Последний из Этерна. Книга II: Тайная комната

После события с Колином все стало звучать громче. Не люди. Не коридоры. Не хлопанье дверей и даже не голос Локхарта, который, как выяснилось, мог разноситься по школе так, будто его нарочно усиливали чарами на случай, если где-нибудь найдется ученик, еще не успевший оценить всю глубину его гениальности. Громче стало внутри. Александр понял это уже на следующее утро, когда проснулся до колокола и несколько секунд просто лежал, глядя в темноту за пологом. В спальне было тихо. Том сопел на соседней кровати, кто-то у дальней стены один раз перевернулся и снова затих. Нокс сидел на столбике кровати, поджав лапы, и в бледном свете раннего утра казался вырезанным из темного стекла. Все было спокойно. И именно поэтому внутри становилось хуже. Вчерашнее прикосновение к запястью Колина не ушло вместе с ночью. Оно будто осталось в ладони - не болью, не жжением, а памятью о пределе. Александр все еще чувствовал эту ледяную, глухую глубину, под которой жила тонкая нить чужой жизни, и до сих пор не мог смириться с тем, что не дотянулся. Он уже пытался объяснить себе, что дело не в слабости. Что мадам Помфри была права. Что никто не ждет от двенадцатилетнего мальчишки умения вытаскивать людей из такой странной неподвижности. Что "не смог" и "не должен был уметь" вообще-то не одно и то же. Но внутри это не работало. Потому что магия сказала ему простую, жестокую вещь: я вижу живое, но не могу его вернуть. И это знание сидело под кожей, как заноза. Нокс тихо переступил лапами. - Я знаю, - шепнул Александр, сам не понимая, кому именно отвечает. Феникс наклонил голову. Не слетел. Не ткнулся клювом. Просто смотрел. И от этого взгляда было почти обидно. Потому что он не жалел. Он просто видел. День начался так же, как и несколько предыдущих - со школы, которая уже не пыталась быть прежней. В Большом зале снова шептались о Гарри. Уже не так растерянно, как после дуэльного клуба. Теперь дети успели привыкнуть к своей версии событий и оттого говорили о ней увереннее, а уверенность в чужой глупости всегда раздражала Александра сильнее, чем сама глупость. Эрни Макмиллан что-то вполголоса объяснял Джастину с тем очень серьезным видом, который люди принимают, когда хотят казаться разумными и потому особенно опасны. Джастин слушал, нахмурившись, и время от времени оглядывался на гриффиндорский стол. Гарри сидел между Роном и Гермионой и делал вид, что завтракает. Рон, судя по лицу, считал себя чудом воспитания уже просто потому, что никого не убил с самого утра. Гермиона выглядела так, будто школа в любой момент может потребовать от нее объяснить собственный моральный распад по пунктам. Александр, подходя к столу Пуффендуя, почти физически ощутил, насколько ему не хочется сегодня слышать ничьи выводы. Ни о Тайной комнате. Ни о Гарри. Ни о том, кто мог что сделать и почему. Том, заметив его лицо, молча подвинул к нему корзинку с хлебом. Это было настолько по-человечески и без лишних слов, что Александр кивнул ему благодарно. - Ты спал? - спросил Том тихо. Вопрос был осторожный. Правильный. И от этого почти невыносимый. - Более или менее. Том посмотрел на него секунду дольше обычного. - То есть нет. - То есть я не хочу обсуждать это за завтраком. - Ладно, - сказал Том сразу, без обиды. - Извини. И вот это "ладно" должно было помочь. Но не помогло. Потому что Александр тут же почувствовал стыд. Не за слова даже. За тон. За то, как быстро внутри поднимается раздражение на обычный вопрос. Нокс, сидевший на спинке стула, наклонился к его руке. Александр автоматически хотел дать ему кусочек тоста, но птица не взяла. Вместо этого легонько ткнулась клювом в пальцы, будто напоминая о чем-то. - Я в порядке, - тихо сказал Александр. Том рядом фыркнул в чашку. Совсем чуть-чуть. - Ты сейчас себе это говорил или птице? Александр резко повернул голову. Не так, чтобы кто-то посторонний заметил. Но Том заметил. И тут же отвел взгляд, словно сам пожалел о неудачной шутке. - Прости, - сказал он. - Я не... - Ничего, - отрезал Александр. Вот только прозвучало это так, что слово "ничего" стало почти синонимом "оставь меня". Том замолчал. И больше уже не пытался заговорить. На чарах стало только хуже. Флитвик вел урок о связывающих формулах - не сложных, но требующих точности и внутреннего равновесия. Именно того, чего Александру сейчас не хватало сильнее всего. В другой день он, может быть, даже любил бы такие занятия. В них всегда было что-то близкое его магии - не толчок, не удар, а удержание. Правильная форма. Нужное усилие в нужном месте. Сегодня же все пошло не так с самого первого движения. Палочка в руке лежала нормально. Слова он знал. Жест тоже. Но когда очередь дошла до него и надо было наложить на стеклянный шарик укрепляющее заклинание так, чтобы тот выдержал слабый удар и не треснул, магия пошла слишком резко. Не мимо. Не вхолостую. Хуже - слишком плотно. Как будто вместо тонкого удержания он попытался сразу сжать шарик несколькими слоями защиты. Раздался сухой, неприятный хлопок. Шарик не разбился. Но по его поверхности пошла сеть тонких белых линий, похожих не на трещины, а на след от слишком сильного давления изнутри. Флитвик остановился прямо рядом. - Любопытно, - сказал он, и по тону Александр сразу понял: ничего ему не любопытно, он встревожен. - Мистер Смит, повторите, пожалуйста. Только мягче. В классе уже стало тише. Гермиона, сидевшая через стол, подняла голову. Гарри, конечно, тоже. Даже Рон отвлекся от собственной борьбы с шаром. Александр поднял палочку второй раз. Сердце стукнуло слишком сильно. Он ненавидел, когда на него смотрят в такие моменты. Не потому, что боялся не справиться. Потому, что слишком хорошо знал: если сейчас опять выйдет не так, это будет уже не случайность. Он произнес заклинание. На этот раз магия легла ровнее. Но не чисто. Шарик выдержал. Только по стеклу все равно пробежало едва заметное мерцание, слишком плотное, почти лишнее. Флитвик ничего не сказал при всем классе. Лишь коротко кивнул и двинулся дальше. Но уже в конце урока остановил Александра у кафедры. - Вы утомлены, - сказал он без предисловий. - Нет, профессор, просто... - Мистер Смит, - очень мягко перебил Флитвик. - В моем возрасте человека начинает утомлять не столько чужая усталость, сколько чужие попытки убедить его, будто ее нет. Александр опустил взгляд. - Извините. - Не надо извиняться. Надо быть осторожнее. Заклинания удержания не любят, когда их делают из упрямства. Вот это ударило прямо. Не потому, что Флитвик понял все. Потому, что понял достаточно. Александр не нашелся, что ответить. - Пейте больше воды, - добавил профессор уже совсем буднично. - И сегодня никаких попыток исправить мир в одиночку после отбоя. По крайней мере постарайтесь. Рон, дожидавшийся за дверью вместе с Гарри и Гермионой, едва Александр вышел, сразу спросил: - Что он сказал? - Что я, возможно, не самое удачное сочетание человека и собственного упрямства. - Это вообще не новость, - заметила Гермиона. Гарри посмотрел на него внимательнее. - Ты бледный. - Спасибо, - машинально ответил Александр. - Это тоже не комплимент, - сказал Рон. Он им не грубил. Правда не собирался. Но именно в эту секунду захотелось ответить что-нибудь резкое просто потому, что все вокруг будто нарочно замечают одно и то же. Вместо этого он промолчал. До обеда кое-как дотянул. Потом пошла история магии, от которой обычно можно было хотя бы спрятаться в собственных мыслях. Сегодня не вышло и это. Биннс тянул что-то про пересмотр договоров с гоблинами, а слова цеплялись за внутреннее раздражение и становились еще более невыносимыми, чем обычно. К середине дня Александру казалось, что сама школа стала слишком тесной. Слишком много людей. Слишком много вопросов. Слишком много осторожных взглядов в сторону Гарри и слишком много собственных попыток делать вид, что он держится нормально. После уроков они все равно пошли в библиотеку. Не потому, что хотели. Потому, что теперь почти любое свободное время само тянулось туда, где можно было что-то искать, проверять, собирать в слова. Если остановиться, страх сразу догонял. Мадам Пинс встретила их с обычной подозрительной строгостью. Гермиона тут же схватила два тома из справочного раздела. Рон обреченно уронил себя на стул. Гарри сел рядом с Александром и некоторое время просто листал книгу, не видя, кажется, ни строчки. В другой день Александр первым бы предложил, с чего начать. Сегодня его раздражало уже одно то, как Гермиона слишком быстро водит пальцем по оглавлению, как Рон шумно вздыхает на каждом втором абзаце, как Гарри молчит и от этого все вокруг будто делается еще напряженнее. Мысль была несправедливой. Он это понимал. Но от понимания она не исчезала. - Если соединить упоминание Реддла с тем, что мы нашли по вырезанным линиям, - сказала Гермиона через некоторое время, - получается, что кто-то либо чистил память уже тогда, либо потом очень старательно приводил ее в безопасный вид. - "Безопасный вид" - это когда все выглядит скучно и ничего не понятно, да? - мрачно уточнил Рон. - В данном случае - да. - Великолепно. Значит, мы имеем дело не просто с чудовищем, а с людьми, которые любят бумажную работу. Гарри, не поднимая головы, тихо сказал: - Может, это вообще разные вещи. - Какие? - спросила Гермиона. - Тайная комната и вырезанные записи. - Нет, - отозвался Александр слишком резко. - Не может. Трое сразу посмотрели на него. Он сам понял, что сказал это так, будто от ответа зависит не теория, а что-то гораздо ближе. - Почему? - спросил Гарри. - Потому что все это слишком... - Александр сжал пальцы на обложке книги. - Слишком одно и то же. Эти провалы, эти остановки, эта школа, где все важное то вырезано, то застывает, то прячется... Собственный голос начал раздражать его прямо в процессе. Слишком быстрый. Слишком горячий. Совсем не его. Гермиона осторожно сказала: - Мы не спорим, Алекс. Просто... - Нет, споришь, - перебил он. Рон выпрямился. - Эй. Гарри все еще смотрел на него очень внимательно. Вот это и стало последней каплей. Не сам вопрос. Не библиотека. Не архив и даже не Колин. Этот взгляд. Внимательный, осторожный, слишком понимающий. Как будто Гарри уже собирался сказать что-нибудь вроде "тебе нужно отдохнуть" или "это не только на тебе". Александр не хотел слышать это. Потому что если услышит, придется признать: да, он уже не справляется так тихо, как думал. - Я не знаю, ясно? - сказал он шепотом, но шепот вышел таким резким, что мадам Пинс на другом конце зала подняла голову. - Не знаю, где эта комната. Не знаю, кто это делает. Не знаю, как вытащить Колина. Не знаю, что с этим делать. Я не знаю! Последние слова прозвучали уже не тихо. В библиотеке повисла страшная, неправильная тишина. Из тех, которые гораздо громче крика. Гермиона побледнела. Рон замер с полуоткрытым ртом. Гарри не шелохнулся вообще. Александр сам услышал, как тяжело дышит. На секунду ему показалось, что мадам Пинс сейчас подойдет и выкинет их всех вон - и, наверное, это было бы даже заслуженно. Но она только метнула в их сторону убийственный взгляд, и этого оказалось достаточно, чтобы остальные студенты сделали вид, будто смотрят строго в свои книги и ничего в мире не случилось. Александр резко поднялся. Стул скрипнул по полу слишком громко. - Алекс, - тихо сказал Гарри. Но он уже мотнул головой. Не отказываясь. Просто если сейчас кто-нибудь скажет еще хоть слово, будет хуже. - Мне надо выйти. И, не дожидаясь ответа, вышел. Коридоры за библиотекой были почти пусты. Пахло воском, старой пылью и мокрым камнем, который за день не успел просохнуть даже у внутренних стен. Свет ложился длинными прямоугольниками на пол. Где-то наверху хлопнула дверь, потом послышались быстрые шаги, потом все снова стихло. Александр шел сам не зная куда. Только подальше от библиотеки. От Гарри. От Гермионы, которая наверняка уже чувствует себя виноватой, хотя не виновата. От Рона, который сейчас, наверное, смотрит на дверь так, будто готов броситься следом и одновременно боится сказать что-то еще хуже. И больше всего - от самого себя. Он свернул к малоиспользуемому классу рядом с северным крылом и толкнул дверь. Там было пусто. Несколько парт, старый шкаф, доска, на которой оставили недоеденную временем схему какого-то заклинания, и узкое окно, в которое еле пробивался серый свет. Нокс прилетел почти сразу. Сел на край подоконника. Молчал. - Не смотри так, - сказал Александр и тут же понял, как это звучит. Феникс наклонил голову. - Я знаю, - выдохнул он. - Я знаю. Вот только это "знаю" уже ничего не решало. Он опустился на край ближайшей парты и сжал руками виски. Голова гудела. В груди было пусто и стыдно. И, наверное, именно эта смесь оказалась самой невыносимой. Сорваться на Рона было бы одно. На Гермиону - хуже. Но вот так рвануть при Гарри, который и так последние дни держался на одном упрямстве, - это было совсем дрянно. - Отлично, - сказал Александр в пустой класс. - Просто отлично. Нокс тихо щелкнул клювом. - Нет, не говори, что хуже уже было. Это тоже не поможет. Он не ждал ответа. И все равно, когда в следующую секунду что-то дернулось под стеной - то самое, мерзкое, длинное, скользкое ощущение, будто внутри замка снова прошло что-то слишком живое для камня и слишком холодное для жизни, - Александр едва не вскочил. На этот раз шепот не был голосом. Пока. Только движение. Но оно прошло так близко, что по затылку сразу пошел холод. Александр выпрямился. Вот и еще одна прекрасная вещь к этому дню. Замок решил не оставлять его в покое даже здесь. Он резко вскинул палочку. Почти не думая. Магия рванулась слишком плотно. Не наружу. Вокруг. По краям комнаты вспыхнуло прозрачное, едва видимое напряжение, как будто сам воздух на секунду стал жестче. Окно дрогнуло в раме. Пыль на шкафу сыпанула вниз. На полу тонко, сухо треснула старая чернильница, забытая на учительском столе. Дерево ближайшей парты жалобно скрипнуло, будто его стиснули невидимой рукой. Александр сам замер. Сердце колотилось так сильно, что было почти больно. Он не собирался этого делать. Не щит. Не купол. Просто... выплеск. Неправильный, плотный, слишком быстрый. Вот она - трещина. Не в замке. В нем самом. От этой мысли стало еще хуже, чем от крика в библиотеке. Дверь резко открылась. Седрик. Александр даже не успел удивиться. Наверное, потому что какая-то часть его уже ожидала именно этого. Не Гарри. Не Гермиону. Не Рона. Седрик. Тот остановился на пороге, окинул комнату взглядом - пыль, треснувшая чернильница, еще не до конца осевшее мерцание воздуха, Нокс на подоконнике, Александра с палочкой в руке - и лицо у него сразу стало очень тихим. Не пустым. Не злым. Тихим. - Том сказал, что ты вышел из библиотеки так, будто тебя нельзя оставлять одного, - сказал он. И только потом: - Что случилось? Вот и все. Не "что ты натворил". Не "почему ты тут". Не "тебя весь Хогвартс ищет". Что случилось. И от этого вопроса у Александра вдруг так резко защипало глаза, что пришлось отвернуться к окну. - Ничего. Седрик закрыл дверь за собой. - Врешь. Обычно в таких словах бывает раздражение. Или насмешка. У Седрика не было ни того, ни другого. Он просто подошел ближе. Остановился на расстоянии вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы не оставлять ощущения одиночества. И достаточно далеко, чтобы не лезть без разрешения. - Ты кричал? - спросил он. Александр сглотнул. - В библиотеке. - На кого? Этот вопрос почему-то оказался смешным в самом плохом смысле. Не по содержанию. По тому, насколько нормальным его сделал Седрик. Будто срывы - не конец света, а вещь, о которой тоже можно спрашивать спокойно. - На всех сразу, наверное. - На Гарри? Вот тут Александр все-таки посмотрел на него. - Немного. Седрик очень тихо выдохнул. - Понятно. И от этого "понятно" стало стыднее всего. Потому что оно не судило. Только принимало как факт: да, ты сорвался. Да, я вижу. Да, теперь будем разбираться, что с этим делать. Нокс слетел с подоконника и сел Александру на плечо. Неуверенно. Будто тоже не до конца понимал, можно ли сейчас касаться. Седрик увидел птицу, но ничего не сказал. Только через секунду спросил: - Ты устал или тебе страшно? Вопрос был такой прямой, что Александр даже растерялся. - Что? - Одно из двух обычно отвечает первым, - сказал Седрик. - Или оба сразу. Он хотел ответить "устал". Потом "страшно". Потом "ничего". Потом вообще ничего не говорить. Вместо этого сказал правду: - Я не могу больше делать вид, что знаю, что с этим делать. Не могу смотреть на Гарри и притворяться, будто рядом с ним я точно спокойный. И не могу... - голос опять сорвался, но уже не в крик, а в что-то совсем детское и злое на весь мир. - И не могу чувствовать, что Колин жив, а я до него не дотянулся. После этого в комнате стало так тихо, что слышно было только, как по стеклу идет вода. Седрик смотрел на него очень внимательно. Не жалостливо. Слишком серьезно для жалости. - Вот, - сказал он наконец. - Теперь хоть честно. Александр почти рассмеялся бы, если бы не было так плохо. - Это ужасный способ делать честно. - Да, - согласился Седрик. - Но лучше ужасная честность, чем вот это все. Он обвел рукой комнату - треснувшую чернильницу, дрожащий воздух, пыль на полу. - Я не хотел, - сказал Александр тихо. - Знаю. - Правда не хотел, - упрямо добавил он, сам не понимая, зачем повторяет. - Я же сказал - знаю. И вот это сработало. Не идеально. Не как чудо. Просто немного отпустило грудь. Седрик подошел еще на полшага ближе. - Пойдем отсюда, - сказал он. - Пока ты не решил, что разнести полкласса заклинаниями - хорошая форма внутренней работы. - Это был не класс. - Неважно. Принцип уже дурной. Александр закрыл глаза на секунду. Открыл. Кивнул. Они вышли из пустой комнаты вместе. Нокс слетел с плеча и устроился у Седрика на предплечье так естественно, будто тоже принял решение: да, сегодня этого человека можно считать частью порядка. Когда они дошли до гостиной Пуффендуя, там уже было тихо. Том, увидев Александра с Седриком, дернулся было подняться, но Седрик коротко качнул головой, и тот остался на месте. Никто ничего не спросил. Это было почти лучшей вещью за день. Седрик посадил Александра в кресло у огня, налил ему чаю и сел рядом так, чтобы не смотреть прямо в лицо каждую секунду. Просто рядом. - Завтра извинишься, - сказал он через некоторое время. - Знаю. - И поспишь нормально. - Постараюсь. - Нет. Не "постараюсь". Сделаешь. Александр впервые за весь день действительно слабо улыбнулся. - Ты не очень мягкий, когда переживаешь. - Это потому, что мягкость ты отлично игнорируешь. - Неправда. Седрик посмотрел на него искоса. - Еще как правда. И, что хуже всего, они оба знали: да. Позже, уже ночью, Александр лежал в постели и смотрел в темноту. Сегодня он не пытался убедить себя, что справляется. Не пытался придумать красивое объяснение собственному срыву. Не обещал наутро стать снова тихим, собранным и удобным для всех. Он просто очень ясно понимал: трещина уже пошла. Не та, от которой человек ломается целиком. Но та, после которой нельзя дальше делать вид, будто все держится само. И, пожалуй, впервые за долгое время это понимание не показалось ему поражением. Только предупреждением.