колени. Алекс слушал эти истории с каменным лицом, но внутри у него всё пело. Он нашёл старую страничку «Josten_&_Minyard_War» и пересмотрел все видео. Его родители были легендами. Родительский день в Академии Стерлинга был событием официальным и чопорным. Эндрю и Нил, которым уже исполнилось по шестьдесят пять, но выглядели они едва как в свои 20, приехали в кампус. Эндрю был в чёрном костюме, Нил — в тёмно-синем. Они шли по коридорам, и преподаватели, встречавшие их, бледнели и кланялись. Декан, тот самый сухой альфа с бесцветными глазами, который когда-то сообщил Эндрю об истинности, теперь был глубоким стариком, но при виде четы Джостен-Миньярд его лицо перекосило. Алекс встретил родителей у входа в главный корпус. Он обнял Нила, потом осторожно коснулся плеча Эндрю — тот сам притянул его к себе и коротко, но крепко обнял. — Как учёба? — спросил Эндрю. — Нормально, — ответил Алекс. — Скучновато. Но я справляюсь. — Скучновато — это хорошо, — заметил Нил. — Значит, проблем нет. Они сидели в кафе на территории кампуса, и Алекс задавал вопросы. О том, как они познакомились. О том, что было дальше. Нил, переглянувшись с Эндрю, начал рассказывать. Он рассказал всё. О своей одержимости истинностью, о том, как запирал Эндрю в пентхаусе, как приказывал, как не спрашивал. О первой беременности, выкидыше, больнице. О трёх годах прощения. О похищении Роджера, о дневнике Тильда, о том, как Эндрю чуть не погиб. О том, как они выжили. Алекс слушал молча, и его лицо оставалось спокойным, но в глазах что-то менялось. — Пап, — сказал он наконец, глядя на Нила. — Ты тогда был таким мудаком, ебанатом чистой воды. Как Оми вообще с тобой остаться захотел? — Я сам удивляюсь, — честно ответил Нил. — Я не заслужил его. Но я пытаюсь. Каждый день пытаюсь быть достойным. — Ты должен знать, как я поступил с твоим Оми, — продолжал Нил, и его голос дрогнул. — Я пойму, если ты возненавидишь меня. Я сам себя до сих пор ненавижу за то, что творил тогда. Алекс покачал головой: — Это… Пап, ты и Оми — лучшие родители, которые могли бы быть. Вы сами меня учили, что много кто может ошибаться. И иногда ошибки стоит прощать. Эндрю, молчавший всё это время, заговорил: — Мы ведём всё к тому, что если когда-нибудь ты встретишь истинного и он сотворит что-то подобное… — Не надо его прощать, — перебил Нил, и его голос стал жёстким. — Если я исправился, это не значит, что сможет исправиться кто-то другой. Ты слышишь, Алекс? Не позволяй никому ломать себя. Даже если он будет клясться, что любит. Любовь — это не контроль. Это уважение. И ожидание твоего «да». Алекс посмотрел на отцов — на Нила, чьи глаза блестели от сдерживаемых слёз, на Эндрю, чьё лицо было спокойным, но в глубине зрачков горел знакомый янтарный огонь. — Папа… Оми… — он набрал в грудь воздуха. — Я гей. Повисла пауза. А потом Нил выдохнул с таким облегчением, будто с его плеч сняли гору: — СЛАВА БОГУ! Эндрю фыркнул. Алекс удивлённо моргнул: — Вы… не расстроены? — С чего бы? — Нил улыбнулся. — Меньше шансов, что какой-нибудь альфа тебя обидит. А если и обидит — я его лично на куски порву. Как Роджера. — Пап, ты драматизируешь. — Ничуть. Алекс улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которая делала его похожим на Эндрю в редкие минуты покоя. Он обнял обоих отцов сразу, и они сидели так втроём, пока в кафе не начали коситься другие посетители. В Академии Стерлинга началась новая история. История Алекса Джостен-Миньярд, рыжего ягуара с характером Эндрю и внешностью Нила. Преподаватели крестились, слыша его фамилию, студенты шептались, а он просто шёл по коридорам, прямой, спокойный, и смотрел вперёд. Его ждали свои битвы, свои победы, свои потери. Но за спиной у него была семья — большая, шумная, собранная из обломков прошлого, но нерушимая. И призрачный белый ягуар, охраняющий их покой из леса. (И если в будущем Алекс встретит своего истенного альфу, приведет в дом омегу и выйдет замуж сразу за двоих, подгаворив свое призрачного дедушку напугать своего истенного альфу до усрачки, об этом история умалчивает) Думаю, это хороший конец, для людей переживших столько трудностей...