Полынь

Портовой мафии Йокогамы шёл восьмой год эпохи Мори Огая. Чёрный прилив, сдерживаемый стальными стенами доков, давно стал естественным фоном жизни. Люди здесь рождались, предавали, умирали и иногда, по странной прихоти судьбы, получали шанс стать кем-то большим, чем пушечное мясо. Рюноске Акутагава получил такой шанс в четырнадцать лет — и заплатил за него всем, кроме жизни. Его учителем стал Осаму Дазай. Мальчишка, который сам ещё не вышел из того возраста, когда чужие жизни не должны считаться разменной монетой, но уже носил в глазах такую бездну, что старые боссы крестились за закрытыми дверями. Дазай был альфой. Это чувствовалось за три квартала — не только по запаху, но и по той лёгкой, почти грациозной манере, с которой он стирал людей в порошок. Никто не знал его истинной силы. Никто не хотел проверять. Акутагава был… никем. Омегой, который пил блокаторы с тринадцати лет, с того самого момента, как впервые почувствовал в себе эту тянущую, вязкую слабость. Гин, его сестра, такая же выжившая из трущоб, сжимала его руку в ту ночь, когда он проглотил первую таблетку. — Ты умрёшь, если узнают, — сказала она тихо, не спрашивая, а утверждая. Акутагава кивнул. Он и так умирал каждый день. Блокаторы стоили дорого, доставались с боем и медленно, но верно выжигали из него что-то важное — то, что он никогда не имел роскоши узнать. Тепло. Привязанность. Желание. Всё это превратилось в пепел под действием химии, оставив только сталь и острые грани его способности «Расёмон». Дазай не знал. Дазай не должен был знать. Если бы альфа, его учитель, его мучитель, его единственный ориентир в этом адском лабиринте, узнал, что тренирует омегу — Акутагаву разорвали бы свои же. Омеги в боевых отрядах мафии не выживали. Их использовали иначе. Поэтому Рюноске молчал. Гин уговаривала его каждые полгода. — Скажи ему. Он альфа, он поймёт. Возможно, он станет мягче. — Я не хочу, чтобы он был мягче, — отвечал Акутагава, перематывая окровавленные пальцы. — Я хочу быть сильнее. И он был сильнее. Каждый день, каждый удар, каждое унижение он превращал в топливо. Дазай бил его безжалостно — так, как учили его самого. Удары ладонью по рёбрам, когда Акутагава пропускал блок. Удары ногами в пах, чтобы «научился держать защиту даже там». Захваты, от которых трещали связки, и Дазай с холодной улыбкой комментировал: — Ты медленный, Рюноске. Как старуха на базаре. Акутагава никогда не плакал. Даже когда Дазай прижигал его раны сигаретами — не из садизма, нет, просто чтобы «ты запомнил: боль — лучший учитель». Гин отворачивалась, когда видела новые ожоги на братских руках. Она не уговаривала его уйти. Она знала — некуда. Истинные омеги в мафии были либо содержанками боссов, либо мёртвыми. Рюноске выбрал третье: молчать и стать чудовищем, настолько опасным, чтобы никто не посмел заглянуть ему под одежду. Но чудовища тоже ломаются. —————————— Это случилось через два года после начала их ученичества. Акутагаве было шестнадцать, Дазаю — восемнадцать. Тот день начался обычно — с крика, с боли, с тупого подчинения. На тренировке Акутагава допустил ошибку. Он должен был отразить атаку трёх рядовых бойцов, но замешкался, пропустил удар в челюсть и упал. Дазай, наблюдавший с бетонного парапета, спрыгнул вниз с ленивой грацией кота, который решил, что мышь слишком долго дёргается. — Встань. Акутагава встал. Кровь текла по подбородку, но он не вытирал её — это было бы признанием боли. — Ты открылся с левой стороны. — Дазай говорил спокойно, почти вежливо. — Почему? — Потому что второй боец зашёл сзади, — Акутагава не оправдывался. Он констатировал факт. — Неправильно. Ты не услышал его шаги. Твоя проблема, Рюноске, не в скорости. Ты просто… не здесь. — Дазай постучал пальцем по собственному виску. — Твоя голова витает где-то в облаках. Или, может быть, ты думаешь о том, как тебе сегодня станет плохо от очередной дряни, которую ты принимаешь? Акутагава замер. Сердце ухнуло в пятки, но лицо осталось каменным. — Я не понимаю, о чём вы. — О, брось. — Дазай улыбнулся — той своей улыбкой, от которой у подчинённых подкашивались колени. — Ты думаешь, я не замечаю, как ты трясёшься по утрам, пока таблетки не растворятся в желудке? Ты думаешь, я не чую горечь? Это не похоже на обычные лекарства. Акутагава молчал. Дазай приблизился, взял его за подбородок, запрокинул голову. От альфы пахло морем, железом и чем-то сладким — яблоками, которые начали гнить. От этого запаха у Акутагавы, даже залитого блокаторами, на мгновение перехватило дыхание. — Если ты болен, скажи. Я найду тебе замену. Мне не нужен инвалид в отряде. — Я не болен, — выдохнул Акутагава. — И я не инвалид. — Тогда докажи. Дазай отступил на шаг и кивнул бойцам. Их было четверо. Вооружённых. С дубинками. — У тебя одна минута. Если не вырубишь их всех — я сам займусь тобой. И поверь, после моей тренировки ты будешь молить о дубинках. Акутагава справился за сорок секунд. Он сломал первому руку, выбил второму зубы, третьего отправил в нокаут ударом головой, четвёртого просто придушил «Расумоном», но слишком сильно — тот захрипел, посинел, и Акутагаве пришлось ослабить хватку. Дазай смотрел холодно. — Ты мог убить его. — Он жив. — Ты колебался, — голос Дазая стал тише и это было страшнее любой формальности. — Твоя способность дрогнула. Почему? Акутагава не знал. Или знал, но не хотел себе признаваться. Блокаторы, которые он принял утром, дали странный побочный эффект — лёгкую тошноту и внезапную слабость в пальцах. Расёмон отозвался болью в позвоночнике. — Я… — начал он. — Молчи. — Дазай подошёл вплотную. — Ты разочаровал меня, Акутагава. Сегодня ты отработаешь это на складе. Всю ночь. Будешь перебирать ящики. Без воды, без еды, без перерыва. Если я узнаю, что ты отдыхал — я выбью из тебя душу лично. Ты понял? — Да, — выдавил Акутагава, глядя в пол. — А теперь иди. Пока я не передумал и не решил, что тебе нужна более показательная порка. Акутагава ушёл. Он не оглядывался. Он никогда не оглядывался, потому что каждый раз, когда он видел спину Дазая, ему хотелось разорвать этого альфу на куски — или упасть на колени и умолять обратить на него внимание не как на оружие. И то, и другое было равно унизительно. Гин ждала его у выхода со склада через три часа. Она принесла воду и бинты. — Что на этот раз? — спросила она, помогая брату сесть на ящик. — Я колебался. — Почему? — Не знаю. Гин посмотрела на него — долго, пронзительно. Она была бета, но чутьё у неё было острее, чем у многих альф. — Рю, — тихо сказала она. — Твой цикл. Ты говорил, что блокаторы меняют график. Когда у тебя была последняя течка? Акутагава отвернулся. — Год назад. До этого я пил усиленную дозу. — Ты не можешь пить усиленную дозу вечно. Это тебя убьёт. — В мафии убивают быстрее, — пожал плечами Акутагава. — Скажи ему. — Гин взяла его за руку, грязную, в ссадинах. — Пожалуйста, Рю. Дазай — альфа. Если он узнает, что ты омега, он… он хотя бы перестанет тебя бить. Альфы не бьют омег. — Ты плохо знаешь Дазая, — усмехнулся Акутагава. — Он скорее задушит меня голыми руками, чем признает во мне что-то, кроме отброса. Он ненавидит слабость. — А если он почувствует в тебе истинного? — шепнула Гин. Акутагава замер. Эта мысль посещала его иногда в кошмарах — или в тех редких полузабытьях, когда блокаторы слабели и мир вдруг окрашивался в запахи. Запах Дазая всегда бил в голову сильнее других. Горький, сладкий, опасный. — Истинных не существует, — глухо сказал Акутагава. — Это сказки для омег, чтобы им легче было продавать себя за кольцо. — Ты сам в это не веришь. Акутагава не ответил. Он отпил воды, вытер кровь и пошёл перебирать ящики. Гин осталась стоять в дверях, глядя ему вслед. Ей было страшно. Не за себя — за брата, который слишком долго притворялся, что может выиграть в игре, где все карты были купленными. —————————— Вечером того же дня Дазай пил. Пил много — виски, который воровал из бара самого Мори, пил в одиночестве, сидя на крыше высотки, принадлежащей мафии. Внизу горел порт, гудели корабли, кто-то кого-то убивал в переулках. Обычный вечер в Йокогаме. Он думал об Акутагаве. Это было странно — думать о подчинённом как о ком-то большем, чем о инструменте. Но Дазай думал. Вспоминал худые руки, которые сжимались в кулаки, когда Акутагава терпел боль. Вспоминал взгляд — чёрный, глубокий, в котором горело что-то, чего у самого Дазая не было уже много лет. Жизнь. Безумная, отчаянная, нелогичная жизнь. «Ты слишком жесток с ним», — сказал ему однажды Мори, когда Дазай отчитался о «прогрессе» ученика. «Слабые не выживают в мафии», — ответил Дазай. «Он не слабый. Ты просто не видишь, что делаешь с ним». Мори тогда странно улыбнулся. У него была привычка смотреть на людей так, будто он знает о них то, чего не знают они сами. Дазай допил третью бутылку и понял, что ему плохо. Не от алкоголя — от отвращения к себе. Сегодня утром он перегнул палку. Акутагава действительно колебался, но причина могла быть в том, что он плохо спал, не поел, или просто боялся убить человека. Дазай не дал ему объясниться. Он ударил его публично, унизил, отправил на склад, как собаку. «Ты — чудовище», — сказал ему кто-то в зеркале. Дазай усмехнулся своему отражению в тёмном стекле бутылки. Чудовище? Возможно. Но даже чудовища иногда… извиняются? Эта мысль была настолько чужеродной, что Дазай чуть не поперхнулся виски. Он не извинялся. Никогда. Извинения — это слабость, признание ошибки, а ошибок не совершает тот, кто контролирует всё вокруг. Но Акутагава… Акутагава не заслужил сегодняшнего унижения. Он был лучшим учеником Дазая, хотя и не знал этого. Тупым, упрямым, медленным в решениях, но верным, как старый пёс, которого бьют, а он всё равно приползает за новой порцией боли. «Пойду, — решил Дазай, шатаясь поднимаясь. — Скажу ему, что он… нормально справился. Что я погорячился. Что завтра мы начнём заново». Он не умел говорить красиво. Он вообще не умел говорить правду. Но алкоголь размягчил его, сделал почти человечным. Дазай спустился с крыши, прошёл через половину порта, неся за собой шлейф виски и альфа-феромонов, которые заставляли омег и бет шарахаться в стороны. Он не обращал на них внимания. Он шёл к Акутагаве. Квартира Акутагавы находилась в дешёвом районе, рядом с доками. Две комнаты, ободранные обои, запах сырости и крови. Дазай никогда там не был. Он не считал нужным спускаться до уровня подчинённого. Войдя в подъезд, он сразу понял — что-то не так. Запах. Сначала слабый, прибитый дешёвыми освежителями для воздуха и старой плесенью. Но чем выше он поднимался, тем сильнее становился. Пряный, сладкий, почти приторный — и в то же время острый, как лезвие. «У кого-то течка», — равнодушно подумал Дазай, поднимаясь на третий этаж. — «Дурацкое место. Омеги должны сидеть подальше во время течки». Запах становился невыносимым, когда он дошёл до двери квартиры Акутагавы. Дазай замер. Потому что этот запах — он был знаком. Он был… неправильно знаком. Так пахло что-то очень близкое, очень нужное, то, чего он не знал, но искал всю жизнь. «Не может быть», — мелькнула мысль, прежде чем разум утонул в огне. Дазай выбил дверь одним ударом. Часть 4. Омега Акутагава знал, что это случится. Он чувствовал это ещё утром — ту странную слабость, ту тянущую боль внизу живота, которую блокаторы обычно подавляли. Но сегодня они не сработали. Или он принял их слишком поздно. Или слишком мало. Вернувшись со склада в четыре утра, он едва дополз до кровати. Тело горело. Ломило суставы. Запахи из коридора — гнилые, чужие — били в нос с такой силой, что он зажимал лицо подушкой и дышал через рот. «Нет, нет, нет», — повторял он, сворачиваясь клубком. — «Только не сейчас. Только не сегодня». Он принял тройную дозу блокаторов. Его вырвало. Он принял ещё. Его вырвало снова. Тело не слушалось, внутренности скручивало узлом, и между ног стало влажно, горячо, стыдно. Акутагава не плакал никогда. Но в ту ночь он плакал. Тихо, в подушку, кусая её, чтобы не закричать от того, как сильно он хотел… чего? Чего именно? Запах. Ему нужен был чей-то запах. Сильный, властный, знакомый. Тот, от которого он всегда прятал лицо во время тренировок, чтобы не показать, как дрожат его ноздри. Запах Дазая. «Нет, — Акутагава вцепился ногтями в собственные бёдра, пытаясь болью перебить желание. — Только не он. Кто угодно, только не он». Но организм уже выбрал. Истинная связь — если она существовала — не спрашивала разрешения. Когда дверь выбили, Акутагава не удивился. Он знал, что это он. Чуял за квартал, ещё до того, как Дазай вошёл в подъезд. Его тело выгнулось дугой, рот раскрылся в беззвучном крике, и с губ сорвалось то, чего он никогда не произносил вслух: — Дазай-сан… Дазай стоял в дверях, шатаясь. Его зрачки расширились, ноздри раздулись. Он выглядел как человек, который увидел призрака. Или как хищник, который наконец нашёл добычу после долгих лет голода. — Акутагава? — его голос сел, стал низким, хриплым. — Ты… что ты такое? — Уходи, — прохрипел Акутагава, натягивая на себя одеяло, хотя его тело кричало обратное. — Пожалуйста. Уходи. Я не… я не могу контролировать… Он не договорил. Дазай сделал шаг. Потом второй. Его запах — яблоки, железо, море — заполнил комнату, и Акутагава задохнулся. Он задохнулся от желания, от страха, от унижения. Он был омегой в течке, полностью беззащитным перед альфой, и этот альфа был его мучителем. — Ты омега, — сказал Дазай, и в его голосе не было отвращения. Не было жалости. Только голод. — Ты всегда был омегой. И ты скрывал это от меня. — Я не хотел… — Акутагава отполз к стене, но стены не было. — Дазай-сан, прошу вас. Возьмите себя в руки. Вы пьяны. Я ничего не смогу сделать. Мы оба не в себе. — Мы истинные, — выдохнул Дазай, падая на колени перед кроватью. — Я чувствую. Я чувствую тебя, каждую клетку. Ты — мой. — Я ничей! — закричал Акутагава, и в этом крике было столько боли, сколько не выдерживают даже самые крепкие стены. — Я не вещь! Я не ваша собственность! Убирайтесь! Но Дазай уже не слушал. Разум альфы отключился, остался только инстинкт. Самый древний, самый сильный. Взять. Пометить. Сделать своим. Он схватил Акутагаву за запястья, прижал к кровати. Тот бился, царапался, кусался, но силы омеги в течке — это сила отчаяния, а не борьбы. Дазай раздвинул его ноги коленом, и Акутагава замер, потому что почувствовал — твёрдое, горячее, неумолимое. — Нет, — прошептал он. — Пожалуйста. Не так. Не вы. — Я не могу остановиться, — прохрипел Дазай в его шею, вжимаясь носом в место, где бился пульс. — Ты так пахнешь. Ты сводишь меня с ума. — Это насилие, — выдохнул Акутагава, и слёзы, которые он не плакал десять лет, потекли по его щекам. — Вы меня насилуете. Дазай на секунду замер. Что-то мелькнуло в его глазах — ужас? осознание? — но потом инстинкт накрыл его с головой. Он вошёл в Акутагаву одним резким движением, и тот закричал. Кричал долго, надрывно, пока Дазай двигался в нём, царапал его бёдра, кусал плечи, оставляя метки. Это было жестоко. Это было грязно. Это было то, что в мире нормальных людей называется изнасилованием. Акутагава не помнил, сколько это длилось. Часы? Минуты? Вечность? Он потерял счёт времени, потерял себя, потерял всё, что оставалось от его гордости. В какой-то момент он перестал кричать и просто лежал, глядя в потолок, пока Дазай брал его снова и снова. Когда всё закончилось, Дазай откатился в сторону. Его грудь тяжело вздымалась, глаза были мутными, но в них уже возвращался разум. Он посмотрел на Акутагаву — на синяки, на кровь, на слезы, на сломанную волю. — Рюноске… — прошептал он. Акутагава не ответил. Он смотрел в стену и молчал. Дазай встал. Нашёл штаны. Оделся. Его руки дрожали, пальцы не попадали в пуговицы. Он хотел что-то сказать, но слова застревали в горле. Ему было противно. Не от Акутагавы — от себя. От того монстра, который проснулся в нём и которого он не смог удержать на цепи. — Я… — начал Дазай и замолчал. Потом он просто ушёл. Вышел в коридор, спустился по лестнице, вышел на улицу. Ноги несли его прочь, подальше от запаха, который всё ещё сводил с ума, подальше от тела, которое он сломал, подальше от правды, которую он не хотел знать. Акутагава остался один. Он лежал в луже собственной крови и спермы и смотрел в стену. Потом медленно, как старуха, сел. Каждое движение отзывалось болью. Он сполз с кровати, дополз до ванной, вывернул себя наизнанку. Встать под душ сил не было — он просто сидел в кабинке, включив холодную воду, и смотрел, как розовая вода утекает в слив. «Ты хотела, чтобы я сказал ему, — подумал он о Гин. — Вот что из этого вышло». Он не злился на неё. Он вообще не чувствовал ничего, кроме пустоты. —————————— Гин вернулась через шесть часов. Она была в ночной смене — патрулирование доков, скучная работа, которая давала время подумать. Думала она о брате. О том, как уговорить его уйти из мафии. О том, что блокаторы его убивают быстрее, чем враги. Запах она учуяла ещё на лестничной клетке. Сладкий, тяжёлый, пропитавший стены. Запах течки. И поверх него — резкий, доминантный, чужой. Альфа. Сердце Гин ухнуло в пятки. Она побежала, влетела в квартиру, и то, что она увидела, заставило её замереть на пороге. Разгромленная постель. Простыни в крови. И брат — маленький, худой, сломанный — сидит в углу комнаты, обмотанный мокрым полотенцем, и смотрит в никуда. — Рю… — Гин упала на колени перед ним, не зная, куда прикоснуться, потому что каждое место на его теле было в синяках или укусах. — Рю, кто это сделал? Акутагава медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза были сухими. — Дазай. Тишина. Гин почувствовала, как мир рушится. Тот самый Дазай, которому она уговаривала брата открыться. Тот самый альфа, который, по её наивным представлениям, должен был защитить омегу, а не разорвать его на части. — Он был пьян, — добавил Акутагава ровным, мёртвым голосом. — У меня началась течка. Блокаторы не сработали. Он пришёл… не знаю зачем. Мы истинные. — Что? — Гин не поверила своим ушам. — Вы истинные? — Он так сказал. — И… и он всё равно сделал это? Истинные альфы не насилуют истинных омег. Они… они поклоняются им. — Ты плохо знаешь Дазая, — повторил Акутагава свои же слова из прошлого разговора. Гин заплакала. Она не плакала с тех пор, как они с братом сбежали из трущоб. Но сейчас она плакала, обнимая его, осторожно, боясь причинить ещё больше боли. — Я убью его, — прошептала она. — Я найду способ. — Не надо, — Акутагава положил руку ей на голову. — Это ничего не изменит. — Мы уйдём. Прямо сейчас. Уедем из Йокогамы, из мафии, из этой проклятой жизни. — Не сейчас, — Акутагава покачал головой. — Сейчас я не могу даже встать. Дай мне… дай мне день. Он не сказал ей главного. О том, что чувствовал внутри себя странное, новое, пугающее — не только боль. Что-то зарождалось там, в глубине, куда добрался Дазай. Что-то живое. Но Гин узнает об этом позже. Через месяц, когда Акутагава, белый как мел, выйдет из своей комнаты с тестом в руках и скажет ей единственное слово: — Беременнен. —————————— Решение уйти пришло не сразу. Сначала был шок. Потом — отрицание. Акутагава ходил на тренировки, смотрел на Дазая (который избегал его, не смотрел в глаза, вёл себя так, будто ничего не случилось), и внутри него росло нечто, что он не мог контролировать. Беременность. Это слово звучало как приговор. Омега-киллер, владелец Расёмона, воспитанник Портовой мафии — и вдруг беременный. Если бы кто-то узнал, его убили бы без суда. И ребёнка убили бы. Акутагава не хотел этого ребёнка — не сразу.Он три недели ходил в подпольные клиники, смотрел на прайс-листы абортов и понимал, что не может. Не потому что боялся операции — он ничего не боялся после той ночи. А потому что внутри него была частица. Частица того, что случилось. Частица ужаса и, как ни странно, жизни. Гин уговоривала его. — Ты выживешь, — сказала она. — Ты всегда выживал. Но если ты убьёшь эту жизнь, ты убьёшь и себя. Я знаю тебя, Рю. И он согласился. Согласился оставить ребёнка. Согласился сбежать. Согласился жить дальше, хотя каждый день хотелось просто лечь и не вставать. Они уехали ночью. Гин подделала документы, нашла контрабандистов, переправила брата в Осаку. Сама осталась — кто-то должен был присылать деньги и прикрывать побег. Мори, увидев заявление на увольнение Акутагавы, лишь пожал плечами: «Слабые уходят, сильные остаются». Он не искал. Никто не искал. Все закрыли глаза на то, что из мафии нельзя уйти, можно только умереть. В Осаке было чужое небо. Чужой воздух. И — самое страшное — чужой запах. Никакого Дазая. Никакого железа и гниющих яблок. Только бетон, выхлопные газы и дешёвые духи прохожих. Организм Акутагавы взбунтовался. Истинная связь, о которой он не просил, оказалась не просто сказкой. Это была химическая зависимость. Первые три месяца в Осаке он не мог есть, не мог спать, его рвало каждый час, а по ночам он просыпался в холодном поту, потому что ему снился запах — тот самый, ненавистный, необходимый. «Ты — мой», — сказал Дазай. И оказался прав. Акутагава был его. Не добровольно, не по любви, а на уровне клеток, которые требовали альфу, как наркотик. Он пил успокоительные, кусал подушку до крови, иногда бился головой о стену, чтобы заглушить одну боль другой. Гин приезжала раз в месяц, привозила деньги, блокаторы (новые, более сильные), и смотрела на брата с ужасом. — Ты таешь на глазах, — говорила она. — Я справлюсь, — отвечал Акутагава. — У меня нет выбора. Выбор появился, когда он встретил Танизаки. —————————— Это случилось на седьмом месяце беременности. Акутагава, огромный, неуклюжий, ненавидящий себя за каждое движение, пошёл в дешёвую лапшичную, потому что Гин прислала меньше денег, чем обычно. Он сидел в углу, закутанный в несколько слоёв одежды, чтобы скрыть живот, и ел медленно, почти не поднимая глаз. В лапшичную вошли двое. Парень и девушка. Брат и сестра, как сразу понял Акутагава — слишком похожи, чтобы быть просто парой. Парень был высокий, с длинными волосами, собранными в хвост, и мягкой, почти застенчивой улыбкой. Девушка — маленькая, вертлявая, с огромными глазами и цепким взглядом. — Это место самое дешёвое, — говорила девушка. — Потому что, Джуничиро, мы разоримся, если будем есть в ресторанах. — Наоми, ты права, но здесь невкусно, — улыбнулся парень. Они сели за соседний столик. Акутагава хотел бы сделать вид, что их не существует, но внезапно почувствовал толчок — ребёнок внутри зашевелился, больно, резко, и он не сдержал короткого вдоха. — С вами всё в порядке? — спросил парень, оборачиваясь. — Всё хорошо, — процедил Акутагава, отворачиваясь. — Вы так бледны. И… — парень запнулся, заметив, как натянута ткань на животе Акутагавы. — О, извините, я не хотел… — Я сказал, всё хорошо. Девушка — Наоми — вдруг наклонилась к брату и что-то шепнула ему на ухо. Потом они оба посмотрели на Акутагаву с выражением, которое он не мог расшифровать. Не жалость. Скорее понимание. — Мы никуда не спешим, — мягко сказал Джуничиро. — Если вам нужна помощь… мы можем отвести вас в больницу. Или просто проводить домой. Здесь не самый безопасный район. — Я сам в состоянии о себе позаботиться, — отрезал Акутагава, но его голос дрогнул. Ребёнок снова толкнулся. — Я вижу, — улыбнулся Джуничиро. — Вы очень сильный. Но иногда даже сильным нужна помощь. Мы не будем задавать лишних вопросов, обещаю. Наоми кивнула. — Мы тоже приезжие. Из Йокогамы, если честно. И знаем, как трудно начинать с нуля в чужом городе. Услышав «Йокогама», Акутагава напрягся. Но эти двое не были похожи на мафию. Слишком… светлые. Слишком обычные. Они не навязывались. Просто дошли с ним до дома (Акутагава шёл медленно, опираясь на стены, и ненавидел себя за то, что не может отказаться от провожатых), и на прощание Джуничиро протянул ему бумажку с номером. — Мы снимаем квартиру этажом ниже. Если что-то понадобится — стучите. Наоми прошла акушерские курсы, мы сможем чем-нибудь помочь. Акутагава взял бумажку не глядя. Дома он хотел её выбросить, но почему-то не выбросил. Положил на стол и забыл. Через две недели он вспомнил о ней, когда отошли воды. —————————— Это был кошмар. Акутагава, один в своей съёмной квартире, на полу, в луже амниотической жидкости, не мог кричать — потому что не умел. Он просто тяжело дышал, сжимая край дивана, и понимал, что не справится. Гин была в Йокогаме. Скорая приедет через полчаса — если вообще приедет в этот район. Ребёнок не ждал. Он вспомнил о клочке белого листа с номером Танизаки. Нашёл её дрожащими руками, набрал номер. Трубку взял Джуничиро. — Алло? — Это… — Акутагава задохнулся от схватки. — Это Акутагава. Сверху. У меня… ребёнок. Прямо сейчас. — Сейчас будем. Они прибежали через три минуты. Наоми несла аптечку, полотенца и ножницы. Джуничиро — теплую воду и телефон с вызовом врача по видео. Они не задавали вопросов. Не смотрели с осуждением. Просто делали то, что должны были делать. — Дышите, — командовала Наоми, помогая Акутагаве лечь на чистые простыни. — Глубоко, медленно. Джуничиро, отвернись, если тебе плохо. — Мне не плохо, — сказал Джуничиро, хотя был бледнее самого Акутагавы. Ребёнок родился через сорок минут. Мальчик. Маленький, сморщенный, с чёрными волосами и лёгкими, которые заработали сразу — он закричал громко, требовательно, как настоящий альфа. Акутагава взял его в руки — впервые. Посмотрел на это крошечное лицо, на сжатые кулачки, на рот, открытый в крике, и почувствовал… не любовь. Не нежность. Что-то более сильное, более первобытное. Ярость. Ярость от того, что этот ребёнок появился на свет таким способом. И благодарность. Странную, больную благодарность за то, что он жив. — Как назовёшь? — тихо спросила Наоми, вытирая кровь с его рук. Акутагава подумал. Вспомнил имя, которое они с Гин когда-то придумали для собаки, которой у них никогда не было. Простое. Короткое. Не связанное ни с кем. — Хиро, — сказал он. — Его зовут Хиро. Джуничиро улыбнулся. — Добро пожаловать в мир, Хиро. После родов Акутагава лежал в постели три дня. Танизаки ухаживали за ним и за ребёнком — меняли пелёнки, приносили еду, сидели ночами, когда Хиро плакал. Акутагава не знал, как благодарить. Он вообще не умел благодарить. В мафии благодарность считалась слабостью. — Не надо нам ничего, — сказал Джуничиро, когда Акутагава, мучительно подбирая слова, попытался сказать «спасибо». — Мы просто… понимаем. У нас самих сложная история. И мы знаем, как это — когда не к кому обратиться. — Вы не похожи на обычных людей, — заметил Акутагава. — А вы не похожи на обычного омегу, — парировал Джуничиро, и в его глазах мелькнуло что-то острое, опасное, что на секунду напомнило Акутагаве о мафии. Но потом это исчезло, и Джуничиро снова стал мягким, почти безобидным. — Я не буду спрашивать, откуда у вас такие шрамы, — добавил он. — И вы не спрашивайте, откуда мы пришли сюда. Договорились? — Договорились. Так началась их дружба. Медленная, недоверчивая, с оглядкой. Акутагава долго не мог привыкнуть к тому, что ему просто помогают — без условий, без долгов, без скрытых угроз. Он проверял еду на яд, просыпался от каждого шороха, держал Расёмон наготове. Но дни шли, недели шли, а Танизаки оставались добрыми. Наоми оказалась удивительно чуткой. Она никогда не лезла в душу, но всегда оказывалась рядом в нужный момент. Она научила Акутагаву пеленать Хиро, кормить его, купать. Она рассказывала ему о Йокогаме, о порте, о тех местах, которые он знал и ненавидел. — Мы с Джуничиро тоже кое от кого сбежали, — сказала она однажды, когда Хиро заснул. — Не спрашивай от кого. Скажем так: это был не самый приятный человек. Но мы справились. И ты справишься. Акутагава кивнул. Он начинал им верить. —————————— Хиро рос. Он был крепким, шумным и невыносимо любопытным. В четыре года он уже задавал вопросы, на которые Акутагава не знал ответов. — Где мой папа? — спросил он однажды, сидя на коленях у отца. — Его нет, — ответил Акутагава. — Он умер? — уточнил Хиро. — Нет. Он жив. Но его нет. Хиро нахмурился, поджал губы — точь-в-точь как Дазай, когда был недоволен. — Он плохой? — Да, — сказал Акутагава. — Очень плохой. — Тогда хорошо, что его нет, — решил Хиро и больше не спрашивал. Акутагава устроился на работу в маленькую типографию — скромно, тихо, незаметно. Джуничиро помог с документами, Наоми договорилась с хозяином. Платили мало, но хватало на жизнь. Гин по-прежнему присылала деньги, но Акутагава откладывал их — на случай, если придётся снова бежать. Танизаки стали частью его жизни. Они ужинали вместе по пятницам, гуляли в парке по выходным, праздновали дни рождения Хиро. Акутагава не называл их друзьями — это слово было слишком тёплым для него. Но он знал, что если случится беда, они придут. Как тогда, во время родов. Всё изменилось, когда Хиро исполнилось шесть лет. — Мы уезжаем, — сказал Джуничиро за ужином. — В Йокогаму. Акутагава замер. Ложка с рисом застыла на полпути ко рту. — Зачем? — Нас пригласили работать в детективное агентство. — Джуничиро избегал его взгляда. — Это… хорошее место. Нас там защитят. — От кого? — От тех, от кого мы бежали. Акутагава понял, что не имеет права спрашивать больше. У каждого свои секреты. — Хиро будет скучать, — сказал он вместо «я буду скучать». — Мы будем писать. И звонить. — Наоми улыбнулась, но в её глазах стояли слёзы. — И ты всегда можешь приехать к нам в гости. Когда будешь готов. — Я не готов, — отрезал Акутагава. — И никогда не буду. Он соврал. Но тогда он ещё не знал этого. —————————— Танизаки уехали. Акутагава остался в Осаке с Хиро, который не понимал, куда делись тётя Наоми и дядя Джуничиро. Он плакал первую неделю, потом привык. Дети привыкают ко всему. Акутагава работал, растил сына, пил блокаторы и не думал о Дазае. Совсем не думал. Только иногда, по ночам, когда Хиро спал, он выходил на балкон, смотрел на юг — туда, где была Йокогама — и чувствовал, как внутри, глубоко-глубоко, в самом основании его существа, ноет связь. Истинная связь, которую не разорвать расстоянием, не заглушить таблетками. Она звала его. Каждую ночь. Но он не шёл. Прошло четыре года. Хиро вырос, пошёл в школу, научился читать и писать. Он был умным, дерзким и иногда пугал Акутагаву своей жестокостью — мог ударить обидчика в школе так, что того увозили на носилках. Акутагава ругал его, но в глубине души понимал: яблоко от яблони. Однажды, когда Хиро было десять, пришло письмо. От Джуничиро. «Приезжай. Мы скучаем. Наоми нашла отличное кафе недалеко от агентства. Ты должен попробовать их рамен. Хиро будет рад увидеть море. Я знаю, ты боишься. Но прошло десять лет. Ты свободен. Приезжай, хотя бы на неделю». Акутагава держал письмо в руках и смотрел на него так долго, что Хиро забеспокоился. — Пап, это от дяди Джуна? — Да. — Мы поедем? Акутагава посмотрел на сына. На его каштановые волосы. На карие глаза — не его, Дазая. На упрямый подбородок. — Поедем, — сказал он. — Но будет одно условие. — Какое? — Ты слушаешься меня. Всегда. И никуда не уходишь один. Йокогама — опасный город. — Ты же там жил, — сказал Хиро. — Ты же выжил. — Да, — тихо ответил Акутагава. — Выжил. Он еле не добавил «чудом». Они собрали чемоданы. Акутагава написал Гин, что едет в Йокогаму, но не к ней — просто в гости к друзьям. Гин ответила коротко: «Будь осторожен. Если захочешь встретиться — я здесь». Акутагава не был уверен, что захочет. Встреча с Гин означала бы возвращение в прошлое, а он не был готов. Он вообще не был готов ехать в Йокогаму. Но Хиро хотел увидеть море. И Акутагава… Акутагава хотел увидеть Джуничиро и Наоми. Единственных людей, которые когда-либо помогали ему без причины. Они сели на поезд ранним утром. Хиро прилип к окну, разглядывая пейзажи. Акутагава сидел с закрытыми глазами и чувствовал, как с каждым километром приближения к Йокогаме внутри разгорается огонь. Тот самый. Запах яблок и железа. «Он не помнит тебя, — убеждал он себя. — Прошло десять лет. У него наверняка другие ученики. Другие омеги. Другие жизни». Но истинная связь не лжёт. И когда поезд въехал в Йокогаму, Акутагава понял — он только что пересёк линию фронта. И война не закончилась. Она только начинается.