Последний из Этерна. Книга II: Тайная комната

Тишина под школой была старой. Не просто глубокой. Старой в том смысле, в каком старым бывает камень, слишком долго державший внутри себя чужую волю. Она лежала в швах между плитами, в сырости, в едва слышном стоке воды где-то далеко внизу. Здесь давно никто не должен был дышать, ждать и держаться. И все же именно это сейчас и происходило. Александр стоял на коленях у завала уже слишком долго. В какой-то момент боль в руках перестала быть отдельным ощущением и стала просто частью всего остального, как сырость, пыль и тяжесть воздуха. Пальцы давно дрожали. Носовое кровотечение то стихало, то возвращалось, и кровь уже не столько капала, сколько мазалась по коже короткими, злыми движениями, когда он все-таки успевал вытереть лицо тыльной стороной ладони. Плечо ныло тупо и ровно. Колено он почти перестал чувствовать. Но проход держался. Это было единственным важным. Не потому, что он внезапно перестал бояться. Наоборот. Страх был все время. Страшно, что завал все-таки поедет дальше и закроет Гарри там, внизу, вместе с Джинни и тем, что ждало его в Комнате. Страшно, что нить Джинни оборвется первой. Не с криком и не на глазах. Просто уйдет глубже, туда, где уже нельзя будет дотянуться даже чувством. Страшно, что Рон с другой стороны сорвется и начнет дергать камни там, где трогать их нельзя, и тогда все, что он удерживает, сложится сразу. Страшно, что магия в какой-то момент просто исчезнет из рук, оставив проход самому себе. Но сильнее всего было страшно от одной простой вещи. Что сейчас, внизу, действительно решается все. С той стороны завала снова донесся голос Рона: - Алекс! Он не сразу ответил. Не потому, что не хотел. Просто в эту секунду проход под ладонью снова дернулся, и пришлось тут же втиснуть в него новую порцию удержания. Не сильнее. Точнее. Сжать не весь обвал. Только швы. Не спорить со всем коридором. Только не дать сомкнуться двум главным точкам, между которыми еще оставалось пространство. Когда дрожь в камне чуть ослабла, он все-таки хрипло ответил: - Я здесь. - Отлично, - донеслось в ответ. - Это очень своевременно. И даже сейчас, когда голос у Рона был слишком высокий от страха, а слова почти злились на весь мир, от этой реплики стало легче. Потому что Рон оставался Роном. И пока он успевал бурчать, мир не совсем сломался. Локхарт за завалом что-то простонал, потом опять начал бессвязно повторять, что не может понять, почему находится в каком-то подвале со странными детьми и отчего у него так болит голова. Александр на секунду сжал зубы. Вот уж кому повезло. Проход под ладонью снова дернулся. На этот раз вместе с ним дернулась и Джиннина нить. Александр замер, задержал дыхание и сразу понял: это уже не просто движение камня. Это шло из глубины. Из самой Комнаты. Не голос. Пока нет. Но уже отклик. Что бы там ни происходило между Гарри и тем, что ждало его внутри, это задевало и Джинни. Ее жизнь вспыхнула слабее, потом сильнее, потом снова ушла вниз, как огонек, который чужая рука пытается задуть и никак не может. Нет. Он тут же вцепился в эту нить вниманием. Не тянуть. Не рвать. Не "спасать", как будто жизнь - это вещь, которую можно схватить и вытащить наверх. Только не дать уйти еще глубже. Магия, уже растянутая между швами прохода, отозвалась сразу. Часть ее шла по камню. Часть - по этой тонкой связи, почти невидимой, как дрожащая жилка света в черной воде. Боль в груди стала резче. Как будто туда действительно положили мокрый камень и велели дышать поверх него. Где-то впереди, за закрывшейся дверью, раздался глухой удар. Потом еще один. Потом шипение, слишком далекое, чтобы разобрать слова, и слишком живое, чтобы спутать его с чем-то еще. Василиск. Даже не видя его, Александр вдруг очень ясно почувствовал это всем телом. Огромная, древняя, холодная жизнь. Не в смысле тепла и роста. В смысле силы существования. Слишком долгой. Слишком чистой в своем хищном праве быть. И рядом с ней - другое. Чужая воля. Тонкая, сухая, почти бумажная в своей природе. Как будто кто-то держал себя не телом и даже не настоящей жизнью, а памятью о жизни, вынутой из чего-то мертвого и заставленной снова двигаться. Если это и был Том Реддл, то только в самой дурной из возможных форм. Александру стало холодно до ломоты в зубах. Не от имени. От самой природы этого присутствия. Оно было пустым. Слишком разумным. И совершенно безжизненным в той точке, где обычно живое хотя бы отзывается на боль, тепло или страх. Именно поэтому рядом с ним так слабо держалась Джинни. Как будто из нее тянули не кровь и не силы, а самую глубину "быть". Сверху тихо посыпался песок. Александр сильнее прижал ладонь к камню. Щека уже была влажной не только от крови, но и от сырости, пота и пыли. На секунду ему показалось, что он слышит шаги. Не впереди. Не сзади. Наверху. Как будто где-то очень далеко, на самой границе памяти, по коридору Хогвартса идет кто-то спокойный, высокий и слишком живой для этого места. Седрик. Это было так ясно, что боль на миг почти отпустила, уступив место тяжелому теплу. Выбирай меня. Не геройствуй ценой себя. Только попробуй не вернуться. Александр резко открыл глаза. Перед ним был только завал. Пыль. Камень. Влага. Но мысль о Седрике осталась внутри, как еще одна тонкая удерживающая линия. Он знал, что если выберется отсюда, то первым делом ощутит именно это. Не победу. Не облегчение. А то, что где-то над этим камнем есть человек, рядом с которым можно наконец опустить плечи хоть на секунду. Эта мысль не была ни красивой, ни удобной. Поэтому и была настоящей. Из глубины вдруг донесся другой звук. Не удар. Не шипение. Крик птицы. Пронзительный, высокий, и в нем не было ничего от подземелья. Не звук Комнаты. Не звук василиска. Не звук человека. Феникс. Александр дернулся всем телом и тут же понял, что это не Нокс. Не его темный, снежный, низкий крик. Это было иное - золотое, жаркое, старое. Такое, от чего воздух в проходе на мгновение показался не мокрым, а раскаленным светом. Фоукс. Он никогда не слышал его так близко. Но узнал сразу. Вместе с криком по проходу прошла короткая волна тепла. И тотчас же за ней - новый страшный удар, будто что-то огромное хлестнуло по камню или рухнуло всей своей длиной. Джиннина нить дернулась вверх. Не полностью. Но вверх. Александр захлебнулся воздухом. И почти тут же проход под рукой ответил. Не схлопываясь. Наоборот. На короткую секунду давление ослабло, как будто древняя воля Комнаты отвлеклась от всего сразу и повернулась к самой своей сердцевине. Гарри. Что бы там ни происходило, Гарри был жив. И не один против этой тьмы. За завалом Рон тоже что-то услышал, потому что заорал: - Что это было?! - Не знаю! - крикнул Александр в ответ, хотя уже знал достаточно. Локхарт издал звук, похожий на жалкий писк, и тут же замолчал, когда сверху с шелестом осыпалась новая горсть известковой пыли. Порог снова задрожал. Александр стиснул зубы и заставил себя вернуться в точность. Не смотреть туда. Не думать, что именно делает Гарри. Не додумывать глаза василиска, кровь и пустую волю. Только форма. Только швы. Только не дать проходу сойтись раньше времени. Один шов слева. Второй ниже. Третий - в воде, где старый раствор уже начал сыпаться от вибрации. Туда. Туда. И чуть правее, где верхняя плита давит не на них, а на соседний камень, и если ее не удержать, она провернется внутрь. Да. Так. Не сильно. Правильно. Он не заметил, когда начал шепотом повторять себе эти "так", "сюда", "держи", как будто словами можно было помочь ладоням не отпустить то, что уже начинало уходить из-под контроля. Иногда казалось, что прошло всего несколько минут. Иногда - что он сидит здесь уже полжизни. И вдруг все изменилось. Сначала - тишина. Не полная, конечно. Капала вода. За завалом тяжело дышал Рон. Пыль все еще оседала на камень. Но то глубинное давление, которое шло из Комнаты, внезапно исчезло так резко, что Александра почти качнуло вперед. Как если бы внизу оборвали натянутую до предела струну. Чужая воля, та самая сухая, пустая, тянущая Джинни вниз, треснула. Не рассеялась мягко. Именно треснула. В груди у Александра что-то отозвалось тем же разрывом. Коротко. Больно. Но после боли сразу пришло другое. Освобождение. Джиннина нить, до этого вся натянутая, измученная и чужой рукой тянутая вниз, рванулась вверх так резко, что на секунду стало темно в глазах. Жива. Слаба. Опустошена. Но больше не уходящая. Александр шумно вдохнул. Воздух обжег горло. И почти сразу из глубины коридора послышались шаги. Быстрые. Сбивчивые. Мокрые. - Алекс! - донесся голос Гарри. В нем было все сразу - усталость, сорванное дыхание, злость, радость и почти неверие в то, что он снова слышит ответ. - Здесь! - хрипло отозвался Александр. Через несколько секунд из темноты вынырнул Гарри. Палочка в одной руке. В другой - Джинни. Она висела на нем почти безвольно, голова запрокинута, рыжие волосы прилипли к щеке и плечу, мантия перепачкана водой и чем-то темным. Но живая. Теперь Александр видел это не только внутренним чувством. Грудь у нее очень слабо, но поднималась. За плечом Гарри, вспарывая сырой воздух золотым светом, летел Фоукс. Александр никогда не видел его так близко. После Нокса, темного и снежного, это почти резало глаза: алое золото, жар, живой огонь в каждом движении крыла. Рядом с ним тьма не исчезала, но становилась как будто менее правой. На груди у Гарри болтались обрывки порванного дневника. В руке, сжатый между пальцами, белел длинный клык. И этого оказалось достаточно. Не надо было объяснять сразу. Ни василиска. Ни Реддла. Ни того, что Гарри дошел до конца. Александр увидел его лицо и понял: да, именно так выглядит человек, который был в самом сердце чужой тьмы и вернулся не весь, но живой. Гарри опустился рядом с ним на одно колено почти сразу. Осторожно уложил Джинни на более сухой участок камня у стены. - Она дышит, - сказал он, как будто сам еще не до конца верил. - Я знаю, - ответил Александр. Гарри посмотрел на кровь у него на лице. На руки. На завал. - Ты долго держал? - Не считал. Фоукс уже сидел рядом с Джинни. Опустил голову к ее лбу, потом к руке Гарри, и с золотого клюва сорвались тяжелые ясные слезы. Они упали на кожу и будто впитались сразу. Александр смотрел на это и вдруг понял, чем огненный феникс отличается от Нокса не внешне, а самой природой жеста. Фоукс входил в боль как свет, которому не приходит в голову сомневаться, что он нужен. Нокс всегда был иначе - тише, холоднее, упрямее. Но сейчас, здесь, огонь был именно тем, что нужно. Гарри быстро, сбивчиво провел рукой по лицу. - Алекс... - Потом, - тихо сказал Александр. - Сначала назад. Порог все еще держался. Но уже иначе. Давление на него стало слабее, чужая воля исчезла, и проход теперь был просто разрушенной кладкой. Тяжелой. Опасной. Но уже не движимой чем-то изнутри. - Рон! - крикнул Гарри. - Мы здесь! Ответ пришел сразу: - Я знаю, что вы здесь! Вы живы?! - Да! Джинни тоже! За завалом стало очень тихо. Так тихо, что даже сквозь камень слышалось только тяжелое, рваное дыхание. Потом Рон выдохнул что-то совсем нечленораздельное и уже громче крикнул: - Отлично! Теперь откройте эту проклятую гору! Локхарт на фоне этого бурчал что-то бессвязное про большую змею, ужас и очень неподходящие для жизни школьные условия. Гарри резко обернулся к Александру. - Ты сможешь? Вопрос был не о магии вообще. О том, можно ли теперь перевести удержание порога в управляемый проход. Александр закрыл глаза всего на секунду. Можно. Не сразу. Осторожно. И не одному. - Да, - сказал он. - Но медленно. И ты помогаешь руками, не чарами. Гарри кивнул сразу. Даже не спросил почему. Вот так и выглядела их дружба в самом правильном и самом страшном виде. Без длинных слов. Без обещаний. Только это короткое "да, я понял". Александр очень осторожно изменил рисунок магии. Больше не сжимать завал изнутри. Наоборот, развести давление по краям, разгрузить верхний камень, дать нижнему лечь глубже, а третьему чуть уйти в сторону, где вода уже вымыла под ним полость. Это было тонко. Медленно. Требовало больше внимания, чем силы. От этого руки дрожали еще сильнее. Гарри уже уперся плечом в крайний обломок и надавил ровно туда, куда Александр кивнул. Камень скрипнул. Сдвинулся. Осел еще на пару дюймов. С другой стороны тут же заорал Рон: - Я помогу! - Не сверху! - одновременно крикнули оба. Через завал донеслось очень оскорбленное: - Я не идиот! Локхарт что-то возразил из серии "не все тут должны кричать", и Рон рявкнул на него так, что даже Фоукс недовольно встряхнул крылом. Еще несколько минут ушло на то, чтобы превратить хаос обвала в хоть какой-то проход. Сначала образовалась щель. Потом вывалился второй камень. Потом третий, тот самый, на котором все держалось хуже всего. Пыль снова поднялась. Завал осыпался мелочью, но уже не ехал дальше. Наконец между глыбами стало достаточно места, чтобы протиснуться человеку. Рон полез первым, конечно же, даже не дожидаясь разрешения. Он появился из пыли весь серый от каменной крошки, с расцарапанной щекой и абсолютно дикими глазами. Увидел Джинни. Замер. Потом рухнул рядом с ней так резко, что Александр хотел уже крикнуть, чтобы тот не тряс ее, но Рон только осторожно, очень осторожно коснулся ее рукава кончиками пальцев и шепотом сказал: - Джин. Вот и все. Никаких речей. Никаких слез навзрыд. Только это короткое детское имя, в котором был весь ужас последних часов. Гарри отвел взгляд. Александр не отвел. Потому что именно в такие секунды боль становится совсем человеческой, и ее нельзя прикрывать вежливостью. - Она жива, - сказал он. Рон кивнул. Один раз. Глубоко вдохнул. И только потом посмотрел на Гарри. - Ты сделал это? Гарри опустил глаза на порванный дневник и клык в руке. Потом коротко кивнул. - Да. Рон снова посмотрел на Джинни. Потом на Гарри. Потом на Александра с его кровью, пылью и дрожащими руками. - Отлично, - сказал он почти хрипло. - Тогда мы сейчас выберемся, и если кто-нибудь еще сегодня решит умереть, я его сам лично задушу. Даже сейчас это было настолько по-роновски, что Гарри дернул уголком рта. Совсем чуть-чуть. Из завала наконец протиснулся и Локхарт. Он выглядел ужасно - бледный, весь в грязи, с полубезумным взглядом и совершенно пустым лицом человека, который не просто испугался, а потерял нить собственной личности. Роново сломанное заклинание выбило из него не память на время. Оно, кажется, выжгло в нем почти весь прежний порядок. Он оглядел всех четверых, Джинни, завал и круглую дверь за спиной Гарри и очень серьезно спросил: - А это экскурсия? Рон издал звук, который нельзя было считать ни человеческим, ни приличным. Гарри устало закрыл глаза. Александр бы, наверное, даже рассмеялся, если бы у него остались силы. - Потом, - сказал Гарри глухо. - С ним потом. Возвращаться тем же путем пешком было бы безумием. Даже без Джинни на руках. Даже если бы проход оставался устойчивым. А он таким не был. Порог больше не схлопывался, но коридор за их спинами все равно оставался раненым, ломким, готовым осыпаться от каждого дурного движения. И именно в эту минуту Фоукс снова вскрикнул. Не так, как в Комнате. Мягче. Яснее. Он расправил крылья, огромные, яркие, и от их движения в сыром подземелье вдруг стало почти невозможно дышать от количества света, которого здесь по всем правилам не должно было быть. Гарри поднял голову первым. - Ты можешь?.. Фоукс, кажется, не нуждался в безупречных формулировках. Он приземлился ближе к Джинни и выразительно посмотрел сначала на нее, потом на Гарри, потом на остальных. Как учитель, столкнувшийся с особенно медлительным классом. - Думаю, это "да", - сказал Рон. Поднимать всех сразу не вышло бы даже в сказке, и это почему-то сразу стало ясно. Поэтому сначала подняли Джинни. Гарри взял ее осторожно, почти бережно до боли. Рон вцепился в край его мантии. Александр ухватился за рукав Гарри с другой стороны, уже почти не доверяя собственным ногам. Фоукс дождался, пока они устроятся, резко вскрикнул и сорвался вверх. Воздух ударил в лицо так быстро, что подземелье на секунду превратилось в один длинный, мокрый, золотой поток. Камень мелькал мимо. Трубы, швы, тьма уходили вниз, а над ними все ближе становился другой мир - кафель, свет и воздух замка. Когда Фоукс выбросил их обратно в туалет Миртл, Макгонагалл была первой у Джинни. Не самой быстрой физически - просто первой по самой природе того, как она двигалась в минуты, когда страх наконец получал обратную сторону. - Джинни! Помфри уже через секунду забрала девочку у Гарри. Спраут подхватила Александра за локоть прежде, чем тот успел убедить себя, будто и так стоит. Гарри прижали к стене коротким приказом "не падать и не спорить". Рон остался рядом с сестрой с таким лицом, что никто даже не подумал оттаскивать его дальше. Фоукс взмыл снова. И почти сразу исчез в шахте. На этот раз за Локхартом. Только когда золотой свет ушел вниз снова, Александр по-настоящему понял, что они вернулись. Не просто выбрались из-под школы. Вернулись в мир, где есть свет, люди и взрослые руки, которым можно наконец отдать часть тяжести. И именно в эту секунду магия отпустила. Не разом вся. Но достаточно, чтобы ноги подломились. Он не успел бы упасть красиво даже если бы захотел. Просто мир качнулся. Кафель ушел вбок. И чья-то рука очень крепко поймала его за плечи. Седрик. Конечно. Александр не сразу понял, что это он. Только запах свежего воздуха, влажной шерсти и чего-то очень знакомого, слишком живого после подземелья. Потом - голос: - Все. Я держу. Это было сказано очень тихо. Не для всех. Только для него. Макгонагалл уже отдавала приказы. Спраут говорила что-то Помфри. Рон не отрывал взгляда от сестры. Гарри пытался в двух словах объяснить сразу все и, разумеется, получалось ужасно. Когда Фоукс снова вынырнул из шахты с совершенно растерянным Локхартом, даже Миртл на секунду замолчала от восторга. Александр же стоял, почти навалившись на Седрика. Не специально. Просто иначе сейчас, видимо, не получалось. - Ты вернулся, - сказал Седрик, и в этих двух словах было столько сдержанного, почти сердитого облегчения, что на секунду стало трудно дышать уже от другого. Александр хотел ответить "да". Или "я же говорил". Или что-нибудь ироничное. Вышло только: - Да. И это было хуже любых красивых ответов. Потому что слишком честно. Помфри резко повернулась к ним: - Мистер Диггори, если вы уже закончили удерживать героя дня от встречи с полом, помогите мне доставить его в больничное крыло, пока он не решил, что обморок - достойный конец приключения. - Я не... - Ни слова, мистер Смит. Вот это уже было знакомо. И даже почему-то успокаивало. Дальше все пошло рывками. Коридоры. Носилки. Помфри, требующая одновременно горячей воды, места, тишины и прекращения детского героизма как социальной практики. Макгонагалл, исчезающая и возникающая снова, уже с тем лицом, с каким человек одновременно благодарен, зол и близок к тому, чтобы закрыть весь замок на лето навсегда. Гарри, которого усадили на соседнюю койку и заставили наконец выпустить из рук клык и обрывки дневника. Рон, сидящий у Джинни так прямо, будто если он сдвинется хоть на дюйм, она снова уйдет куда-то вниз. Локхарт, которого в конце концов увели отдельно, потому что его полная потерянность уже начинала мешать всем остальным. Александр почти не запомнил, как оказался в кровати. Только белизну простыней. Запах лекарств и мяты. Нокса, появившегося неизвестно откуда и севшего на высокий шкаф так, будто весь день сам провел в ожидании под дверью больничного крыла. И Седрика, который стоял у самой койки, пока Помфри не выгнала почти всех лишних. Почти. - Ему нужен покой, а не зрители, - отрезала она. - Я не зритель, - неожиданно спокойно сказал Седрик. Это было так твердо и так просто, что даже Помфри на секунду растерялась. Потом только поджала губы и сказала: - Пять минут. И не мешать. После этого в палате стало тише. Гарри с Роном были дальше, у Джинни. Спраут разговаривала с Макгонагалл у двери. Помфри ушла к шкафам за чем-то горьким и, судя по ее лицу, очень полезным. Нокс тихо переступил лапами на шкафу, но вниз не слетел. Фоукса уже не было. Седрик сел на край соседнего стула, очень близко, но не так, чтобы мешать дышать. Александр открыл глаза не сразу. Потом все-таки открыл. Мир был белым. Тихим. Слишком далеким от подземелья. И именно поэтому почти нереальным. - Не спи пока, - сказал Седрик тихо. - А то Помфри решит, что ты умер мне назло. Это была очень плохая шутка. И очень нужная. Александр слабо выдохнул что-то вроде смешка. - Я бы не стал. Голос прозвучал так хрипло, будто он не говорил несколько дней. Седрик посмотрел на него и очень осторожно провел пальцами по виску, убирая засохшую дорожку крови, которую никто еще не успел смыть до конца. Жест был коротким. Почти деловым. Но от него внутри опять стало так странно тихо, что Александру захотелось закрыть глаза не от слабости, а просто чтобы не видеть, как сильно это действует. - Ты опять все держал, пока не начал падать, - сказал Седрик без упрека. - Не все, - ответил Александр. Это была, наверное, самая честная вещь из возможных. Потому что действительно - не все. Только порог. Только проход. Только Джиннину нить. Только путь для Гарри обратно. И все равно слишком много для двенадцатилетнего мальчишки. Седрик, кажется, понял это по одному тону. Тихо выдохнул. Потом сказал: - Хорошо. Значит, не все. Но больше, чем нужно было бы одному. Александр хотел возразить. Сказать, что иначе нельзя. Что Гарри должен был идти дальше. Что Джинни не дожила бы. Что проход схлопывался. Но ни одна из этих фраз сейчас почему-то не казалась главной. Главным было совсем другое. Что Седрик здесь. Что он смотрит так, будто ничего важнее этой койки, этой минуты и того, живой ли Александр по-настоящему, для него сейчас нет. И что от этого внутри становится не легче, а глубже. - Ты злишься? - спросил Александр, сам удивившись вопросу. Седрик поднял брови. - На что именно? На василиска, школу, Локхарта или тебя? - На меня. Некоторое время Седрик молчал. Потом покачал головой. - Нет. Очень хотел бы. Но нет. Эта честность ударила сильнее, чем любой укор. - Почему? - тихо спросил Александр. - Потому что ты вернулся. Ответ был таким простым, что у него вдруг очень сильно, почти до боли, сжалось горло. Это было уже не про "дом", не про "старший", не про "тебя хочется беречь". Это было ближе. Опаснее. Но и чище. Седрик, как будто поняв, что сказал больше, чем собирался, чуть отвел взгляд. И именно в этот момент Помфри вернулась с подносом. - Отлично, - сообщила она сухо. - Раз оба живы и способны смотреть друг на друга, значит, силы на зелья тоже найдутся. Момент оборвался. И слава Мерлину. Потому что еще секунда, и пришлось бы либо говорить что-то лишнее, либо молчать уже слишком выразительно. Помфри сунула Александру в руки стакан с чем-то горьким, а Седрику - очень явный взгляд, означавший, что его пять минут кончились. Тот поднялся. Не сразу. Как человек, которому не хочется уходить, но который слишком хорошо понимает, когда надо отступить. - Я потом зайду, - сказал он. Простые слова. Ничего особенного. И все же Александр кивнул на них слишком быстро. - Да. Седрик дернул уголком рта. Почти улыбнулся. И ушел. Нокс проследил за ним со шкафа, потом перевел взгляд на Александра и тихо щелкнул клювом, будто отмечая про себя что-то важное и очень неудобное. Той ночью в больничном крыле никто из них по-настоящему не спал. Джинни иногда дышала слишком тихо, и тогда Рон сразу поднимал голову. Гарри один раз проснулся резко и сел так, будто все еще слышал шипение. Помфри ходила между койками как человек, который уже давно не верит в спокойные школьные годы. Нокс то дремал, то просыпался. Фоукс больше не появлялся. Наверное, это было правильно. Его работа там, внизу, уже закончилась. Александр лежал, смотрел в белый потолок и впервые за очень долгое время не пытался удерживать ничего. Ни проход. Ни Джиннину жизнь. Ни самого себя слишком прямо. Комната была позади. Гарри дошел и вернулся. Джинни жива. Гермиона все еще в окаменении, но теперь у этой истории хотя бы появился конец, до которого можно дотянуться. И все же сильнее всего в памяти этой ночи почему-то остался не василиск. Не порог. Не даже Гарри с Джинни на руках в проходе. Рука Седрика на его плечах у выхода. И то очень тихое, почти сердитое облегчение в голосе: Ты вернулся. И именно на этом, с болью во всем теле, с пыльным подземельем еще в ладонях и с этим коротким человеческим чудом поверх всей древней жути, Александр наконец позволил себе уснуть.