Последний из Этерна. Книга II: Тайная комната

После срыва в библиотеке и разговора с Седриком Хогвартс не стал легче. Просто Александр перестал тратить силы на то, чтобы самому себе доказывать обратное. Это было не то чтобы большим освобождением. Он не начал вдруг откровенничать со всеми подряд, не сделался разговорчивее и не полюбил вопросы о собственном самочувствии. По-прежнему отвечал коротко, если не хотел продолжать. По-прежнему держал лицо. По-прежнему не выносил, когда кто-то слишком явно пытался быть с ним осторожным. Но внутри исчезла одна очень вредная мысль - что он обязан выглядеть спокойным всегда. Теперь он хотя бы знал, что это неправда. Школа к подобным открытиям относилась равнодушно. Хогвартс жил дальше. Сквозь шепот, сквозь страх, сквозь уроки, еду и снег, сквозь запах влажного камня, чернил и старой бумаги. Коридоры по утрам были полны тем же привычным движением - кто-то бежал, кто-то опаздывал, кто-то уже спорил, как будто иначе не умел существовать. Но все это теперь шло поверх чего-то темного и натянутого, как ледяная корка над глубокой водой. Гарри продолжали бояться. Не все. Не одинаково. И не всегда так, чтобы это можно было назвать прямо. Но страх уже пустил корни. На гриффиндорском столе рядом с ним все чаще оставляли чуть больше воздуха, чем раньше. В коридорах некоторые ученики из других факультетов внезапно вспоминали, что им нужно совсем в другую сторону. Эрни Макмиллан окончательно уверился, что умение говорить со змеями не может быть случайностью, и носил это убеждение с такой важностью, будто сам его вырастил и отполировал. Джастин Финч-Флетчли стал не громче, а хуже - теперь он просто не хотел оказываться рядом с Гарри там, где этого можно избежать. Александр видел все это. И от этого внутри все время жило раздражение - глухое, вязкое, почти бесконечное. Не то острое, которое можно выплеснуть в одном разговоре и потом хотя бы испугаться собственной резкости. Хуже. Тихое. Постоянное. Такое, которое ложится сверху на любую мелочь - на шепот за спиной, на вопрос, на скрип пера по бумаге, на слишком яркий свет в классе зелий, на слишком громкий смех в гостиной, когда сам не в состоянии ответить ничем, кроме "не сейчас". Через пару дней он стал почти невыносим даже себе самому. Том однажды очень осторожно спросил, не хочет ли он после ужина сходить в библиотеку не ради Тайной комнаты, а просто взять что-нибудь обычное, не по делу. Книгу, которая не касается ни змей, ни окаменения, ни вырезанных архивных дыр. Александр ответил резче, чем хотел, что если увидит библиотеку еще хоть раз в ближайшие сутки, то сам окаменеет из принципа. Том замолчал и тему больше не поднимал. Позже Александр извинился. Том сказал, что все в порядке, но это "в порядке" уже было из тех, где человек не хочет делать тебе хуже, хотя ты только что сделал хуже ему. Гермиона дважды ловила его на том, что он смотрит мимо вопроса. Не то чтобы не слышит - именно смотрит мимо, как будто смысл уже дошел, а на ответ сил нет. Оба раза она не давила. Просто переходила к другому. Это было, наверное, милосердно. И все равно почему-то раздражало сильнее, чем если бы она настояла. Рон к концу января вообще начал обращаться с ним так, будто тот может в любую минуту либо кого-нибудь спасти, либо кого-нибудь проклясть, но с равной вероятностью забудет перед этим пообедать. Это выглядело одновременно смешно и невыносимо. Особенно потому, что сам Рон даже не делал этого нарочно. Просто его забота всегда шла боком и с грохотом. Гарри был хуже всех. Не потому, что делал что-то не так. Потому, что делал почти все правильно. Не лез. Не жалел. Не пытался вытаскивать из него слова силой. Просто время от времени смотрел этим своим прямым, тихим взглядом, в котором слишком ясно читалось: я вижу, что тебе тяжело, и не знаю, как помочь, но не отойду. Именно это ломало сильнее всего. Потому что рядом с человеком, который сам держится на чистом упрямстве, нельзя было позволить себе разваливаться открыто. От этого Александру снова хотелось собрать себя, затянуть все внутри потуже и продолжать быть тем самым "спокойным". Только теперь он уже знал, чем заканчиваются такие попытки. Хуже всего было по вечерам. Днем, пока есть уроки, перемены, лестницы, книги и необходимость хотя бы смотреть, куда идешь, напряжение еще можно было развесить по мелочам. Вечером же, когда гостиная Пуффендуя наполнялась теплым светом, гулом разговоров, шорохом пергамента, запахом чая и ткани, все обнажалось сильнее. Домашность этого места теперь работала не только как опора, но и как зеркало. Если внутри было плохо, уюта это не скрывало. Наоборот. Делало заметнее. В один из таких вечеров Седрик вернулся позже обычного. Александр сидел у камина с раскрытой книгой, в которую не смотрел уже, кажется, минут десять подряд. Нокс устроился на подлокотнике и спал по-настоящему, глубоко, спрятав голову под крыло. Том переписывал что-то из конспектов на полу, разложив вокруг себя столько пергамента, будто готовился составлять завещание, а не эссе. Две старшекурсницы у окна спорили о квиддиче. На другом конце комнаты кто-то смеялся над особенно нелепой историей про Локхарта. Обычный вечер. Почти хороший. Только Александр снова и снова ловил себя на том, что прислушивается к двери. Не специально. Именно это было хуже всего. Он не ждал громко, не смотрел на часы, не пытался вычислить, где Седрик задержался. Просто каждый раз, когда открывалась дверь, тело на секунду напрягалось раньше головы. И когда внутрь входил не он, а кто-нибудь другой - младший пуффендуец с котлом, старшекурсница с мокрой книгой, двое второкурсников, споривших о домашнем задании, - это напряжение так же быстро отпускало. Александр заметил это только на пятый или шестой раз. И так разозлился на себя, что едва не захлопнул книгу. Потому что это было уже слишком. Ожидать Гарри в Большом зале еще можно было объяснить - там все цеплялось за страх за него, за школу, за то, как мир вокруг все время норовил сделать его чужим. Но ждать, когда в гостиную войдет Седрик, просто потому, что он должен был вернуться после тренировки или разговора со старшими, - это уже было чем-то совсем другим. Дверь открылась снова. На этот раз - он. Мокрые волосы после снега. Шарф перекинут через плечо. Книга под мышкой. И то особенное, очень узнаваемое движение, с которым Седрик входил в комнату - не шумно, не нарочно, а так, будто давно знал в ней каждую тень и каждое кресло. Облегчение пришло так быстро, что Александр едва не вздрогнул. Не просто "заметил". Хуже. "Наконец". Седрик, еще не успев дойти до камина, увидел его. В лице у него сразу мелькнуло то самое выражение, которое Александр за последние недели научился узнавать безошибочно - внимание раньше слов. Он подошел ближе и остановился у кресла. - Ты читал? - спросил он, глянув на раскрытую книгу. Александр опустил взгляд на страницу, увидел, что уже несколько минут смотрит на один и тот же абзац о свойствах защитных чар, и честно ответил: - Сидел с книгой. У Седрика чуть дрогнул уголок рта. - Это, вообще-то, не совсем одно и то же. - Я в курсе. Он хотел сказать это суше. Но почему-то прозвучало почти устало. Седрик сразу понял. Не потому, что умел читать мысли. Просто потому, что в последнее время, кажется, слишком часто замечал его раньше самого Александра. - Пойдем, - сказал он. - Куда? - Подышать. - Я и так дышу. - Неубедительно. Том на полу тихо фыркнул, не поднимая головы от пергамента. - Поддерживаю, - пробормотал он. - Очень неубедительно. Александр бросил на него взгляд. Том тут же поднял ладонь, все так же глядя в свои записи. - Все, молчу. Меня здесь нет. Нокс, услышав голоса, приоткрыл сначала один глаз, потом второй и, не вникая в детали, сразу перелетел Александру на плечо. - Даже он считает, что тебе надо встать, - заметил Седрик. - Это манипуляция. - Абсолютно. Но Александр все равно поднялся. Не потому, что ему вдруг захотелось идти в сырую ноябрьскую школу подышать. Потому, что сидеть дальше у камина с книгой, которую он не читал, и с самим собой, которого уже хотелось стукнуть чем-нибудь твердым, было хуже. Они вышли из гостиной вдвоем. Точнее, втроем, если считать Нокса, который решил не оставаться. Подземный коридор за дверью Пуффендуя встретил их привычной сыростью, мягким светом ламп и тем особенным запахом камня и старой воды, который Александр теперь всегда узнавал сразу. Вечером здесь было тише. Шаги звучали отчетливее. Смех из другой части замка приходил уже почти без слов, одним тоном. Некоторое время они просто шли. Седрик, как всегда, не начинал разговор насильно. Это Александр тоже знал слишком хорошо. Если рядом с ним не хочется говорить, он не будет выцарапывать слова. Просто пойдет рядом. И это - пожалуй, больше любых правильно подобранных фраз - делало его присутствие таким опасно успокаивающим. Они поднялись на один этаж выше, потом свернули к пустому коридору у закрытого класса астрономии, потом еще дальше, туда, где вечером редко ходили младшие. Здесь сквозняк был сильнее, от окон тянуло холодом, а камень под ногами звучал глуше. Наконец Седрик остановился у узкого окна в нише. За стеклом чернел двор. Снега не было, но ночь все равно выглядела холодной. На плитах лежал бледный свет фонаря, и от него все казалось почти беззвучным. Где-то у теплиц двигались поздние тени - наверное, профессор Спраут с кем-то из старших, а может, просто ветер. - Ну? - спросил Седрик. Слово было коротким. Правильным. Без лишней осторожности. Александр уставился в окно. - Что "ну"? - Ты ходишь уже три дня с лицом человека, который сейчас либо кого-нибудь укусит, либо упадет прямо в суп. Он почти улыбнулся. - Очень точный выбор. - Я старался. Молчание повисло снова. Потом Александр выдохнул. - Я не знаю, что со мной делать. Седрик не ответил сразу. В этом тоже была его манера - не набрасываться на первое честное слово, как на редкую добычу. - Это из-за Колина? - спросил он наконец. - Не только. - Из-за Гарри? - Не только, - повторил Александр и вдруг с неожиданной злостью добавил: - Из-за всего сразу. Из-за школы. Из-за этих идиотов, которые решили, что бояться его удобнее, чем думать. Из-за того, что я все время чувствую, будто должен быть собранным, а не получается. Из-за того, что я не смог помочь Колину. Из-за того, что я теперь на всех срываюсь, даже когда они ничего не сделали. Седрик оперся плечом о каменную стену. - Это уже больше похоже на правду. - Очень ободряюще. - Я не говорил, что буду ободрять. - Да, это я заметил. Нокс тихо переступил лапами. Перья задели Александру шею, и от этого стало щекотно. Седрик некоторое время смотрел на него, потом вдруг спросил: - Ты злишься потому, что не можешь помочь, или потому, что не можешь помочь всем сразу? Вопрос оказался таким точным, что Александр не сразу понял, как на него отвечать. Он хотел сказать "одно и то же". Хотел сказать "какая разница". Хотел отмахнуться. Вместо этого честно признал: - Наверное... второе хуже. Седрик кивнул, как будто и ждал именно этого. - Вот и ответ. - Это не ответ. - Это как раз ответ. Просто тебе он не нравится. Александр отвернулся к окну сильнее. - Мне вообще многое сейчас не нравится. - Верю. Снизу, из двора, донесся глухой стук. Потом снова тишина. - Я не хочу, чтобы Гарри все время выглядел так, будто ему надо держаться одному против всей школы, - сказал Александр после долгой паузы. - Это не новость. - Я знаю. - И? - И я не могу все время быть спокойным рядом с ним, если внутри у меня уже ничего не спокойное. Он не собирался говорить это именно так. Но слова вышли сами. Седрик медленно выдохнул. - Алекс, - сказал он тише, чем до этого. - Тебе не нужно быть спокойным рядом с ним. Тебе нужно быть рядом. Вот теперь Александр повернулся к нему. Потому что это было до смешного просто. И именно поэтому больно. - Это разные вещи, - сказал Седрик. - Спокойный человек может все понимать и сидеть в стороне. А рядом остается тот, кто остается. Даже если он злой, уставший и вообще хочет, чтобы весь мир от него отстал. В словах не было никакой красивости. И почти не осталось права спорить. Потому что Александр уже слишком хорошо знал - именно так ведет себя сам Седрик. Не чинит. Не объясняет. Не делает вид, будто знает все ответы. Просто остается. Это должно было утешить. И утешило. Но вместе с этим вдруг стало слишком остро - то, как близко они стоят в этой оконной нише, как у Седрика темная после сырого воздуха прядь легла у виска, как голос у него в таких разговорах делается ниже и тише, как он смотрит прямо и не уходит взглядом, если разговор становится неприятным. Александр слишком отчетливо заметил все это сразу. И именно от этого стало неловко почти до злости. Он резко отвел взгляд. Седрик, конечно, заметил. - Что? - Ничего. - Врешь. - Это уже становится твоей любимой репликой. - Просто ты слишком часто врешь одинаково. Александр почти рассердился. Не на Седрика. На то, как легко тот опять угадал. - Я просто устал, - сказал он. И это было правдой. Только не всей. - Хорошо, - неожиданно легко отозвался Седрик. Александр моргнул. - Что? - Хорошо. Значит, сегодня ты просто устал. И мы не будем вытаскивать из тебя еще одну честность, если ты к ней не готов. Это было так не похоже на большинство разговоров с другими людьми, что Александр на секунду вообще не понял, что чувствовать. Облегчение. Раздражение. Благодарность. Все сразу. - Ты ужасно несправедливый, - пробормотал он. - Это еще почему? - Потому что сначала задаешь правильные вопросы, а потом не добиваешь. Седрик чуть улыбнулся. - Я старше. У меня есть привилегии. Нокс тихо щелкнул клювом, будто поддерживая это сомнительное заявление. Они еще немного постояли у окна. Потом Седрик кивнул в сторону лестницы. - Пойдем обратно. А то Помона решит, что я опять похитил младшего пуффендуйца в воспитательных целях. - "Опять"? - Ну, образно. На обратном пути они почти не разговаривали. И именно это оказалось самым опасным. Потому что теперь, когда главное уже было сказано, оставалось только идти рядом. Слушать шаги. Чувствовать, как иногда плечо Седрика оказывается слишком близко на поворотах. Как Нокс однажды перелетает с одного плеча на другое и по пути задевает Седрика крылом, а тот автоматически поднимает руку, чтобы придержать птицу. Совсем короткое движение. Обычное. Неважное. И от него внутри у Александра снова что-то сбилось. Это было уже невозможно не заметить. В гостиной оказалось теплее, чем в коридорах, и шум здесь шел обычной волной - кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то уже дописывал эссе с лицом обреченного человека. Том поднял голову от книги, увидел их обоих и по выражению лица Александра, видимо, решил не задавать вопросов. Это было, пожалуй, очень мудро с его стороны. Седрик сел в свое кресло у камина. Александр - в соседнее. И вот тут все стало совсем плохо. Потому что обычность этого жеста, этой близости, этого вечера после прогулки вдруг показалась такой естественной, будто так и должно быть - сидеть рядом у огня, пока Нокс дремлет на спинке кресла, а в комнате кто-то вполголоса спорит о домашнем задании. Александру захотелось немедленно встать. Просто чтобы доказать самому себе, что он еще может не делать из простых вещей что-то большее. Он не встал. И от этого стало только хуже. Седрик, не глядя на него, протянул чайник. - Будешь? - Да. Руки едва не столкнулись на кружке. Совсем чуть-чуть. Александр слишком отчетливо почувствовал это касание. Настолько отчетливо, что тут же разозлился на себя уже почти всерьез. Это было нелепо. Совершенно. Он не маленький и не сумасшедший, чтобы у него внутри что-то сбивалось от одной задетой костяшки пальца. И все же сбилось. Он взял кружку слишком быстро. Чуть расплескал чай. Том, сидевший на полу через пару шагов, поднял голову и покосился на него с таким видом, будто хотел спросить, не собирается ли Александр еще и воевать с напитками. Но, слава Мерлину, промолчал. До самого отбоя Александр почти ничего не говорил. Отчасти потому, что действительно устал. Отчасти потому, что не доверял себе. Боялся, что стоит открыть рот, и вся эта странная внутренняя неровность проступит слишком явно - не словами, конечно, а паузой, слишком быстрым ответом, лишним взглядом. Когда наконец стало можно уходить наверх, он испытал такое смешанное чувство, что сам бы не смог его нормально назвать. Облегчение. И сразу за ним - досаду. Как будто рядом с Седриком было и легче, и опаснее одновременно. В спальне Том уже стягивал мантию и ругался на какой-то особенно бессмысленный вопрос из задания по истории магии. Нокс устроился на кровати раньше хозяина. Александр разделся почти на автомате, лег и только тогда понял, что уснуть сегодня будет еще труднее, чем в предыдущие дни. Потому что теперь к усталости, школе, Гарри, Колину и собственной трещине добавилась еще одна очень неудобная вещь. Не ясность даже. Скорее невозможность дальше честно говорить себе "ничего особенного". Рядом с Седриком ему теперь было не просто спокойно. Хуже. Гораздо хуже. Это спокойствие слишком точно приходило именно от него самого - от голоса, от паузы, от того, что он не давил, от того, как легко становилось дышать, когда Седрик оказывался рядом. И от этого самые простые вещи переставали быть простыми. Прогулка по коридору. Чай у камина. Короткое касание пальцев. Рука, поднятая к Ноксу. Все это вдруг начинало значить больше, чем должно. От этой мысли Александру стало почти страшно. Он повернулся на другой бок. Натянул одеяло выше. Очень старался не думать. Не помогало. Перед глазами все равно вставала оконная ниша, свет с мокрого двора, голос Седрика, короткое касание о кружку и та простая, почти невыносимая фраза: "Тебе нужно быть рядом". Вот только теперь Александр уже не был уверен, что понимает, рядом с кем именно ему страшнее оставаться. На этой мысли он наконец почти разозлился всерьез. На себя. На эту осень. На весь Хогвартс. И все же перед сном успел признать одну вещь. Это было уже не просто облегчение рядом с человеком, который умеет не лезть слишком глубоко. Это было слишком личное спокойствие. И именно поэтому оно пугало сильнее всего.