Полынь

Йокогама встретила их солёным ветром и гудками кораблей. Хиро, десятилетний вихрь с каштановыми, вечно торчащими в разные стороны волосами, прилип носом к стеклу поезда ещё за двадцать минут до прибытия. Теперь же, когда они вышли на вокзал, он крутил головой так быстро, что Акутагава всерьёз опасался — отвалится. — Пап, это море? Пахнет морем! А в Осаке так не пахнет! — мальчик дёргал отца за рукав длинного чёрного пальто, которое Акутагава надел, несмотря на апрельское тепло. — А можно мы пойдём к нему? Прямо сейчас? — Сначала к Танизаки, — голос Акутагавы был ровным, но внутри всё сжалось. — Мы обещали им зайти сразу. Они шли пешком. Акутагава сознательно выбрал гостиницу в получасе ходьбы от детективного агентства — подальше от центра, подальше от мест, которые могли помнить его. Гин дала адрес, предупредила, что район спокойный, и добавила в сообщении: «Не ходи туда одна. Если Дазай будет там — уходи сразу». Он не ответил. Он вообще перестал отвечать на сообщения Гин за два дня до поездки, потому что она начала задавать слишком много вопросов. — Пап, а дядя Джун говорит, что они теперь детективы. Настоящие! — Хиро подпрыгивал на ходу. — Они ловят преступников? Они носят пистолеты? А у них есть способности, как у меня? — У тебя нет способности, — автоматически поправил Акутагава. — Но ты говорил, что она проснётся, когда я вырасту. — Вырастешь — тогда и поговорим. Они свернули на улицу, которую Акутагава не видел десять лет. Здесь всё изменилось — новые вывески, отремонтированные фасады, цветы в кадках. И в то же время ничего не изменилось. Воздух был тем же. Тяжёлым. Пахнущим старыми тайнами. Акутагава замедлил шаг. Грудь сдавило, хотя Хиро был рядом, хотя солнце светило, хотя ничего плохого ещё не случилось. — Пап? Ты побледнел, — Хиро нахмурился. — Ты заболел? — Всё хорошо. Иди вперёд. Я догоню. Хиро не послушался. Он взял отца за руку и пошёл рядом, замедляя свой бешеный темп. Маленькая, горячая ладонь в холодной, нервной. Акутагава сжал её сильнее, чем следовало. Здание агентства было старым, кирпичным, с выцветшей вывеской на двери. «Вооружённое детективное агентство». Акутагава остановился за углом, не видя входа, но уже чувствуя — запах. Слабый, прибитый весенним ветром и выхлопными газами, но он был. Не может быть. Он не должен быть здесь. Он не знает, что я еду. Просто работа. Обычный рабочий день. Хиро, не дожидаясь отца, выскочил из-за угла и побежал к дверям. — Хиро! — крикнул Акутагава, слишком громко, слишком испуганно. Но мальчик уже дёргал ручку. — Дядя Джун! Тётя Наоми! Я приехал! Акутагава сделал вдох. Ещё один. Потом медленно, как на эшафот, вышел из-за угла. И в этот момент дверь открылась. —————————— Дазай Осаму не ждал сегодня ничего особенного. Обычное утро: кофе, который заварил Куникида (и который Дазай снова не допил), скучающий взгляд в окно, попытки уговорить Ацуши прогулять работу. Акико наорала на Рампо за то, что он спрятал её скальпели. Кенджи принёс всем бэнто. Обычный день. Он сидел на подоконнике, болтая ногой, и смотрел, как внизу снуют люди. Потом заметил мальчишку. Лет десяти, коричневые волосы, быстрые движения. Бежит прямо к их двери. Дазай улыбнулся — дети всегда его забавляли. Чистое, неиспорченное любопытство. Как у котят. — Эй, кто-то ждёт гостей? — лениво спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. Джуничиро, разбиравший бумаги на своём столе, поднял голову. — А? Гостей? — он подошёл к окну и вдруг просиял. — Хиро! Это Хиро! Это мой друг из Осаки приехал! Я и не думал, что он так рано… — Кого ты там ждал? — Дазай спрыгнул с подоконника, поправил пальто. — Не знал, что у тебя есть друзья в другом городе.. – Он не договорил. Потому что дверь открылась, и мальчик влетел внутрь, сбив с ног бедного Ацуши, который как раз нёс чай. — Дядя Джун! — Хиро повис на шее у Джуничиро, потом переключился на Наоми, которая выскочила из кабинета с документами в руках. — Хиро-кун! Ты вырос! Ты стал таким большим! — Наоми тискала мальчика, не обращая внимания на бумаги, которые упали на пол. Дазай смотрел на эту сцену с лёгким любопытством. Ребёнок. Друзья Танизаки из Осаки. Ничего особенного. А потом в дверях появился он. Дазай не узнал его сразу. Нет, это неправда. Он узнал его на уровне клеток, за долю секунды до того, как мозг обработал картинку. Худой, в чёрном пальто, с бледным лицом и чёрными, как бездна, глазами. Взрослый. Измученный. Красивый той болезненной, острой красотой, которая бывает у людей, переживших что-то непоправимое. Рюноске. Имя ударило в голову, как пуля. Десять лет. Десять лет он заставлял себя не думать, не вспоминать, не чувствовать. Он почти преуспел. Почти. А теперь этот запах — полынь, кровь, что-то сладкое, что тонуло под химией блокаторов, но прорывалось, пробивалось, кричало: «Я здесь. Я твой. Я всегда был твой». Дазай сделал шаг вперёд, сам не понимая, что делает. — Акутагава… —————————— Акутагава увидел его сразу. Он не хотел. Он закрыл глаза на секунду, надеясь, что это мираж, что годы блокаторов наконец разрушили его обоняние. Но когда он открыл их — Дазай стоял напротив. Живой. Настоящий. С этими карими глазами, в которых плескалась бездна, и с этой улыбкой, которая никогда не касалась сердца. Запах ударил первым. Яблоки. Железо. Море. Гниль. Всё это смешалось в один вязкий, сладкий, невыносимый ком, который заполнил лёгкие, нос, рот. Акутагава не успел задержать дыхание. Не успел сбежать. Не успел ничего. Блокаторы, которые он принял утром, исправно глушили его собственные гормоны, но они не могли защитить от внешнего воздействия. От альфы. От истинного альфы, чей запах был для его тела — приказом. Внутри всё оборвалось. А потом взорвалось. Боль. Невыносимая, тянущая, судорога внизу живота. Голова закружилась, колени подогнулись, и мир стал серым, а потом чёрным. — Акутагава-сан! — это крикнул Джуничиро, но голос звучал как из-под воды. — Папа! — тоненький, испуганный — Хиро. Акутагава упал. Не красиво, не медленно, как в фильмах — рухнул, как подкошенный, ударившись плечом о косяк двери, а потом лицом об пол. Он не почувствовал удара. Он вообще ничего не чувствовал, кроме этого запаха, который преследовал его даже в темноте. —————————— — Что с ним?! — Джуничиро упал на колени рядом с Акутагавой, переворачивая его на бок, чтобы тот не подавился собственным языком. — Он без сознания! Акико-сан! Акико уже была рядом — скальпель, выпавший из руки, валялся на полу, но она не обратила на него внимания. Детектив-медик опустилась на колени, проверила пульс, дыхание, зрачки. — Сердце колотится как бешеное, дыхание поверхностное. — Она подняла голову. — Кто-нибудь знает, есть ли у него заболевания? Аллергии? Он принимает какие-то лекарства? — Я не знаю, — растерянно сказал Джуничиро. — Он никогда не говорил… Наоми прижимала к себе плачущего Хиро, пытаясь его успокоить. — Всё хорошо, Хиро-кун, с твоим папой всё будет хорошо, просто доктор его посмотрит, потерпи немного… Ацуши, бледный как полотно, стоял в стороне, сжимая в руках поднос с разбитой чашкой. — Может, его в больницу? — Нет, — отрезала Акико. — В таком состоянии транспортировка опасна. Отнесите его в мой кабинет. Осторожно. Джуничиро, помоги. Дазай стоял у стены, прижавшись к ней спиной, как будто пытался стать её частью. Он смотрел на Акутагаву, распластанного на полу, и не мог дышать. Не потому, что ему было страшно — с ним такое случалось, что он видел мёртвых. А потому, что его тело кричало: «Встань на колени. Возьми его на руки. Унеси. Спрячь. Никому не отдавай». Он сделал шаг. Потом второй. — Я помогу, — сказал он, и его голос сел на второй ноте. — Нет. — Джуничиро загородил собой Акутагаву. — Не надо. Дазай замер. — Я могу… — Я сказал, не надо, Дазай-сан, — голос Джуничиро был твёрдым, как сталь. Впервые за всё время их знакомства. — Вы ему не нужны. — Я не… — Отойдите, — Акико встала между ними. — Дазай-сан, вы бледны сами. Идите выпейте воды. Мы разберёмся. Она не просила. Она приказывала. И в её глазах было что-то, что заставило Дазая подчиниться — не страху, а странному, сосущему чувству в груди. Он был лишним. Он всегда был лишним там, где нужно было заботиться, а не разрушать. Дазай отступил. Вышел в коридор. Остановился у окна и прижался лбом к холодному стеклу. «Он упал, потому что я здесь. Потому что я вошёл в его жизнь, даже не прикасаясь. Потому что я — его проклятие». Он не знал, сколько прошло времени — минута, час, вечность. Из кабинета Акико доносились приглушённые голоса, потом тишина, потом снова голоса. Хиро перестал плакать. Кто-то (скорее всего, Наоми) увёл его на кухню пить чай. А потом дверь кабинета открылась, и вышел Джуничиро. Он выглядел уставшим и злым. Очень злым. — Дазай-сан, — он подошёл ближе. — Что вы сделали? — Ничего. — Дазай не обернулся. — Я ничего не делал. — Он упал, когда увидел вас. Он смотрел на вас, как на привидение. — Джуничиро повысил голос. — Что между вами было? — Ничего. — Не лгите мне. Дазай медленно повернулся. Его лицо было пустым, как белый лист. Глаза — мёртвыми. — Джуничиро-кун, — сказал он тихо. — Я уважаю тебя как коллегу. Но это не твоё дело. Не лезь. — Акутагава-сан — мой друг, — проговорил Джуничиро. — Он приехал ко мне в гости. И если вы ему угрожаете… — Я не угрожаю. — Дазай сделал шаг к выходу. — Я вообще не должен был здесь быть. Ухожу. — Дазай-сан, стойте! — это уже крикнула Акико, высунувшись из кабинета. — Вы не уйдете, пока я не получу ответы! Этот человек упал в обморок без видимой причины! Если это аллергия на ваш феромон или что-то ещё, я должна знать! Дазай остановился, но не обернулся. — У него нет аллергии на мой запах, — сказал он тихо. — Это не аллергия. — А что тогда? — Спросите у него, когда очнётся, — и Дазай вышел, хлопнув дверью. В агентстве повисла тишина. —————————— Акутагава очнулся на кушетке в маленьком кабинете, пахнущем антисептиками и травами. Над ним склонилась женщина с рыжими волосами и пронзительными зелёными глазами. Акико, как он понял по белому халату. — Очнулись? — спросила она, проверяя пульс на его запястье. — Медленно, не вставайте. У вас был глубокий обморок. — Где Хиро? — голос Акутагавы был хриплым, язык не слушался. — Мальчик с Наоми и Джуничиро. С ним всё в порядке. А вот с вами — не очень. — Акико села на стул рядом. — Ваше давление упало до 70 на 40, пульс — 120 в покое, и вы среагировали на кого-то в общей комнате так, будто увидели призрака. Я не буду спрашивать, что именно произошло, потому что вы имеете право на частную жизнь. Но я должна знать: это опасно для вашей жизни? Этот человек с коричневыми волосами. Он ваш что-то сделал? Акутагава закрыл глаза. — Это… сложно, — выдохнул он. — Он ушёл, если вас это успокоит. — Акико помолчала. — Но он вернётся. Он здесь работает, так что вам лучше поскорее уйти. Акутагава ничего не сказал. Он знал, что она права. —————————— Пока Акутагава приходил в себя, в агентство ворвался Чуя Накахара. Он не постучал. Он не позвонил. Он просто выбил дверь — деревянные щепки разлетелись по коридору, и Куникида, который как раз нёс отчёт боссу, едва успел отпрыгнуть. — ГДЕ ОН? — голос Чуи гремел на всё здание. — Чуя-сан?! — Ацуши выронил чашку (вторую за день). — Что вы… — Я не к тебе! — Чуя отодвинул парня с дороги, как мебель. — Акутагава! Где Акутагава?! — В кабинете Акико-сан, — испуганно сказала Наоми. — Но ему нужен покой, он только что… Чуя не слушал. Он распахнул дверь кабинета, влетел внутрь — и замер. Акутагава сидел на кушетке, бледный, с синяками под глазами, но живой. Чуя выдохнул так, будто всю дорогу не дышал. — Рюноске, — сказал он, и его голос дрогнул. — Гин сказала, ты приехал. Сказала, что ты идёшь сюда. К Дазаю. Ты идиот? Ты понимаешь, что он мог тебя… — Чуя, — Акутагава поднял на него усталые глаза. — Ты пришёл меня убить или спасти? — Спасти, конечно, — Чуя подошёл ближе, но не прикоснулся. — Ты как? Гин ничего не сказала. Что случилось? — Дазай был здесь, — тихо сказала Акико. — Ваш… бывший коллега. Акутагава-сан упал в обморок, как только его увидел. Чуя побелел. — Он тронул тебя? — спросил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Нет. Просто был в комнате. — Акутагава поморщился. — Я не ожидал. Не думал, что он будет здесь. Он же в мафии. — Он ушёл из мафии, — сказал Чуя. — Работает здесь, с этими… — он кивнул на дверь, за которой топтались детективы. — Идиотский выбор, но под стать ему. Слушай, ты не можешь оставаться в Йокогаме. Если он тебя увидит ещё раз… — Он уже видел, — перебил Акутагава. — И ушёл сам. Я не знаю, что будет дальше, но… — он вздохнул. — Я обещал Хиро. Он хотел увидеть море. — Хиро? — Чуя нахмурился. — Кто это? Твой сын? — Да. — От него? Акутагава не ответил. Но Чуя понял всё по его лицу. — Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт, Рюноске. Зачем ты приехал? Зачем? — Потому что я устал прятаться, — сказал Акутагава. — Потому что прошло десять лет. Потому что я хотел увидеть друзей. Он не добавил «потому что я хотел увидеть его». Но Чуя был не глуп. — Ладно, — Чуя провёл рукой по волосам. — Ладно. Я провожу тебя до гостиницы. Не спорь. И если Дазай приблизится к тебе — звони сразу. Я разберусь. — Ты не убьёшь его, — сказал Акутагава. — Не убью, — согласился Чуя. — Но сильно покалечу. —————————— Акутагава забрал Хиро, который всё ещё был напуган, но держался храбро. — Пап, ты упал, — сказал мальчик, прижимаясь к отцу. — Ты сильно ударился. — Я в порядке, — Акутагава погладил его по голове. — Просто переутомился с дороги. — Дядя Джун сказал, что ты испугался кого-то из детективов, — Хиро поднял на отца большие карие глаза. — Это правда? — Нет. Я никого не боюсь, — солгал Акутагава. Они попрощались с Джуничиро и Наоми. Те были растеряны, взволнованы, полны вопросов, но не задавали их. Наоми только обняла Акутагаву и прошептала на ухо: — Если захочешь поговорить — мы здесь. Обещаю, никому не скажем. Акутагава кивнул. Он знал, что не скажет никогда. Чуя проводил их до гостиницы. Молча, напряжённо, косясь на каждого прохожего, который мог оказаться Дазаем. У дверей номера он задержался. — Я буду неподалёку, — сказал он. — Если что — звони. — Спасибо, — тихо сказал Акутагава. — Но тебе не обязательно. — Обязательно, — отрезал Чуя. — Гин — мой человек. А ты — её брат. Значит, и мой. Тем более, что мы вместе работали раньше. Он ушёл. Акутагава закрыл дверь, прислонился к ней лбом и выдохнул. — Хиро, иди умойся. Потом поужинаем, — сказал он. — Пап, ты дрожишь. — Холодно. — На улице тепло. — Иди умойся, Хиро. Мальчик вздохнул и поплёлся в ванную. Акутагава остался один. Он сел на кровать, обхватил себя руками и закрыл глаза. Запах всё ещё был в носу. В лёгких. В крови. Он хотел вытравить его, выкашлять, выжечь — но не мог. Тело требовало. Тело помнило. «Я не должен был приезжать», — подумал он. — «Я должен был остаться в Осаке. Я должен был…» В дверь постучали. —————————— Акутагава не открыл сразу. Он ждал, что это Чуя, забывший что-то сказать, или Джуничиро, пришедший извиниться. Но в груди уже заныло — неправильное предчувствие. Стук повторился. Три удара. Тихих, почти робких. — Кто там? — спросил Акутагава, не подходя к двери. — Я, — сказали с той стороны. Тихий, хриплый голос, который он узнал бы из тысячи. Акутагава замер. Сердце ухнуло вниз, потом взлетело к горлу. Он не открывал. Не двигался. — Рюноске, — снова Дазай. — Я знаю, что ты там. Открой. Пожалуйста. — Уходи, — голос Акутагавы сорвался. — Уходи, или я позвоню Чуе. — Я не трону тебя. Я просто… принёс кое-что. Поставлю у двери. Не бойся. — Я не боюсь! — крикнул Акутагава, и это была ложь. Он услышал, как что-то мягко стукнуло об пол. Потом шаги. Потом тишина. Он стоял у двери пять минут. Десять. Потом медленно открыл. На пороге лежал букет. Белые хризантемы. Перевязанные простой бечёвкой. К ним прилагалась маленькая карточка — без подписи, только две строчки, выведенные знакомым, неровным почерком: «Ты не обязан меня прощать. Но я обязан попытаться» Акутагава смотрел на цветы, и внутри него боролись два желания. Растоптать их. Прижать к груди и вдохнуть. Он поднял букет. Запах хризантем — горький, свежий — перебил на миг тот, другой, от которого кружилась голова. Акутагава занёс цветы над мусорным ведром. Замер. — Пап, это красиво, — сказал Хиро, выходя из ванной. — Кто прислал? — Никто, — сказал Акутагава. — Ошибка. Он поставил букет на стол. Не выбросил. Часть 9. Инстинкты Цветы простояли до вечера. Акутагава смотрел на них каждые пять минут, ненавидя себя за это. Хиро пытался с ним поговорить, но отец отвечал односложно, думая о чём-то своём. В десять вечера он уложил сына спать, подождал, пока дыхание мальчика выровняется, и вышел в коридор гостиницы. Ему нужно было выпить воды. Просто воды. Дазай стоял у автомата с напитками. Он сменил одежду — вместо обычного пальто был тёмный свитер и джинсы. Волосы распущены, влажные, будто он только что принял душ. Он держал в руках банку кофе и смотрел на Акутагаву так, будто ждал его. — Не надо, — сказал Акутагава, отступая на шаг. — Я сказал — уходи. — Я уйду, — кивнул Дазай. — Просто… хотел убедиться, что ты в порядке. — Я не в порядке, — выплюнул Акутагава. — Я никогда не буду в порядке. Ты знаешь почему. — Знаю, — Дазай опустил глаза. — Я… Рюноске, я не могу изменить то, что сделал. Но я могу… — Что ты можешь? — Акутагава почувствовал, как внутри закипает что-то тёмное и горячее. Не гнев. Не боль. Что-то похуже. Желание. — Ты можешь оставить меня в покое? Можешь заставить меня забыть то, что я до сих пор чувствую? Можешь перестать дышать в мою сторону, чтобы я не сходил с ума? Он не заметил, как приблизился. Как схватил Дазая за свитер. Как притянул к себе — резко, грубо, на инстинктах, которые не слушались разума. Запах. Запах ударил в нос, и Акутагава задохнулся. Он уткнулся лицом в шею Дазая — туда, где пахло сильнее всего, и вдохнул. Глубоко, жадно, как наркоман, который получил дозу после долгой ломки. — Что ты делаешь? — прошептал Дазай, не смея пошевелиться. — Молчи, — прорычал Акутагава ему в кожу. — Молчи и не двигайся. Он дышал. Дышал его запахом — яблоки, железо, море, сладкая гниль, от которой кружилась голова и подкашивались ноги. Его тело дрожало, пальцы вцепились в свитер Дазая так, что ткань затрещала. Он втягивал этот запах, как воздух утопающий. Дазай стоял не дыша. Его руки висели вдоль тела, хотя каждая клетка кричала: обними его, прижми к себе, никогда не отпускай. Но он не мог. Не имел права. — Рюноске, — сказал он тихо, когда прошла минута, вторая, третья. — Тебе нужно… тебе нужно вернуться в номер. Твой сын там один. Акутагава не слушал. Он вжимался носом в яремную ямку Дазая, вдыхал, выдыхал, и его тело постепенно переставало дрожать. Боль уходила. Та самая, ноющая, постоянная боль, которая жила в нём десять лет — она уходила, рассасывалась, как туман под солнцем. — Рюноске, — Дазай осторожно поднял руку и коснулся его плеча. — Ты должен остановиться. Иначе я не смогу себя контролировать. Акутагава резко отстранился. Его глаза были мутными, зрачки расширены, губы приоткрыты. Он выглядел как человек, который только что проснулся после долгого сна. — Я ненавижу тебя, — сказал он хрипло. — Знаю, — кивнул Дазай. — Я ненавижу то, что ты со мной делаешь. Что ты сделал. Что я не могу… — Акутагава провёл рукой по лицу. — Убирайся. Пока я не сделал что-то, о чём пожалею. — Ты уже пожалел, — тихо сказал Дазай. — Десять лет назад. Он развернулся и ушёл. Медленно, не оглядываясь. Акутагава остался стоять в коридоре, прижимая ладонь к груди, где сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть. Он ненавидел Дазая. Ненавидел себя. Ненавидел эту связь, которая делала его слабым, зависимым, жалким. Но в ту ночь он спал лучше, чем за последние десять лет. —————————— Они остались в Йокогаме на неделю. Акутагава планировал уехать на следующий же день, после обморока, после цветов, после той сцены в коридоре. Но Хиро плакал. Наоми уговаривала. Джуничиро смотрел с надеждой. А Чуя… Чуя просто сказал: — Если ты сейчас сбежишь, он выиграет. А ты не из тех, кто проигрывает. И Акутагава остался. Дазай не навязывался. Он появлялся на периферии — в парке, когда они гуляли с Хиро; в кафе, когда Акутагава пил кофе; у входа в гостиницу, когда они возвращались. Он не подходил. Не заговаривал. Просто стоял, смотрел, и уходил, когда замечал, что его заметили. Но запах оставался. Акутагава привыкал к нему — медленно, болезненно, как к новой дозе лекарства. Сначала каждый вдох вызывал спазм. Потом — только учащённое сердцебиение. Потом — странное, почти приятное тепло в груди. Он ненавидел это тепло. На четвёртый день Дазай осмелился подойти. Акутагава сидел на скамейке в парке, Хиро гонял голубей неподалёку. Дазай сел на другой конец скамейки — достаточно далеко, чтобы не спровоцировать, достаточно близко, чтобы говорить без крика. — Твой сын, — сказал он. — Он похож на тебя. — Не смей на него смотреть, — отрезал Акутагава. — Я не смотрю. Просто заметил. Повисла тишина. — Ты не сказал Танизаки, — сказал Дазай. — Они не знают. О нас. — О тебе, — поправил Акутагава. — О тебе они не знают. Обо мне они знают всё, что нужно. — Ты им не доверяешь? — Я доверяю им больше, чем тебе. Дазай кивнул. Потом достал из кармана маленький бумажный пакет и положил на скамейку между ними. — Это не цветы. Это… лекарство. От головной боли. Я заметил, что ты морщишься, когда слишком ярко светит солнце. У тебя мигрень? Акутагава уставился на пакет. — Откуда ты… — Я многое замечаю, Рюноске. Всегда замечал. — Дазай встал. — Не принимай, если не хочешь. Но если заболит — оно поможет. Он ушёл. Акутагава взял пакет, заглянул внутрь. Обычные таблетки в блистере. И маленькая записка: «Прости. Я знаю, что этого мало». Он выбросил таблетки. Записку сунул в карман. Часть 11. Возвращение в Осаку Неделя кончилась. Акутагава собрал чемоданы, попрощался с Танизаки, обещал звонить. Чуя пришёл проводить, хмурый и молчаливый. — Ты справишься, — сказал он на прощание. — Если он будет доставать — дай знать. — Он не будет, — ответил Акутагава. — Он… не такой, каким я его помнил. — Люди меняются, — хмыкнул Чуя. — Или нет. Не доверяй ему, Рюноске. — Я и не доверяю. Они сели в поезд. Хиро прилип к окну, махал Наоми, которая бежала за вагоном. Акутагава закрыл глаза и почувствовал, как запах Йокогамы — Дазая — постепенно слабеет, уходит, оставляя тупую, ноющую пустоту. «Привыкнешь, — сказал он себе. — Ты привыкал десять лет. Привыкнешь и сейчас». Но он не привык. —————————— Через три дня после возвращения в Осаку в дверь позвонили. Акутагава открыл — на пороге стоял курьер с большим букетом. Алые розы. Страстные, опасные, пахнущие так, что у Акутагавы закружилась голова. Курьер протянул карточку. «Я не умею говорить красиво. Но эти цветы говорят за меня. — Дазай» Акутагава выбросил розы в мусорный контейнер во дворе. Через неделю пришли белые лилии. «Ты не обязан мне верить». Он выбросил и их. Ещё через неделю — фиолетовые ирисы. «Я буду ждать столько, сколько понадобится». Он чуть не выбросил, но Хиро выхватил букет и поставил в вазу. — Пап, они красивые, — сказал мальчик. — Это от того дяди из детективов? С длинными волосами? — Откуда ты знаешь про него? — насторожился Акутагава. — Он подошёл ко мне в парке, когда ты разговаривал с тётей Наоми. Сказал, что он друг дяди Джуна. Мы поговорили. Акутагава побелел. — О чём вы говорили? — О море. О кораблях. Он спросил, люблю ли я читать, и подарил мне книгу. — Хиро достал из рюкзака «Маленького принца». — Сказал, что это его любимая. Акутагава взял книгу, пролистал. На первой странице было написано: «Для Хиро. Твой отец — самый храбрый человек, которого я знаю. Береги его». Он не выбросил книгу. Не смог. Цветы продолжали приходить. Каждую неделю. Разные, с разными посланиями на языке цветов, который Акутагава стыдливо гуглил по ночам. Красные тюльпаны — «я люблю тебя». Жёлтые — «ты моё солнце». Сирень — «первая любовь». Подснежники — «надежда». Акутагава больше не выкидывал. Он ставил их в вазу, смотрел, как они вянут, и ждал следующих. —————————— Через два месяца цветы перестали приходить. Акутагава ждал. Неделю. Две. На третью он уже начал злиться — на себя, на Дазая, на эту дурацкую зависимость, которая заставляла его смотреть на дверь каждый раз, когда раздавался звонок. А потом Дазай приехал сам. Акутагава вернулся с работы, усталый, злой, пахнущий типографской краской. Хиро был в школе. Тишина в квартире оглушала. Он подошёл к двери и замер. Дазай сидел на корточках у его порога, прислонившись спиной к стене. Спал. Под головой — свёрнутое пальто. Рядом — маленький букет полевых ромашек, придавленный камнем, чтобы не унесло ветром. Акутагава смотрел на него. На тёмные круги под глазами. На осунувшееся лицо. На беззащитную, почти детскую позу. — Ты идиот, — сказал он вслух. Дазай не проснулся. Акутагава вздохнул, зашёл в квартиру, взял плед, вышел обратно и укрыл его. Потом взял ромашки, занёс внутрь и поставил в вазу. Когда Дазай проснулся через час, Акутагава стоял в дверях, скрестив руки на груди. — Как ты узнал адрес? — Чуя, — хрипло сказал Дазай, растирая затекшую шею. — Он не хотел давать, но я уговорил. — Чуя ненавидит тебя. — Поэтому я и попросил его. Он не смог отказать, когда я сказал, что мне нужно извиниться лично. — Дазай поднялся, держась за стену. — Я не буду мешать. Я снял комнату в гостинице через дорогу. Просто… хотел быть ближе. — Зачем? Дазай посмотрел на него. В его глазах было что-то, чего Акутагава не видел никогда. Не насмешка. Не лень. Не пустота. Боль. Настоящая, живая боль. — Потому что я не могу дышать без твоего запаха, — сказал Дазай. — Потому что я думал, что смогу забыть, но не смог. Потому что ты — единственное, что имеет значение. И я готов ждать. Месяц. Год. Десять лет. Сколько скажешь. Акутагава молчал долго. Потом отступил в сторону, открывая проход. — Заходи. Хиро придёт из школы через два часа. Ты уйдёшь до его прихода. — Хорошо, — кивнул Дазай. Он вошёл. Остановился в прихожей, не решаясь идти дальше. Акутагава закрыл дверь, прислонился к ней спиной. — Я не простил тебя, — сказал он. — Я знаю. — Я никогда не прощу. — Знаю. — Но я устал. Устал быть один. Устал вдыхать твой запах из цветов, которые ты присылаешь, потому что настоящего мне не хватает. Дазай шагнул к нему. Медленно, как к дикому зверю. — Можно? — спросил он, поднимая руку. Акутагава не ответил. Он сам притянул Дазая за воротник и уткнулся лицом в его шею. Он дышал. Долго, глубоко, жадно. И Дазай стоял, не двигаясь, не смея обнять в ответ, но его руки дрожали от желания. — Останься на ужин, — прошептал Акутагава в его кожу. — Хиро хочет с тобой познакомиться. Он говорил о тебе. — Он знает, кто я? — Нет. И не узнает. Пока. — Пока, — повторил Дазай, и в этом слове было столько надежды, сколько не бывает у самоубийц. Но Дазай перестал быть самоубийцей в тот момент, когда в его жизни снова появился Рюноске. —————————— Так началась их странная, неправильная, но единственно возможная жизнь. Дазай остался в Осаке. Снял маленькую квартирку недалеко от гостиницы, потом переехал в дом напротив. Иногда уезжал ненадолго обратно в Йокогаму. Он не навязывался — приходил, когда Акутагава звал, уходил, когда тот просил. Он готовил ужины (неумело, но с душой), помогал Хиро с домашними заданиями, читал ему на ночь. Он никогда не оставался на ночь. Акутагава не позволял. Прошёл год. Потом второй. Третий. Хиро рос, и Дазай становился частью его жизни — «дядя Осаму», который приносит подарки, рассказывает смешные истории и никогда не повышает голос. Акутагава смотрел на них со стороны и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Медленно. Болезненно. Неумолимо. Он больше не выкидывал цветы. Он хранил каждую записку в старой обувной коробке под кроватью. Он больше не ненавидел Дазая. Не мог. Слишком много времени прошло. Слишком много всего случилось. Но он не мог и простить. Не до конца. И Дазай принимал это. Ждал. Терпел. Каждый день доказывал, что он изменился. Что он не тот монстр, который ворвался в квартиру десять лет назад. — Ты не обязан меня любить, — сказал он однажды, когда они сидели на балконе, пили чай и смотрели на закат. — Но позволь мне быть рядом. Хотя бы ради Хиро. — Ради Хиро, — повторил Акутагава. Он не сказал «ради меня». Не мог. Но Дазай и так знал. —————————— Хиро исполнилось четырнадцать. Он уже был высоким, худым, с вечно растрёпанными волосами и карими глазами, которые иногда — в определённом свете — становились пугающе похожими на глаза Дазая. Акутагава замечал это каждый день и каждый день отводил взгляд. — Пап, — сказал Хиро за ужином. — Дядя Осаму — мой отец? Тишина. Тарелка выпала из рук Акутагавы и разбилась вдребезги. — Что? — переспросил он, хотя прекрасно расслышал. — Ты не отвечал на мои вопросы в школе, когда просили написать про отца. Ты никогда не говорил о нём. Но дядя Осаму… он всегда рядом. Он смотрит на меня так, будто я… — Хиро замолчал. — И на тебя он смотрит так же. Акутагава сидел, глядя в стену. Его руки дрожали. — Почему ты решил спросить сейчас? — Потому что я не маленький. Потому что имею право знать. Акутагава закрыл глаза. Вспомнил ту ночь. Боль. Кровь. Ужас. И потом — долгие годы одиночества, цветы, приезды, тихие ужины на балконе. — Да, — сказал он. — Он твой отец. Хиро кивнул. Не заплакал. Не закричал. Просто кивнул. — Я знал, — сказал он. — Спасибо, что сказал правду. Он встал, убрал со стола, помыл посуду. Акутагава сидел неподвижно. Позже, когда Хиро лёг спать, в дверь позвонили. Акутагава открыл — Дазай стоял на пороге с букетом (всегда с букетом, каждый раз, каждый визит). — Хиро звонил мне, — тихо сказал Дазай. — Он сказал, что ты всё рассказал. — Он спросил. Я не мог солгать. Дазай вошёл, поставил цветы на стол. Подошёл к Акутагаве, остановился в шаге. — Я хотел сказать ему сам. Когда он станет старше. — Он и так старше. Ему четырнадцать. — Я боялся, — сказал Дазай. — Боялся, что он возненавидит меня. Как ты. — Я не ненавижу тебя, — тихо сказал Акутагава. — Я давно тебя не ненавижу. Дазай поднял руку, коснулся его щеки. Акутагава не отстранился. — Что ты чувствуешь? — спросил Дазай. — Не знаю. — Акутагава накрыл его ладонь своей. — Но я больше не хочу убегать. В ту ночь Дазай остался. Не в гостинице. Дома. На диване. Акутагава принёс ему плед и подушку, а сам лёг в спальне, но не спал. Слушал, как Дазай дышит в другой комнате, и чувствовал — впервые за четырнадцать лет — что он не один. —————————— Они не торопились. Слишком много ран, слишком много боли, чтобы можно было просто взять и начать сначала. Дазай ухаживал. Не так, как в молодости — напористо, грубо, с полным игнорированием чужих границ. Он научился ждать. Он научился читать настроение Акутагавы по крошечным изменениям в лице. Он научился уходить, когда видел, что Акутагаве нужно побыть одному. Он больше не пил. Это было самое трудное. Акутагава не просил, но Дазай сам решил — ни капли, ни глотка, ни одного вечера, который он мог бы не помнить. Он должен был помнить всё. Каждый взгляд, каждое слово, каждое прикосновение. Хиро принял правду спокойнее, чем они оба ожидали. Он не злился на Дазая, хотя Акутагава ждал этой злости. Он просто сказал: — Ты не растил меня. Ты не был рядом, когда я болел. Ты не учил меня кататься на велосипеде. Но ты здесь сейчас. И папа… папа улыбается, когда ты приходишь. Он никогда никому не улыбался. Дазай не нашёл слов. Через два года, в день, когда Хиро исполнилось шестнадцать, Акутагава проснулся и увидел на тумбочке маленькую бархатную коробочку. Он открыл её. Внутри лежало простое серебряное кольцо. Без камней, без узоров. И записка: «Ты не обязан говорить «да». Но я обязан спросить. Выходи за меня, Рюноске. Не ради прошлого. Ради будущего». Акутагава надел кольцо. Вышел на кухню, где Дазай готовил завтрак (омлет, который наконец-то перестал подгорать). — Да, — сказал он. Дазай обернулся. — Что? — Да, я выйду за тебя. — Акутагава поднял руку с кольцом. — Но если ты когда-нибудь посмеешь причинить мне боль… — Я скорее убью себя, — перебил Дазай. И это не было пустой угрозой. Его глаза были красными. Они поженились через месяц. Маленькая церемония, только свои: Хиро, Гин, Чуя, Танизаки. Акико, которая согласилась быть свидетельницей. Даже Фукудзава пришёл — молчаливый, серьёзный, одобрительный. Акутагава не надел белое. Он надел чёрный костюм, который сшил на заказ. Дазай — серый, с бабочкой, которую он пытался завязать десять минут, пока Хиро не сжалился и не помог. Они обменялись кольцами. Простыми, серебряными, без лишних слов. — Я люблю тебя, — сказал Дазай, глядя ему в глаза. Акутагава молчал долго. Потом ответил: — Я знаю. Этого было достаточно. —————————— Ночью, в съемной квартире (своей квартиры у них пока не было — они искали дом на двоих), Дазай лежал на кровати, а Акутагава сидел у него на груди, положив голову на плечо, и слушал, как бьётся сердце. — Ты пахнешь, — сказал Акутагава. — Ты тоже. — Это не комплимент. — А я и не жду комплиментов. Акутагава приподнялся, посмотрел на него сверху вниз. — Ты изменился. — Надеюсь, в лучшую сторону. — В другую, — поправил Акутагава. — Не знаю, в лучшую ли. Но я больше не боюсь тебя. Дазай притянул его к себе, поцеловал в лоб. — Спи, Рюноске. Завтра будет долгий день. — Почему долгий? — Потому что мы начинаем новую жизнь. А это всегда долго и трудно. Акутагава закрыл глаза. Запах Дазая — яблоки, море, железо — больше не вызывал боли. Только тепло. Только покой. Он не думал о прошлом. Он не думал о будущем. Он просто дышал. И этого было достаточно.