Последний из Этерна. Книга II: Тайная комната

После дуэльного клуба, ближе к зимним каникулам, школа перестала делать вид, что все это просто дурная зима. Теперь страх уже не искал себе форму. Он ее нашел. Слово "змееуст" ходило по Хогвартсу отдельно от Гарри - липкое, удобное, слишком легко запоминающееся. Оно жило в паузах между разговорами, в быстрых взглядах через плечо, в том, как некоторые дети вдруг находили очень важные дела на другом конце коридора, если Гарри шел навстречу. Александр ненавидел это слово. Не из-за змей. Из-за того, как быстро оно стало поводом не думать. Если раньше люди боялись Гарри смутно, как боятся темной воды, где может скрываться что угодно, то теперь у страха появилась табличка с названием. А людям всегда легче с табличками. Не всем. Колин Криви, например, к общему школьному разуму отношения не имел почти никакого. Он оставался Колином Криви при любых обстоятельствах - слишком маленьким, слишком живым, слишком шумно восхищенным всем подряд, особенно Гарри. И если в первые дни после дуэльного клуба это еще раздражало Гарри почти как обычно, то вскоре даже в его усталом лице начала мелькать странная, неловкая благодарность. Колин не пытался никого переубеждать и не спорил с Эрни Макмилланом. Он просто продолжал смотреть на Гарри так, как смотрел всегда, - с обожанием первокурсника, который еще не понял до конца, что в школе стало страшно по-взрослому. Наверное, именно поэтому его присутствие значило больше, чем он сам думал. В тот день, когда все снова пошло не так, утро началось почти спокойно. Снега не было, но воздух все равно пах свежестью. Такой позднезимней свежестью, которая не падает с неба, а поднимается от камня, травы, старых стен и пустых дворов. В Хогвартсе от этого свет делался тусклее, а звуки - ближе. Шаги по лестницам отзывались дольше. Голоса в коридорах будто тянулись за людьми еще пару секунд, прежде чем раствориться за поворотом. На завтрак Александр пришел рано и почти сразу увидел Нокса у себя на плече в отражении высокой стеклянной вставки у входа. Снежный феникс сегодня был особенно собранным. Не тревожным - внимательным. Его почти черные перья лежали гладко, синий внутренний свет проступал только на изгибах крыла и у шеи. Он сидел спокойно, но Александр слишком хорошо уже знал это состояние. Нокс так выглядел не тогда, когда боялся. Тогда, когда прислушивался. За пуффендуйским столом Том уже успел разложить рядом с тарелкой пергамент и уверял Ханну, что если Спраут задаст им еще одно эссе про состав почвы, он просто уйдет жить в теплицу и станет человеком-навозом. Ханна сказала, что это ужасно глупо. Том ответил, что зато последовательно. Александр сел рядом, и как раз в эту минуту по залу пронесся слишком знакомый уже голос: - Гарри! Гарри, только не двигайся! Колин. Конечно. Гарри, стоявший у гриффиндорского стола с куском тоста в руке, замер с тем выражением лица, которое появлялось у него только в двух случаях - когда он видел очередную очень дурную идею заранее и когда понимал, что сбежать уже поздно. Колин прыгнул к нему с фотоаппаратом так быстро, будто боялся, что драгоценный момент сейчас исчезнет навсегда. - Только одну! Всего одну! С Ноксом тоже можно? Он потрясающий! Честное слово, я такого никогда не видел! Рон, конечно, застонал первым: - О нет. Только не в восемь утра. Гермиона дернула плечом, но, кажется, тоже не смогла удержать улыбку. Даже Гарри, уставший и настороженный, не сразу нашел, чем возразить. - Колин, - начал он. - Я вообще-то... - Это займет секунду! Нокс, услышав свое имя, повернул голову к первокурснику и посмотрел на него с таким выражением, будто не был уверен, что достоинства снежного феникса совместимы с утренней фотографией до чая. Колин, разумеется, истолковал этот взгляд как почти согласие. - Он меня понял! - восторженно прошептал он. - Нокс понимает слишком многое, - тихо сказал Александр, уже подходя к ним. Колин тут же обернулся и расплылся в улыбке. - Можно вас обоих! Только встаньте чуть ближе! Нет, не так. То есть так тоже хорошо. Ой, подождите... Гарри покосился на Александра и еле заметно дернул уголком рта. Это не было весельем. Скорее короткой благодарностью за то, что теперь нелепость можно делить на двоих. Фотография вышла, наверное, ужасной. Колин слишком спешил, руки у него тряслись от восторга, а Нокс в последний момент отвернул голову так, будто не считал нужным полностью участвовать в человеческих глупостях. Но сам Колин выглядел счастливым до смешного. - Я потом покажу! - пообещал он и умчался, едва не налетев на Перси. Рон проводил его взглядом. - Когда-нибудь он нас всех добьет энтузиазмом. Александр вернулся к столу, и только тогда до него дошло, что Гарри, глядя вслед Колину, больше не выглядит так, будто весь зал сейчас чужой. Наверное, именно из-за этого остаток утра был обманчиво ровным. Уроки шли один за другим. Чары, история магии, короткая перемена, на которой Гермиона пыталась втиснуть в головы всем троим какую-то новую мысль про архивные вырезки, а Рон уверял, что если школа прячет память так же тщательно, как мадам Пинс прячет справочники, то Тайную комнату они найдут только в старости. Гарри, как ни странно, даже ответил на это чем-то внятным. Александр пару раз поймал себя на мысли, что после фотографии Колина тот будто чуть-чуть выпрямился внутри. Именно такие вещи потом делают беду хуже. Когда она приходит после малого облегчения, кажется, будто мир нарочно выбирает самый подлый момент. К обеду воздух в замке стал тяжелее. Не в смысле шепота или взглядов. Иначе. Как если бы под камнем и деревом снова начало собираться то самое знакомое уже ощущение - едва заметный сдвиг в правильном ходе живого. Александр сначала не придал этому значения. Списал на усталость. На то, что плохо спал. На архив, который по-прежнему сидел в голове занозой. На то, что Нокс уже второй раз за день замирал без видимой причины. Но к вечеру стало ясно: нет, это не он сам. Что-то в школе опять двигалось туда, куда не должно. После ужина Александр не пошел сразу в гостиную. Гермиона задержала их у выхода из Большого зала - Гарри, Рона и его - и почти шепотом сказала: - Я еще ненадолго в библиотеку. Только проверить одну ссылку. Вы со мной? Рон страдальчески поднял глаза к потолку. - Ты умеешь произносить слова "свободный вечер"? - Умею. Но не в такой ситуации. Гарри посмотрел на Александра. Тот уже чувствовал это сильнее. Не голос. Не шорох в стене. Пока еще нет. Просто нарастающую неправильность, как перед грозой, только не в воздухе - в самом замке. - Идите, - сказал он. - Я догоню. Гермиона нахмурилась. - Почему? Он уже почти солгал "забыл кое-что", но вовремя остановился. - Нокс что-то чувствует, - сказал он. Это было не полное объяснение. Но правдивое. Гарри сразу стал серьезнее. - Хочешь, я... - Нет, - быстро ответил Александр. - Просто подожди в библиотеке. Гарри, кажется, хотел возразить. Но Гермиона уже потянула его за рукав. - Десять минут, - сказала она Александру. - Потом мы идем искать тебя сами. - Хорошо. Они ушли в сторону библиотеки. Рон, конечно, оглянулся еще раз так, будто заранее подозревал замок в дурных намерениях. Александр остался один в коридоре. Нокс перелетел с плеча на перила лестницы, потом обратно. Перья у него на шее чуть приподнялись. Он молчал, и от этого Александру было не по себе сильнее, чем если бы феникс тревожно щелкал клювом. - Где? - тихо спросил Александр, сам не понимая, кого именно. Феникс резко повернул голову влево. Северный коридор. Тот самый. Сырой. С темными швами между камнями, где несколько недель назад что-то впервые прошло под стеной слишком близко к нему самому. Александр сорвался с места почти сразу. Сначала был только коридор. Потом - шаги. Потом - запах. Вода. Сырой камень. И еще что-то резкое, будто нагретый металл или сгоревшая магия. Он уже знал, что увидит беду, еще до того, как услышал первые голоса впереди. Не просто знал - чувствовал. На этот раз остановленная жизнь ударила по нему куда сильнее, чем в случае с миссис Норрис. Не потому, что была страшнее сама по себе. Потому, что теперь это был человек. Молодой. Совсем близкий ему по природе. И от этого насильственная пауза внутри чужого тела ощущалась почти как боль в собственной груди. У последнего поворота уже толпились ученики. Кто-то кричал, чтобы отойти. Кто-то, наоборот, рвался вперед. Голос Филча доносился откуда-то издали, высокий и сорванный. Снегг уже пробивался сквозь детей так быстро, как будто не шел, а рассекал воздух. Александр протиснулся ближе и увидел сразу три вещи. Колина. Камеру. Гарри. Колин Криви лежал на полу у стены, такой же неподвижный, как какой-нибудь забытый сверток у двери. Только это был не сверток, а мальчишка, который еще утром светился восторгом и требовал фотографии с Ноксом. Его глаза были открыты, но не видели. Руки застыли неловко, будто в последний миг он пытался удержать перед собой что-то хрупкое. Возле груди валялся его фотоаппарат. Корпус потемнел и треснул, стекло линзы было оплавлено, словно вспышка сработала внутрь самой себя. А Гарри стоял рядом. Не вплотную, в шаге, может, в полутора. Но и этого уже было достаточно, чтобы все вокруг снова увидели в нем не мальчика, а объяснение. Александр успел подумать только одно: Гарри не усидел в библиотеке и пошел искать его сам. И почти сразу за этой мыслью пришла другая, хуже. Колин жив. Он почувствовал это так ясно, что в голове на секунду стало пусто. Жизнь в мальчишке была - тонкой, прижатой, как будто ее загнали слишком глубоко и не пускали обратно к поверхности. Не смерть. Не даже угасание. Что-то другое, более жестокое. Остановка. - Не подходите! - рявкнул Снегг так, что даже самые любопытные первокурсники отшатнулись назад. Слишком поздно. Александр уже шагнул вперед. - Мистер Смит, назад, - резко сказал Снегг. Но Александр почти не услышал его. Он опустился на одно колено у Колина, не касаясь пока ни кожи, ни мантии. Просто ближе. И в тот же миг стало еще хуже. Жизнь в Колине была. Но как будто не здесь. Не наверху. Глубоко, под чем-то гладким и мертвенно-холодным. Александру страшно захотелось дотянуться, подцепить эту тонкую нить, вытянуть вверх, вернуть ее в тело, в свет, в движение. Не из благородства. Не из героизма. Просто из тупой, детской невозможности смириться с тем, что живое вот так прижали и оставили лежать на холодном камне. Он поднял руку раньше, чем успел подумать. Пальцы дрогнули над плечом Колина. Еще чуть-чуть - и он коснется. - Александр, нет, - очень тихо сказал Гарри. Именно это остановило. Не Снегг. Не шум толпы. Не страх, что он сейчас сделает что-то не то у всех на глазах. Гарри. Александр вскинул голову. Лицо у него было белое, жесткое и совершенно растерянное одновременно. На щеке темнело пятно сырости. И в глазах было столько ненависти к самому происходящему, что Александру вдруг очень ясно стало: если сейчас он сорвется, Гарри решит, что и это тоже из-за него. Он отдернул руку. Секунда, может быть, две - и по коридору уже шла Макгонагалл, за ней Помона Спраут и мадам Помфри. Филч семенил следом с лицом человека, для которого мир окончательно перестал быть управляемым. Спраут, увидев Александра у пола, рванулась вперед раньше других. - Мистер Смит, отойдите. Голос был строгим. Но пуффендуйским - в том смысле, который невозможно объяснить словами. Не "не мешайте". А "отойди, пока я не испугалась сильнее". Александр поднялся. Мадам Помфри уже склонилась над Колином. Макгонагалл резко велела ученикам уйти. Никто, конечно, не послушался сразу. Все тянули шеи, дышали слишком громко, шептались, снова глядя на Гарри так, будто он не просто оказался рядом, а притащил с собой беду в кармане. Именно это Александр заметил первым, как только смог оторваться от Колина. Не сам страх. Пространство вокруг Гарри. Оно уже снова начало пустеть. - Пойдем, - тихо сказал он, оказавшись рядом. Гарри даже не посмотрел на него. - Я нашел его, - сказал он так, будто оправдывался не перед ним, а перед всем коридором сразу. - Я просто шел и... - Я знаю. Гарри наконец поднял глаза. На секунду Александр увидел в них то, чего боялся больше всего - детскую, невозможную вину за то, что мир опять сложился рядом с тобой самым дурным образом. - Я знаю, - повторил он. Рон и Гермиона уже пробивались к ним сквозь толпу. Гермиона была бледной, Рон злым до дрожи, как всегда, когда не мог сразу никого ударить и от этого чувствовал себя еще бесполезнее. - Это Колин? - спросил Рон, уже зная ответ. Никто не ответил. Когда мадам Помфри и Спраут подняли Колина, его голова беспомощно качнулась на бок. Фотоаппарат тоже забрали. Макгонагалл велела всем расходиться по гостиным, и в этот раз приказ подействовал быстрее - не от уважения, а от того, что дети наконец получили возможность унести ужас с собой и там уже рассматривать его в безопасности. Александр, Гарри, Гермиона и Рон не разошлись. Просто не смогли. Они стояли у стены, пока коридор пустел, и смотрели вслед носилкам, на которых унесли Колина. - Это то же самое, да? - спросила Гермиона наконец. - Как с миссис Норрис? Александр кивнул. Голос застрял где-то слишком высоко, чтобы им пользоваться. - Да. - Он жив? - спросил Гарри. Теперь уже Александр посмотрел прямо на него. - Да. И почти сразу добавил, потому что обязан был сказать и это тоже: - Но очень глубоко. Я не знаю, как объяснить лучше. Гарри закрыл глаза на секунду. Потом открыл снова. - Если он жив, значит, можно что-то сделать. Вот это было хуже всего. Потому что да. Потому что нет. Потому что Александр уже почти чувствовал ответ, и ответ ему не нравился. - Нужно поговорить с Помфри, - сказала Гермиона. - Или со Спраут. Или... - Или с кем угодно взрослым, кто знает больше нас, - сказал Рон. В этот момент в коридоре снова появилась Спраут. Увидев их четверых, она не удивилась. Только устало потерла переносицу. - Вы еще здесь, - сказала она. Это не был вопрос. Гермиона шагнула первой. - Профессор, он... Колин... он жив? Спраут посмотрела на Александра. Потом на Гарри. Потом ответила уже всем четверым: - Да. И этого пока достаточно. Гарри дернулся. - Но можно же... Спраут очень мягко, но твердо покачала головой. - Не сейчас. И не вам. Потом, помедлив, добавила: - Мистер Смит. Останьтесь на минуту. Рон мгновенно посмотрел на него. Гермиона тоже. Гарри ничего не сказал, но в его лице мелькнул тот же вопрос. - Идите, - сказал Александр тихо. - Я догоню. Они ушли неохотно. Особенно Гарри. Но ушли. Спраут дождалась, пока коридор опустеет совсем, и только потом заговорила: - Вы почувствовали то же, что и с кошкой Филча? - Да, профессор. - И попытались дотронуться. Это тоже не было вопросом. Александр опустил глаза. - Да. Спраут вздохнула. Не сердито. Устало. - Пойдемте. Они не пошли ни в кабинет, ни к Макгонагалл. Сразу в больничное крыло. Мадам Помфри уже суетилась там с таким видом, будто сама организация мира в Хогвартсе лично ее оскорбляет. Колин лежал на ближайшей кровати, неподвижный, белый, с тем же застывшим выражением лица, которого у живых детей быть не должно. Его фотоаппарат лежал отдельно на столике - покореженный, почерневший изнутри, с расплавленным стеклом линзы. В палате пахло лекарствами, горячей водой, мятой и той особой чистотой, которая никогда не бывает спокойной, если кровать занята не по пустяковой причине. - Он хочет попробовать, - сказала Спраут, глядя не на Александра, а на Помфри. Та вскинула голову так резко, что очки блеснули. - Нет. - Поппи. - Нет, Помона. Ему двенадцать лет, а перед нами уже второй случай за этот семестр, о котором никто толком ничего не понимает. Я не позволю еще одному ребенку рухнуть рядом с кроватью просто потому, что у нас кончились разумные взрослые. Александру стало одновременно стыдно и зло кольнуло почти до слез. Не на Помфри. На саму ситуацию. На то, что ее слова были справедливы. Спраут, однако, не отступила. - Он уже чувствует это. И будет чувствовать, даже если мы сейчас выгоним его отсюда. Мадам Помфри сжала губы. - И все же я не... - Я не хочу "разбудить" его, - сказал Александр очень тихо. - Я просто хочу понять, можно ли хоть что-то удержать, чтобы ему не стало хуже. Обе женщины замолчали. Слова прозвучали не так, как он ожидал. Не смело. Не мудро. Просто честно. Помфри посмотрела на него очень внимательно. Потом на Колина. Потом снова на него. - Одно касание, - сказала она наконец. - При мне. И если я скажу остановиться, вы остановитесь сразу. Без геройства. Без "еще секунду". Поняли? - Да. - И если вам станет плохо... - Я скажу. - Вот это как раз меня и пугает, - пробормотала она. Но все-таки отступила в сторону. Александр подошел к кровати. Нокс, прилетевший за ними и теперь сидевший на спинке соседней койки, не двигался совсем. Только смотрел. Внутренний свет в его перьях стал ярче, как бывало, когда он чувствовал в Александре слишком сильное напряжение. Колин лежал неподвижно. Слишком неподвижно. И все равно не казался мертвым. Александр протянул руку и очень осторожно коснулся его запястья. Мир сузился мгновенно. Исчезло больничное крыло. Запах мяты. Спраут. Помфри. Даже Нокс. Осталось только одно - ледяная, глухая глубина, под которой теплилось что-то маленькое и очень упрямое. Колин был там. Не спал. Не слышал. Не ждал. Просто был. Как огонек под толстым стеклом. Как дыхание под водой. Как сердце, которое загнали слишком глубоко и прижали там чужой силой. Александр попытался сделать то, что его магия умела всегда - не вытолкнуть, не рвануть, не пробить. Просто поддержать. Найти живое и не дать ему провалиться еще ниже. Напомнить, что оно не одно. На секунду ему показалось, что это работает. Нет. Не работает. Он просто нащупал край. И именно в тот миг, когда надежда почти успела родиться, стало ясно, насколько между ними большая дистанция. Это была не рана. Не угасание. Не то, что можно удержать еще немного, пока не придет помощь. Это была неподвижность, запечатанная так глубоко, что его магия доходила только до поверхности. Дальше - как в лед под водой. Он чувствовал жизнь. Чувствовал ее очень ясно. Но не мог дотянуться до нее по-настоящему. Еще один толчок. Еще одна попытка. И холод с той стороны ударил в него в ответ. Резко. Почти больно. Александр судорожно вдохнул. Что-то горячее потекло по губе. Нос. Кровь. - Хватит, - резко сказала мадам Помфри. Он попытался отдернуть руку сам, но пальцы будто на мгновение онемели. Только когда Нокс тихо, коротко вскрикнул со спинки койки, связь оборвалась. Александр отшатнулся. Мир вернулся рывком. Палата. Свет. Помфри. Спраут. Колин. Запах крови. Собственное дыхание, слишком быстрое. Мадам Помфри уже была рядом. Салфетка. Зелье. Строгие, быстрые движения. Она усадила его на соседнюю кровать почти силой. - Я же говорила. Александр не спорил. Не потому, что не мог. Потому что впервые за долгое время по-настоящему чувствовал не просто неудачу. Предел. Спраут стояла напротив, и в ее лице было не разочарование, а печаль, которую взрослые очень не любят показывать детям. - Вы что-то поняли? - спросила она наконец. Александр вытер губу тыльной стороной ладони и посмотрел на Колина. Тот лежал все так же. Ни лучше. Ни хуже. Тонкая жизнь под толстым, чужим слоем. - Он жив, - сказал Александр хрипло. - Но я не могу... не могу дотянуться. Слова вышли почти шепотом. - Я чувствую его. Но это как будто... - он замолчал, сжал пальцы. - Как будто он под чем-то твердым. И я могу только понять, что он там. Не больше. Спраут очень медленно кивнула. - Этого уже немало. Но Александр покачал головой. - Нет. Помфри, занятая тем, что оттирала кровь у него под носом с профессиональным недовольством всем миром, бросила: - Для двенадцатилетнего мальчика это как раз очень много. Проблема в том, что вы, кажется, решили иначе. Он не ответил. Потому что она была права. Потому что сам в тот момент у кровати решил - раз чувствует, значит, обязан суметь. А не смог. Нокс перелетел к нему на плечо только тогда, когда Помфри закончила ворчать и сунула ему в руки маленькую чашку с чем-то горьким. Феникс ткнулся лбом ему в висок очень тихо, почти осторожно. Это было хуже любой жалости. Потому что в этом прикосновении не было ни утешения, ни убеждения, что он молодец. Только простое: я здесь. Когда Александра отпустили, в коридоре уже ждали все трое. Гарри поднялся первым, как только дверь больничного крыла открылась. - Ну? На этот раз одно слово было на месте. Потому что за ним стояло все сразу. Александр посмотрел на него, на Гермиону с напряженно сжатыми руками, на Рона, который пытался выглядеть злым и не показывать, как боится ответа. - Он жив, - сказал Александр. - Но я не смог ничего сделать. Тишина, наступившая после этого, была совсем не похожа на школьную, липкую. В ней не было страха. Только тяжесть понимания. - Совсем? - очень тихо спросила Гермиона. Александр кивнул. - Я почувствовал его. Но он слишком далеко. Как будто его жизнь заперли под камнем. Я могу только понять, что она не исчезла. Гарри закрыл глаза на секунду. Открыл снова. - Значит, он все-таки жив. И Александр вдруг понял, что именно это для Гарри сейчас главное. Не его неудача. Не предел дара. Не кровь под носом. Колин жив. - Да, - сказал он. Рон шумно выдохнул. - Хорошо. Ладно. Хорошо. Это уже хоть что-то. Они пошли обратно молча. Коридоры были почти пусты. Шаги отдавались от стен особенно гулко. За окнами лежал темный, мокрый вечер. Где-то наверху хлопнула дверь, потом все снова стихло. Гарри шел рядом, чуть впереди, и Александр видел по одному только напряжению плеч, как тот держится из последних сил, чтобы не решить, будто и Колин тоже из-за него. У дверей к гриффиндорским лестницам он остановился. - Ты не должен был это делать, - сказал он вдруг. Александр не сразу понял. - Что? - Пытаться. Там. У кровати. Сказано это было не как упрек. Хуже. Как вина. - Должен, - ответил Александр. Гарри резко посмотрел на него. - Почему? И здесь Александр не стал говорить ничего красивого. Ничего правильного. Только правду. - Потому что, если я чувствую, что он жив, я не могу просто стоять и ничего не попробовать. На секунду показалось, что Гарри скажет что-то еще. Резкое. Несправедливое. Слишком больное. Но он только сжал зубы и отвел взгляд. - Ладно, - сказал он наконец. - Только не делай так еще раз без нас. Это было так по-детски странно и так по-настоящему, что Александр почти улыбнулся. - Хорошо. Рон тут же буркнул: - И желательно вообще без кровотечений, если можно. - Рон, - сказала Гермиона. - А что? Я просто уточняю. Но даже в его ворчании было облегчение. Когда Александр вернулся в гостиную Пуффендуя, там уже стало тише обычного. Не из-за позднего часа. Просто новость про Колина успела обогнать его и здесь. Том, сидевший у камина с книгой, поднял голову сразу. Несколько человек у дальнего стола тоже посмотрели. Седрик был у окна. Увидев Александра, он поставил кружку на подоконник слишком быстро и пошел к нему навстречу. Без лишних слов. - Ты бледный, - сказал он первым. - Спасибо. - Это не комплимент. Седрик остановился совсем близко и только тогда заметил тонкий след крови у него под носом, который тот, видимо, оттер не до конца. Лицо у него сразу изменилось. - Что ты сделал? Вопрос был очень простым. Но в голосе уже жила та самая опасная тишина, за которой у Седрика обычно скрывалась не раздраженность, а тревога. Александр устало выдохнул. - Попробовал помочь. - И? Он пожал плечами. Этот жест сказал больше любых слов. Седрик закрыл глаза на секунду. Потом открыл. Очень спокойно сказал: - Пойдем. - Куда? - Сядешь. Выпьешь воды. И расскажешь мне все по-человечески, а не этим своим "нормально, ничего страшного". Это прозвучало так знакомо, что Александр даже не стал спорить. Они сели у камина. Нокс перебрался на спинку кресла. Том, увидев лицо Седрика, благоразумно не подошел. Остальная гостиная тоже словно решила держаться в стороне. Александр рассказал. Не все. Но достаточно. О Колине. О больничном крыле. О том, как жизнь там есть и как до нее нельзя дотянуться. О том, что магия упирается в какой-то гладкий, холодный предел и дальше не идет. Седрик слушал молча. Потом спросил: - Ты понял главное? Александр поднял на него глаза. - Что? - Что ты не обязан быть сильнее любой дряни, которая попадается тебе под руку. Это было сказано почти жестко. Но именно поэтому попало. - Я не думал... - Думал, - перебил Седрик. - Иначе не полез бы туда так, что у тебя потом кровь пошла носом. Александр хотел возразить. Не смог. Потому что где-то внутри Седрик задел точно. Он действительно в тот момент решил - не словами, не головой, а всем собой, - что должен суметь. Раз чувствует, значит, обязан. И вот это оказалось самой страшной частью провала. Не то, что не получилось. То, как быстро он сделал из собственного дара долг без права на предел. Седрик, видя, что он молчит, заговорил уже тише: - Слышишь? Если рядом с тобой что-то умирает, застывает, ломается или идет не так, это не значит, что ты автоматически становишься последней стеной между этим и всем остальным миром. Александр смотрел в огонь. - Но если я могу хоть что-то... - Тогда делаешь. Но не до пустоты. Нокс тихо переступил лапами на спинке кресла. Как будто соглашался. Седрик заметил это и выдохнул чуть мягче. - Вот. Даже он со мной. - Это не аргумент. - Это лучший аргумент из доступных. При других обстоятельствах Александр бы улыбнулся сильнее. Сейчас вышло только чуть-чуть. Но этого, кажется, хватило. Потому что Седрик сразу перестал выглядеть так, будто сейчас лично пойдет спорить с мадам Помфри, школой и, если понадобится, с самой Тайной комнатой. Позже, уже в постели, Александр долго не мог уснуть. Нокс устроился в ногах, свернувшись темным теплым клубком. За стенами Хогвартс жил своей ночной жизнью - вода в трубах, скрип дерева, шаги какого-то старосты в коридоре, далекий кашель, потом снова тишина. Перед глазами стояло запястье Колина под его рукой. Живое. Недосягаемое. И чем дольше Александр об этом думал, тем яснее понимал: его магия не всемогуща не просто на словах. Не как красивая оговорка, а по-настоящему. Он может удержать. Может защитить. Может почувствовать. Может иногда не дать живому распасться совсем. Но он не владеет жизнью. Не может приказать ей вернуться туда, куда ее загнали силой. Не может вынуть человека из этой странной каменной паузы просто потому, что очень хочет. Не может быть ключом ко всякой запертой двери. И от этой мысли было так пусто и так честно, что Александр впервые за долгое время не стал с ней спорить. Просто лежал в темноте и слушал, как дышит замок. Где-то в глубине Хогвартса было что-то, что принуждало живое к неподвижности. И теперь он знал не только это. Он знал еще и свой предел.