(Не) истенные

Эндрю открыл глаза на пятнадцатый день. Он не знал, что прошло именно пятнадцать дней — время для него сжалось в одну бесконечную, вязкую секунду боли и пустоты. Белый потолок больничной палаты. Запах антисептика, смешанный с чем-то цветочным — кажется, Мэр приносил букеты, и их запах въелся в стерильный воздух. Тихий писк монитора, отсчитывающий удары сердца. Он лежал и смотрел в потолок. В голове не было мыслей — только гулкая, звенящая пустота. Тело казалось чужим: руки, ноги, торс — всё принадлежало кому-то другому, кому-то, кого сломали и выбросили. Он не чувствовал голода, хотя его не кормили нормально больше двух недель. Не чувствовал боли, хотя рёбра были переломаны, а внутренние повреждения ещё не зажили. Он вообще ничего не чувствовал. Первым, кого он увидел, когда повернул голову, был Нил. Тот спал в кресле у кровати — рыжие волосы спутаны, лицо осунувшееся, под глазами чёрные круги. Он был одет в мятую рубашку, словно не переодевался несколько дней. Рядом, на соседнем кресле, свернувшись калачиком, спал Аарон. Девятнадцатилетний юноша с лицом, всё ещё хранившим следы детской мягкости, но уже тронутым взрослой тревогой. Эндрю смотрел на них и ничего не чувствовал. Он знал, что должен чувствовать — облегчение, благодарность, любовь, — но внутри была только пустота. Словно кто-то выскреб его изнутри, оставив только оболочку. Аарон проснулся первым. Он потянулся, разминая затёкшую шею, и вдруг встретился взглядом с братом. Его глаза расширились. — Эндрю! — он вскочил, чуть не опрокинув кресло. — Ты очнулся! Нил, Нил, проснись! Нил вскинулся мгновенно, словно и не спал вовсе. Его взгляд метнулся к кровати, и он замер. — Эндрю, — выдохнул он, и в этом коротком слове было столько боли, надежды и страха, что у любого другого человека сердце бы сжалось. Но Эндрю просто смотрел на него — пустыми, мёртвыми глазами. — Ты меня слышишь? — Нил шагнул ближе, но не коснулся. Помнил. — Эндрю, я здесь. Ты в безопасности. Всё кончилось. Эндрю моргнул. Это было единственным признаком того, что он слышит. Аарон подошёл с другой стороны. Его лицо было бледным, губы дрожали. — Эндрю, — прошептал он. — Это я, Аарон. Твой брат. Ты помнишь меня? Ещё одно моргание. Потом — едва заметное движение губ, не сложившееся в слово. — Он слышит, — сказал Нил, и в его голосе прозвучала отчаянная надежда. — Он слышит нас. Эндрю, если ты слышишь, моргни два раза. Эндрю моргнул. Дважды. Аарон всхлипнул и, забыв обо всём, схватил брата за руку. Эндрю дёрнулся — всем телом, резко, как от удара током. Аарон тут же отдёрнул руку, и его лицо исказилось от ужаса. — Прости! Прости, я забыл, я не должен был… Нил мягко отодвинул его. — Не трогай его без предупреждения, — сказал он тихо. — Никогда. Даже если кажется, что всё хорошо. Ты знаешь. — Я знаю, — Аарон вытер слёзы рукавом. — Я просто… я так рад, что он очнулся. Эндрю лежал и смотрел на них. В его глазах медленно, очень медленно, появлялось что-то, кроме пустоты. Узнавание. И боль. Часть девятая. Полгода реабилитации Реабилитация стала долгим, мучительным восхождением из бездны. Эндрю выписали из больницы через месяц, когда физические раны достаточно зажили, чтобы он мог передвигаться с тростью. Но душевные раны были глубже, и они не заживали. Он поселился в пентхаусе — в той самой квартире, которую когда-то считал клеткой. Теперь она стала убежищем. Нил, верный своему слову, не жил там, но приходил каждый день. Аарон взял академический отпуск в медицинском колледже и переехал к брату. Сет, Жан, Эллис, Джереми, Кевин — все они стали частыми гостями, а потом и почти постоянными обитателями. Они просто были рядом, заполняя пустоту своим присутствием. В первые недели Эндрю почти не разговаривал. Он сидел на диване, глядя в окно, или лежал в постели, отвернувшись к стене. Он ел, когда перед ним ставили еду, но не просил. Пил сладкий кофе, который Нил приносил каждое утро — с карамелью и взбитыми сливками, точно такой, какой он любил. Иногда, очень редко, он поворачивал голову, когда кто-то входил в комнату. Друзья и близкие быстро выработали систему. Они не прикасались к нему без предупреждения. Не говорили громко. Не делали резких движений. И — самое главное — всегда спрашивали. — Эндрю, я сяду рядом. Да или нет? — спрашивал Аарон, прежде чем опуститься на край дивана. — Нет, — отвечал Эндрю после долгой паузы. И Аарон отступал. Без обид, без уговоров. Просто кивал и садился в кресло напротив. — Эндрю, я принёс поесть. Я помогу тебе, да или нет? — спрашивал Нил, ставя поднос на столик. — Нет, — отвечал Эндрю. И Нил отходил, оставляя поднос. Эндрю ел сам, медленно, роняя крошки, но сам. Сет, который обычно не лез за словом в карман, в присутствии Эндрю становился тихим и осторожным. Он садился в углу с книгой или телефоном и просто был рядом. Иногда, когда Эндрю казалось, что никто не смотрит, Сет ловил его взгляд и коротко кивал: «Я здесь, друг. Всё путём». И Эндрю отводил глаза, но в них уже не было прежней пустоты. Жан приносил книги. Он ставил их на полку, не предлагая, просто сообщая: «Здесь Вольтер. Здесь Камю. Здесь новый детектив, который ты просил до… в общем, он здесь». Эндрю не брал книги в руки, но иногда смотрел на корешки, и Жан замечал, как его взгляд задерживается на знакомых названиях. Мэр приходил с выпечкой — пирогами, булочками, сладкими рулетами. Он не говорил много, просто ставил тарелку на стол и улыбался своей мягкой, рассеянной улыбкой. Однажды Эндрю, глядя на тарелку с коричными булочками, тихо сказал: — Спасибо. Мэр замер, потом кивнул, и его глаза наполнились слезами. Он вышел из комнаты, чтобы не расплакаться при Эндрю. Натан появлялся реже, но его визиты были весомыми. Он садился в кресло напротив и говорил о делах — о компании, о новых законах. Он говорил с Эндрю как с равным, как с юристом, и это, возможно, помогало больше, чем любые утешения. Эндрю слушал, иногда задавал вопросы — односложные, но по делу. Его мозг, его острый, блестящий ум, медленно пробуждался от спячки. Ночи были хуже. Кошмары приходили каждую ночь. Эндрю просыпался с криком, задыхаясь, мокрый от пота. Ему снился подвал, Дрейк, Роджер, руки, которые тянулись к нему, боль, унижение. Он просыпался и не мог понять, где находится. Стены пентхауса казались стенами подвала, запах кофе — запахом сырости и крови. В такие ночи Аарон, спавший в соседней комнате, просыпался первым. Он подходил к двери и тихо спрашивал: — Эндрю, я могу войти? — Да, — хрипел Эндрю. Аарон входил, садился на пол у кровати и просто был рядом. Он не прикасался, не говорил лишнего. Иногда они сидели так часами, пока Эндрю не засыпал снова. Однажды ночью, через два месяца после выписки, кошмар был особенно сильным. Эндрю проснулся с таким криком, что Аарон вбежал, не спрашивая. Он увидел брата, скорчившегося в углу кровати, с широко открытыми, невидящими глазами. Эндрю дрожал всем телом и что-то шептал — бессвязное, страшное. — Эндрю, это я, Аарон. Ты дома. Ты в безопасности. Посмотри на меня. Эндрю не реагировал. Его взгляд был прикован к чему-то, чего не существовало. Аарон, забыв о правилах, схватил брата за плечи и встряхнул. — Эндрю! Посмотри на меня! Я здесь! Нил! НИЛ! Нил, ночевавший в гостиной на диване, ворвался в комнату через секунду. Он оценил ситуацию мгновенно. — Аарон, отпусти его. Отойди. Аарон отступил. Нил опустился на колени перед кроватью, но не прикоснулся. — Эндрю, ты слышишь меня? Это Нил. Ты в пентхаусе. Октябрь, вторник, три часа ночи. За окном идёт дождь. Аарон здесь, я здесь. Роджера здесь нет. Дрейка здесь нет. Ты в безопасности. Да или нет, ты слышишь меня? Долгая, мучительная пауза. Потом: — Да, — выдохнул Эндрю, и его тело обмякло. Он зажмурился, по щекам потекли слёзы первые, за все эти годы. — Да, я слышу. Нил выдохнул. Аарон, стоявший у стены, сполз на пол и закрыл лицо руками. После этой ночи они установили новое правило: Эндрю никогда не оставался один в темноте. В его спальне всегда горел ночник, а дверь была приоткрыта. Аарон или Нил спали в гостиной, готовые прийти на первый же звук. Сеансы с психологом — пожилым омегой по имени доктор Аллен, специализировавшимся на травмах насилия, — проходили дважды в неделю. Эндрю не говорил о том, что случилось в подвале. Он вообще почти не говорил. Но доктор Аллен не настаивал. Он просто сидел напротив, иногда задавал вопросы, иногда молчал. Они рисовали. Эндрю, который никогда не держал в руках карандаш для рисования, вдруг начал выводить на бумаге странные, угловатые фигуры — ягуаров, клетки, деревья. Доктор Аллен смотрел и кивал. Он не интерпретировал, не анализировал вслух. Просто принимал. Однажды, через четыре месяца, Эндрю сам заговорил. — Я не хочу, чтобы меня трогали, — сказал он, глядя в пол. — Вообще. Никто. Даже Аарон. — Это нормально, — ответил доктор Аллен. — Твоё тело пережило насилие. Ему нужно время, чтобы снова научиться доверять. Ты имеешь право не хотеть прикосновений. Это твоё право. — Нил… он спрашивает. Всегда. Но я всё равно боюсь. — Чего ты боишься? Эндрю долго молчал. — Что он перестанет спрашивать. Что однажды он решит, что имеет право. Как все. — Нил — не «все», — мягко сказал доктор. — Но я понимаю твой страх. Ты можешь сказать ему об этом. Можешь установить границы. И если он их нарушит — ты имеешь право уйти. Всегда. Эндрю поднял глаза. — Я не хочу уходить. — Тогда скажи ему, чего ты хочешь. И чего не хочешь. Это твоя жизнь, Эндрю. Твоё тело. Твой выбор. В тот вечер, когда Нил пришёл с ужином, Эндрю сидел за кухонным столом и пил свой сладкий кофе. Он посмотрел на Нила и сказал: — Сядь. Нил сел напротив. — Я хочу установить правила, — сказал Эндрю. — Ты спрашиваешь разрешения на любое прикосновение. Всегда. Даже если мы будем вместе сто лет. Даже если я сам прикоснусь к тебе первым. Ты всё равно спрашиваешь. Понял? — Понял, — ответил Нил, и в его голосе не было ни тени колебания. — Если я скажу «нет» — ты отступаешь. Без вопросов. Без обид. — Да. — Если ты нарушишь правила — я уйду. И ты меня не найдёшь. Нил побледнел, но кивнул. — Я не нарушу. Больше никогда. Эндрю смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул и вернулся к кофе. Это был первый раз за долгие месяцы, когда он сам установил границы. И Нил их принял. Попытка самоубийства случилась через пять месяцев после выписки. Это был серый, дождливый день, один из тех, когда тоска накатывает особенно сильно. Эндрю был один в пентхаусе — Аарон ушёл в магазин, Нил задержался на работе. Он стоял у окна и смотрел на дождь, и вдруг его накрыло. Вся боль, весь ужас, всё отчаяние, которые он сдерживал месяцами, прорвались разом. Он пошёл в ванную, открыл аптечку и достал пузырёк со снотворным — тем самым, что прописал доктор для сна. Он высыпал таблетки на ладонь и посмотрел на них. Они были маленькие, белые, невинные. Всего горсть — и всё кончится. Не будет больше кошмаров, не будет боли, не будет страха. Он сможет уснуть навсегда. Дверь ванной распахнулась. На пороге стояли Нил и Аарон — они столкнулись в прихожей и вместе пошли искать Эндрю, почувствовав что-то неладное. Аарон увидел таблетки в руке брата и закричал: — ЭНДРЮ, НЕТ! Он бросился вперёд, выбил таблетки из его ладони. Таблетки рассыпались по полу белым градом. Аарон схватил брата за плечи, встряхнул, и его лицо было мокрым от слёз. — Эндрю, не бросай меня, не оставляй! Эндрю, молю тебя… Умоляю! Эндрю стоял неподвижно, глядя сквозь него. Нил, белый как полотно, шагнул вперёд и опустился на колени прямо на рассыпанные таблетки. Он не прикоснулся к Эндрю, но его голос звенел от напряжения. — Эндрю, мы с тобой. Больше никогда, никогда, слышишь, никто из нас не позволит повториться этому. Ни Роджер, ни Дрейк, ни кто-либо ещё. Они мертвы. Их больше нет. Но ты жив. Ты жив, Эндрю. И я прошу тебя — живи. Не ради меня. Ради Аарона. Посмотри на него. Эндрю медленно перевёл взгляд на брата. Аарон стоял перед ним, дрожащий, заплаканный, и в его глазах был такой ужас, такая любовь, такая мольба, что Эндрю дрогнул. — Я… — прохрипел он. — Я не могу. Мне больно. Всё время больно. — Я знаю, — прошептал Аарон. — Я знаю. Но мы справимся. Вместе. Ты и я. Как всегда. Ты обещал, помнишь? Ты обещал, что мы выживем. Оба. Эндрю закрыл глаза. Он кивнул — едва заметно, но кивнул. Нил поднялся с колен и, не касаясь Эндрю, сказал: — Мы переезжаем. Все вместе. Сет, Жан, Эллис — они уже согласились. Мы будем рядом. Всегда. Ты не останешься один. Никогда больше. После этого случая друзья действительно съехались. Пентхаус Нила был большим, но теперь он стал общим домом. Сет и Эллис заняли одну из гостевых спален, Жан и Джереми — другую. Кевин, который всё ещё учился, но проводил с ними почти всё свободное время, ночевал на диване в гостиной. Аарон вернулся в свою комнату. Нил спал в кабинете на раскладном кресле — он не хотел давить на Эндрю своим присутствием в одной комнате, но и уходить далеко не мог. Дом наполнился жизнью. Готовили по очереди. Сет, как выяснилось, неплохо управлялся с пастой, а Эллис — с грилем. Смотрели фильмы по вечерам, спорили о книгах, играли в настольные игры. Эндрю не участвовал активно, но сидел в углу дивана, пил свой сладкий кофе и слушал. Иногда, когда Сет отпускал особо едкую шутку, уголок его губ дёргался в намёке на улыбку. Кошмары стали реже. Эндрю начал выходить на короткие прогулки — сначала во внутренний двор, потом в парк неподалёку. Его всегда кто-то сопровождал, но он не возражал. Свежий воздух и движение помогали. Через полгода он впервые пошёл в спортзал. Тот самый, в подвале пентхауса, где когда-то тренировался Нил. Эндрю встал перед грушей и начал бить. Сначала неуверенно, потом всё сильнее, точнее. Его тело помнило. Мышцы, ослабевшие за месяцы бездействия, просыпались. Он бил и бил, пока руки не задрожали от усталости, а лоб не покрылся испариной. Нил, пришедший на звук ударов, стоял в дверях и смотрел. Он ничего не сказал. Просто смотрел, и в его глазах светилась тихая, отчаянная надежда. Эндрю, закончив, обернулся и встретился с ним взглядом. — Завтра в то же время, — сказал он. — Будешь страховать. — Буду, — ответил Нил. Это был первый раз, когда Эндрю сам попросил его о чём-то. Ещё через две недели Нил сказал: — Роджер всё ещё в подвале. Я соврал тебе. Мы с отцом не имели право решать без тебя. Эндрю замер. Его лицо, только начавшее обретать краски, снова стало серым. Но он выпрямился и посмотрел Нилу в глаза. — Отведи меня к нему. Подвал одного из складов Джостенов был сырым, тёмным и холодным. Роджер Миньярд, когда-то статный, холёный альфа, сидел на цепи, прикованный к стене. Он оброс щетиной, похудел, от него разило мочой и немытым телом. Его глаза, однако, всё ещё горели злобой. Когда Эндрю вошёл, Роджер поднял голову и усмехнулся разбитыми губами. — Ну, привет, сынок. Эндрю остановился в нескольких шагах. Он смотрел на Роджера — на человека, который отнял у него оми, который продал его, как скот. И вдруг, впервые за полгода, он улыбнулся. Это была страшная, холодная улыбка, от которой у Нила, стоявшего позади, побежали мурашки. — Привет, отец, — сказал Эндрю. — Семья собралась не вся, ты не думаешь? Давай съездим, проведаем Оми? Ты же по нему соскучился? Роджер побледнел. Его бравада испарилась мгновенно, сменившись животным ужасом. — Ты… ты не посмеешь. Он мёртв. Мёртв! — Мёртв, — согласился Эндрю. — Но он ждёт тебя. Поехали. Это будет семейная поездка. Нил и Эндрю вывели Роджера из подвала, посадили в машину и повезли в горы. Ехали молча. Роджер на заднем сиденье то угрожал, то умолял, то плакал. Эндрю сидел впереди, глядя на дорогу, и его лицо было спокойным. Они пересекли границу леса. Нил остановил машину, вышел и вытащил Роджера наружу. Швырнул на землю. Лес вокруг вдруг затих, а потом начал шелестеть — тревожно, насмешливо. Завыли волки. Где-то совсем близко. Роджер вскочил и побежал. Он бежал, спотыкаясь о корни, раздирая лицо о ветки, но далеко не ушёл. Из чащи вышли волки — целая стая, с горящими глазами. А среди них стоял белый полупрозрачный ягуар. Он смотрел на Роджера, и в его глазах не было пощады. Роджер закричал. Он видел перед собой не ягуара — он видел Тильда. Сломанного, окровавленного, с пробитым черепом и дьявольской улыбкой на губах. — Нет! Ты! Ты мёртв, ты умер! Не подходи! Не подходи ко мне! Он кричал, брызгая слюной, пока волки не набросились на него. Нил и Эндрю отвернулись. Они не смотрели на бойню — они слушали. Слушали, как крики Роджера становятся тише, пока не оборвались совсем. Когда всё стихло, они пошли к могиле Тильда. Эндрю нёс в руках чистящие средства и цветы. Вдвоём они очистили надгробную плиту от мха и грязи, положили цветы, зажгли свечи. Нил опустился на колени перед могилой. — Я никогда не смогу простить себя за то, что сделал с вашим сыном, — сказал он, и его голос дрожал. — Это будет на мне всю жизнь. Но и быть далеко от него я не смогу. Я клянусь, что даже когда умру, буду оберегать Эндрю. Клянусь. Эндрю стоял рядом и смотрел на пламя свечи. — Ты не умрёшь, — сказал он тихо. — Не умру, — согласился Нил. Они сидели у могилы долго. И впервые за всё время Эндрю заговорил о своём прошлом. Он рассказал о детдоме, о приёмных семьях, о насилии, о том, как его нашёл Роджер, как он сбежал с Аароном. О подпольных боях. О дневнике Тильда, который он хранил как самую большую драгоценность. Нил слушал, не перебивая, и его сердце разрывалось от боли и восхищения. Его истинный был самым сильным человеком на свете. И он, Нил, чуть не сломал его окончательно. — Я не сломался, — сказал Эндрю, словно читая его мысли. — Я выжил. И теперь буду жить. По-настоящему. С тобой. Если ты всё ещё хочешь. — Хочу, — выдохнул Нил. — Больше всего на свете. Через три месяца они снесли старый особняк в горах и начали строить новый — светлый, просторный, с большими окнами и библиотекой. Дом, где не будет места тьме. Могилу Тильда они навещали каждый день, а по ночам видели, как белый призрачный ягуар ходит по территории, охраняя новый дом от всех бед. Аарон, узнав полную историю Тильда, долго плакал на его могиле. Он приходил туда часто, иногда один, иногда с Кевином, который молча держал его за руку. На могильной плите теперь красовалась новая надпись: «Тильд Миньярд. Любимый Оми — тот, кто помогает своим детям даже с того света». --- Нил держал слово. Он не требовал ничего — ни секса, ни любви, ни признаний. Он просто был рядом. Они жили вместе в новом доме, спали в одной постели, Эндрю настоял, сказав: «Страшно тебя одного оставлять, вдруг мой Оми решит что ты провенился», и это было всё, что им нужно. Когда Эндрю был готов, он сам пришёл к Нилу. Это случилось через год после переезда. Эндрю вошёл в их спальню, сел на край кровати и сказал: — Я хочу попробовать. Секс. Но только на моих условиях. Нил, читавший книгу, отложил её и сел прямо. — Какие условия? — Я только актив. Всегда. Ты не прикасаешься ко мне без спроса, даже во время. Ты говоришь «стоп», если тебе больно или неприятно. Я делаю то же самое. Если тебе это не подходит — мы не будем. Нил смотрел на него долго. Потом кивнул. — Подходит. Полностью. Их первая близость после всего была осторожной, медленной, полной остановок и вопросов. Эндрю был сверху, контролировал каждое движение, и Нил подчинялся — не как альфа омеге, а как партнёр партнёру. Когда всё закончилось, они лежали рядом, тяжело дыша, и Эндрю сказал: — Это было… нормально. Даже хорошо. — Для меня тоже, — ответил Нил, потирая ноющий копчик. — Спасибо. Что доверился. Эндрю фыркнул: — Не благодари. Просто… будь рядом. — Буду. Всегда. Свадьба состоялась, когда Эндрю исполнилось тридцать семь, а Нилу — тридцать восемь. Они прожили вместе три года после переезда в горы, и эти три года были самыми спокойными в их жизни. Эндрю продолжал работать адвокатом — удалённо, беря дела о защите омег, пострадавших от насилия. Нил управлял департаментом в компании отца, но больше не пропадал на работе сутками. Они научились балансировать. Церемония была скромной. Они не хотели пышности, не хотели толпы. Только свои. Свидетелями стали Сет (к тому времени уже заметно беременный двойней от Эллиса), Аарон (успешный молодой хирург), Кевин, Жан и Джереми. Натан и Мэр сидели в первом ряду, и Мэр плакал от счастья. Эндрю был в чёрном костюме — простом, элегантном, с серебряными запонками, подаренными Аароном. Нил — в тёмно-синем. Они стояли у алтаря, и священник — старый бета, друг семьи Джамайка — произносил слова клятвы. — Нил Джостен, берёшь ли ты Эндрю Миньярда в законные супруги? Обещаешь ли любить его, уважать его выбор, спрашивать разрешения и ждать его «да»? — Беру. Обещаю. — Эндрю Миньярд, берёшь ли ты Нила Джостена в законные супруги? Обещаешь ли быть с ним в радости и в горе, в здравии и в болезни, и позволять ему быть рядом? — Беру. Обещаю. Они обменялись кольцами — простыми серебряными ободками с гравировкой внутри: «Да, или Нет». Поцеловались — коротко, нежно. Гости аплодировали. Сет орал громче всех, а потом скорчился, схватившись за живот: «Тише, вы, мелочь пузатая, дайте отпраздновать!» На банкете Сет толкнул речь: — Я помню, как эти двое ненавидели друг друга. Эндрю разбил Нилу нос мячом. Они дрались, орали. Я думал, они убьют друг друга. А потом… они научились слушать. Ждать. Доверять. Это, блять, самое сложное — доверять после всего, что с ними было. Но они смогли. За вас, черти. Будьте счастливы. Эндрю поднял бокал с шампанским, он предпочёл бы виски, но Сет настоял на «праздничном». — За нас, — сказал он, глядя на Нила. — За нас, — эхом отозвался Нил. И они выпили. А потом был торт — шоколадный, с вишней, — и танцы, и смех, и Аарон, который плакал от счастья на плече у Кевина, и Мэр, который кружился в вальсе с Натаном, и Жан, читающий Джереми стихи Вольтера под звёздами. Эндрю и Нил стояли на балконе нового дома в горах, глядя на закат. Где-то в лесу, невидимый, ходил белый призрачный ягуар, охраняя их покой. — Ну что, муж, — сказал Нил. — Как ощущения? — Странно, — признался Эндрю. — Но не плохо. Ты? — Я счастлив. По-настоящему. Впервые в жизни. Эндрю взял его за руку. Сам. Без спроса. — Я тоже, — сказал он. — Кажется. — «Кажется» — это уже много. Для нас. — Да. Для нас — много. Они стояли на балконе, держась за руки, и смотрели, как солнце опускается за горы. Впереди была целая жизнь. С вопросами, с ответами, с «да» и «нет». С шоколадом и сладким кофе. С боями подушками и тихими вечерами у камина. С трудностями и радостями. Но они были вместе. И это было главное.