Nova Vita Ex Sanguine

Рассвет в Липниках не наступал резко. Он просачивался в мир медленно, словно небо не было уверено, стоит ли вообще будить эту часть света. Низкие тучи висели над деревней тяжёлым сводом, окрашенным в мутные оттенки свинца и разбавленного молока. Ночь уходила неохотно, оставляя после себя вязкий холод и липкую сырость, пропитавшую всё вокруг: землю, доски заборов, крышу старых домов, даже воздух, который приходилось буквально вдыхать усилием. Пока деревня погружалась в ночную тишину, они сидели по разные стороны повозки, каждый в своём безмолвии, неподвижные, словно высеченные из камня. Это было не бодрствование и не сон — скорее состояние сосредоточенного покоя, когда мысли укладывались по полкам, а разум становился ровным и прозрачным, как поверхность стоячей воды. Людям подобное показалось бы странным или тревожным, но для них это было привычной необходимостью: способ не дать столетиям пережитого разорвать сознание на части. К утру Регис уже аккуратно перебирал свои инструменты. Металл тихо звякал, соприкасаясь с деревом ящика. Он протирал каждый предмет мягкой тканью с почти церемониальной тщательностью, словно готовился не к работе, а к выступлению перед невидимой аудиторией. Детлафф стоял неподалёку, совершенно неподвижно, наблюдая за тем, как деревня просыпается. Сначала заскрипела одна дверь. Затем другая. Где-то за стеной дома раздался кашель — тяжёлый, влажный. Потом — лай собак. Он возник мгновенно, словно вспыхнул: резкий, тревожный, цепной. Собаки чувствовали его раньше людей. Они выбегали на улицы, натягивая цепи, поджимая хвосты, но не отступая, и лаяли с настойчивостью, в которой было больше беспокойства, чем агрессии. Люди появлялись осторожно. Они не выходили сразу на площадь — сначала выглядывали из окон, затем стояли у калиток, потом медленно начинали сбиваться в группы. Держались кучно, плечом к плечу, словно сама близость давала им защиту. Они говорили тихо, почти шёпотом, но взгляды их были цепкими и тяжёлыми. Повозка чужаков стояла слишком открыто, слишком заметно, словно вызов самой привычной картине их мира. Регис поднялся со ступени, заметив приближение людей, и сложил руки за спиной с мягкой учтивостью, которая выглядела почти неуместной среди этой настороженности. Толпа не подходила ближе. Они образовали широкое кольцо, оставляя пустое пространство между собой и повозкой — пространство, которое никто не хотел пересекать первым. Староста появился позже остальных. Толпа расступилась без слов, пропуская его вперёд. Он двигался медленно, но уверенно, как человек, привыкший, что за ним наблюдают и ждут решений. Крепкий, широкоплечий, с руками, огрубевшими от работы и годами ответственности. Его лицо было усталым и жёстким, словно он давно отучился показывать лишние эмоции. Он остановился в нескольких шагах от Региса и долго молчал. Его взгляд сначала задержался на повозке, потом на аккуратно разложенных инструментах, затем на самом Регисе… и лишь в самом конце — на Детлаффе. Эта задержка была слишком заметной, чтобы быть случайной. — Значит… лекарь, — произнёс он наконец медленно и хрипло, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины усталости. Регис слегка склонил голову: — Цирюльник и хирург, если позволите уточнить. Но я понимаю, что в подобных местах эти различия редко имеют значение. Староста прищурился, не торопясь отвечать. — У нас тут… слова мало чего стоят. Видели мы уже таких, что языком лечили лучше, чем руками. Да только пользы от них было не больше, чем от пустой кружки, — он сделал шаг ближе. — Давно у нас лекаря не было. Слишком давно. Последний умер ещё до того, как у моей дочери первые зубы прорезались. С тех пор сами как-то перебиваемся: травы, молитвы, да старые бабьи советы. Он тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу: — А теперь вот люди начали валиться. Сначала кашель, потом жар, потом лежат пластом, будто силы из них кто высасывает. Неделю назад похоронили старуху Зофью. Вчера — парня из кузницы. И я не уверен, что этим всё закончится, — толпа за его спиной зашевелилась. Он продолжил, уже тише: — Но есть беда похуже. Девка у нас есть… Эльза. Молодая, добрая. Ребёнка ждёт. Да только сама тает на глазах. Бледная, как снег весной. Слабая. Бабы шепчутся, что роды её добьют, — он поднял взгляд прямо на Региса. — Вот и скажи мне теперь, лекарь… ты действительно умеешь спасать людей? Или просто ищешь, где бы крышу над головой найти? Регис не ответил сразу. Он выдержал паузу, позволяя словам осесть: — Ваша осторожность более чем оправдана, — произнёс он спокойно и мягко. — Я бы и сам не доверил здоровье близких человеку, появившемуся на пороге без предупреждения. Мир слишком часто учит нас подозрительности, — он сделал небольшой шаг вперёд. — Я не чудотворец и не волшебник. Я цирюльник-хирург. Я умею лечить раны, удалять гнилые зубы, вправлять кости, останавливать кровотечения. Я принимал роды. Я лечил лихорадки и воспаления. Иногда успешно. Иногда — нет. Но я никогда не брался за дело, от которого отворачивался из страха. Он указал на свои ящики. Люди вокруг начали шептаться и с подозрением смотреть на мужчину, подозревая высокую стоимость его услуг. — Я не прошу золота! — вампир поднял руки вверх и поднял голос, чтобы привлечь больше внимания окружающих. — Я беру плату тем, что люди могут позволить себе дать: хлеб, муку, место у очага, но чаще всего просто благодарность. Если вы позволите мне осмотреть больных и беременную женщину — я сделаю всё, что в моих силах. Староста долго молчал.Его взгляд снова скользнул к Детлаффу: — А этот? Он тоже лекарь? Регис ответил спокойно: — Нет. Он мой спутник и помощник. Он не лечит людей, однако опытный странник с большим количеством навыков и теоретических знаний. Староста хмыкнул: — Молчаливый у тебя помощник, — взгляд мужчины сомнительно прошёлся по Детлаффу, но он даже не шелохнулся. Пауза снова затянулась. Наконец староста тяжело вздохнул: — Есть у нас дом. На самом краю деревни. Старый, покосившийся, крыша течёт, окна выбиты. Никто там жить не хочет, — он посмотрел прямо в глаза Регису. — Если останетесь… он будет ваш. Поднялся шум. Толпа открыто показывала своё коллективное возмущение. — Но условие одно, — продолжил он твёрдо. — Вы останетесь здесь, пока людям не станет легче. Пока не родится ребёнок у Эльзы. Пока эта проклятая горячка не отступит. Регис склонил голову без малейшего колебания: — Мы согласны. Без торга и условий. Староста долго смотрел на него. И впервые за утро его плечи чуть опустились: — Тогда… оставайтесь. Так Липники приняли их. Не как гостей или друзей, но как последнюю надежду.

***

Площадь опустела почти мгновенно — так, словно сам воздух вытолкнул людей прочь, едва разговор со старостой закончился. Несколько мгновений назад вокруг повозки стояла плотная толпа, напряжённая, молчаливая, настороженная, и каждый взгляд был тяжёлым, ощутимым почти физически. Теперь же на месте людей остались лишь следы сапог, раздавленная солома и перевёрнутое деревянное ведро у колодца. Даже лай собак постепенно затих, будто деревня решила затаить дыхание и понаблюдать из укрытия. Где-то хлопнула ставня, тихо скрипнула дверь, за забором мелькнул детский силуэт. В воздухе повисло странное ощущение наблюдения, которое не исчезает, даже когда никого не видно. Это было первое настоящее молчание деревни — не мирное, не дружелюбное, а выжидающее. Регис медленно снял перчатки и провёл ладонью по ободу повозки, словно собираясь с мыслями. Он не выглядел ни разочарованным, ни обеспокоенным — скорее сосредоточенным и удивительно спокойным. В его взгляде мелькнуло почти тёплое выражение, будто он уже мысленно принял это место как временный дом. Детлафф стоял рядом, неподвижный и прямой, будто часть самой повозки, и наблюдал за пустеющей площадью без малейшей реакции. Его взгляд скользил по окнам домов, по узким улочкам, по крышам — он отмечал всё, но ничего не комментировал. Между ними повисло короткое молчание, спокойное и привычное. — Полагаю, — наконец произнёс Регис негромко, — нам следует начать обустраиваться немедленно. Чем быстрее мы превратим это место в подобие жилища и мастерской, тем быстрее люди перестанут воспринимать нас как временную угрозу и начнут воспринимать как необходимость. Это, как показывает мой опыт, самый надёжный путь к доверию — стать частью повседневности. Когда рядом с человеком ежедневно скрипит одна и та же дверь и дымит одна и та же труба, страх постепенно уступает место привычке. А привычка, в свою очередь, становится первым шагом к доверию. Детлафф кивнул едва заметно и перевёл взгляд на дом: — Дом требует немедленного вмешательства. Крыша частично разрушена, петли двери изношены, окна пропускают влагу. Внутреннее пространство, вероятно, поражено сыростью. Если не начать сейчас, он быстро станет непригодным даже для кратковременного пребывания. Регис улыбнулся уголком губ: — Тогда, мой друг, у нас впереди насыщенный день. И должен признаться, меня это даже радует. В таких моментах я всегда чувствую странное оживление, словно перед началом нового этапа жизни, пусть и временного. Есть особое удовольствие в том, чтобы превращать запущенное место в пригодное для работы и существования пространство. Это напоминает, что любое запустение можно обратить вспять, если приложить достаточно терпения и труда. Дом встретил их запахом сырости и старого дерева. Воздух внутри был тяжёлым и влажным, словно стены годами впитывали дождь и холод. Пол скрипел под ногами, покрытый толстым слоем пыли, а в углах висели тяжёлые паутины, напоминавшие тонкие серые занавеси. Печь стояла в центре комнаты, массивная и молчаливая, как забытый страж. Ставни на окнах висели криво, пропуская полосы тусклого света. Всё пространство казалось неподвижным и застывшим во времени. Регис остановился посреди комнаты и медленно огляделся, словно мысленно переставляя предметы, которых ещё не существовало. Он провёл рукой по столешнице, оставив чистую дорожку в пыли, и тихо выдохнул. Затем повернулся к повозке и начал разгружать ящики. Этот процесс был медленным и почти ритуальным. Каждый ящик он ставил на пол осторожно, будто внутри находились не травы и инструменты, а хрупкие воспоминания. Он открывал крышки одну за другой, проверял содержимое, раскладывал пучки сушёных растений, стеклянные флаконы, ножи, бинты и свёртки ткани. Запахи постепенно начали менять атмосферу дома: горечь полыни, сладость сушёной мяты, терпкость коры. Воздух становился живым. Снаружи раздался первый удар молотка. Регис остановился, прислушался и мягко улыбнулся. Детлафф уже был на крыше. Он двигался уверенно и бесшумно, словно дом был знаком ему с самого начала. Сначала он снял сгнившие доски, аккуратно вытаскивая гвозди один за другим. Каждый гвоздь он выпрямлял и складывал рядом — движение привычное и точное. Затем проверил балки, надавливая на них ладонью, слушая, как древесина отвечает тихим скрипом. Он работал без спешки, но и без остановок, будто время не имело значения. Солнце постепенно поднималось выше, освещая крышу тёплым светом. Пыль поднималась в воздух и медленно оседала на траву. Вдалеке каркнули вороны. Регис вышел на крыльцо и поднял голову: — Должен признаться, наблюдать за тем, как ты работаешь, — это удивительно успокаивающее зрелище. В твоих движениях нет ни суеты, ни сомнений, и это создаёт ощущение, будто любой предмет, к которому ты прикасаешься, обречён стать исправным. Я искренне надеюсь, что это ощущение распространится и на наш быт в ближайшие дни. Детлафф не остановился: — Основные балки прочны. Проблема в перекрытиях. Их придётся укрепить. Если этого не сделать, осенняя влага разрушит крышу окончательно. Регис опёрся о косяк: — Я полностью доверяю твоему суждению. Более того, я начинаю подозревать, что через несколько дней этот дом станет самым надёжным строением в округе. И это, признаюсь, внушает мне определённый оптимизм. Ведь иметь крепкую крышу над головой — уже половина успеха для странствующего цирюльника, — он на мгновение задумался. — Кстати, пока ты занимаешься крышей, мне пришла в голову одна идея. Нам совершенно необходим большой рабочий стол. Мои инструменты уже заняли половину комнаты, и я начинаю опасаться, что скоро буду спотыкаться о собственные ящики. Если мы найдём доски, можно будет собрать прочный стол, достаточно широкий для работы и достаточно крепкий, чтобы выдерживать вес инструментов и пациентов. Единственная проблема заключается в том, что у нас нет пилы. А без пилы превращать доски в стол крайне затруднительно. Детлафф посмотрел вниз: — Значит, придётся найти пилу. Регис мягко рассмеялся: — Именно. И, возможно, это станет нашим первым поводом обратиться к деревне за помощью. А любой повод для взаимодействия — это уже начало доверия. Он вернулся внутрь, продолжая раскладывать травы. Работа продолжалась часами. Детлафф заменял доски, укреплял балки, выравнивал перекосившийся край крыши. С каждым новым ударом молотка дом словно возвращался к жизни. Пыль медленно оседала, запах сырости уступал запаху свежего дерева. Регис тем временем превращал пустую комнату в мастерскую. Он развешивал травы под потолком, расставлял флаконы на полках, проверял лезвия инструментов. В какой-то момент он остановился посреди комнаты и огляделся с удовлетворением. — Знаешь, — сказал он, повышая голос, — если мы продолжим в том же темпе, к вечеру это место станет вполне пригодным для жизни и работы. И должен признаться, меня это искренне радует. Есть нечто чрезвычайно утешительное в том, чтобы создавать порядок из хаоса собственными руками. С крыши донёсся тихий стук молотка. Дом медленно становился их домом.

***

Прошло несколько дней — не больше трёх, но достаточно, чтобы дом перестал казаться случайным убежищем и начал напоминать место, в котором они действительно задержались. Доски на крыше потемнели от утренней росы, пучки трав под потолком высохли и начали тихо шелестеть при каждом сквозняке, а запахи настоек и сушёных корней окончательно вытеснили затхлую сырость. Внутри уже ощущалась жизнь, однако деревня по-прежнему оставалась настороженной. В тот вечер Детлафф сидел у окна, наблюдая, как последние полосы света медленно исчезают за линией леса. Внутри дома было тихо, почти неподвижно, и эта тишина казалась плотной, как ткань. Снаружи же слышались приглушённые голоса — первые признаки того, что день деревни подходит к своему настоящему началу. Скрипнула дверь. Женщина вошла осторожно, почти украдкой, словно ожидала, что из темноты на неё кто-то набросится. На руках она держала ребёнка, укутанного в шерстяное одеяло. Её взгляд остановился на Детлаффе — и сразу же отвёлся. Это движение было быстрым, но настолько знакомым, что он заметил его мгновенно. Она сжала ребёнка крепче и чуть отступила, будто расстояние могло защитить её. Регис вышел из соседней комнаты и мягко улыбнулся женщине, приветствуя её спокойным голосом. Его присутствие словно ослабило напряжение в воздухе, но не убрало его полностью. Женщина всё равно стояла боком, избегая смотреть на второго мужчину. Детлафф медленно поднялся. Он ничего не сказал. Просто взял плащ и вышел из дома. Дверь закрылась за ним тихо.

***

Вечер уже начал сгущаться. Воздух был прохладным, и запах дыма от печей медленно расползался по улице, смешиваясь с влажным запахом земли и травы. Где-то за домами лаяли собаки, и этот лай был тревожным, настойчивым, будто они предупреждали друг друга о приближении чужака. Он шёл по дороге медленно, не торопясь, наблюдая. Люди замечали его сразу. Сначала взгляд, потом пауза, потом движение — почти незаметное, но одинаковое у всех. Кто-то переходил на другую сторону дороги. Кто-то делал вид, что срочно вспомнил о делах. Кто-то просто замолкал посреди разговора. Собаки реагировали первыми. Они начинали лаять ещё до того, как их хозяева замечали его силуэт. Глухой, раздражённый лай сопровождал его почти на каждой улице. Он шёл дальше. Кузница стояла у перекрёстка. Внутри горел огонь, и из распахнутых дверей вырывались искры и тяжёлые удары молота. Кузнец на мгновение поднял голову, увидел его — и снова опустил взгляд на наковальню, но удар молота стал сильнее и резче. Колодец находился чуть дальше. Вёдра висели криво, одно было расколото, другое держалось на узле, завязанном слишком поспешно. Дерево рассохлось, канат истёрся. Всё это требовало ремонта — простого, очевидного ремонта, который никто не делал. Он отметил это автоматически, затем пошёл дальше. Таверна стояла на краю площади. Свет из окон был тёплым и жёлтым, а шум — густым и громким, как густое пиво в кружке. Смех, песни, удары кружек о стол, гул разговоров. Это был единственный дом в деревне, где вечер становился праздником. Он открыл дверь. Шум оборвался почти мгновенно. Не полностью — сначала один стол, потом второй, потом третий. Голоса затихали по цепочке, как костры под дождём. Кто-то всё ещё говорил — и тут же получил тяжёлый хлопок по плечу. Намёк был понятен всем. Тишина не была полной, но была направленной. Трактирщик стоял за стойкой, вытирая кружку. Он не выглядел удивлённым. Скорее — усталым. Детлафф подошёл к стойке: — Добрый вечер. Мне нужен спирт. Трактирщик поставил кружку на столешницу и посмотрел на него долго, оценивающе: — Спирт, говоришь… — протянул он медленно. — А тебе много надо? Или так, для дела какого? — Для медицинских нужд. Мой спутник — цирюльник. Трактирщик хмыкнул и налил жидкость в стеклянную бутылку: — Видел я его, людей лечит. Хорошо лечит, говорят. Это дело нужное. Нам сейчас всякая помощь нужна, — он поставил бутылку на стойку, но руку не убрал. — Только вот… ты сам не лечишь. Детлафф спокойно выдержал его взгляд: — Нет, — пауза затянулась. — Ещё мне нужна пила, — добавил он. — Мы хотим соорудить стол. В таверне стало ещё тише. Трактирщик убрал руку от бутылки, но взгляд стал холоднее: — Пила… — повторил он. — Пил у нас в деревне хватает. Только вот они людям нужны. Работать надо, знаешь ли. Он подтолкнул бутылку вперёд. — Спирт бери. Этого хватит. Детлафф медленно кивнул: — Понимаю, — взяв бутылку и оставив монеты поспешил покинуть заведение.

***

Где-то далеко в деревне мелькнул свет в одном из окон. Он сразу понял, что это Регис всё ещё работает. В этом огне была жизнь и движение, которых он сам избегал. Детлафф стоял неподвижно, позволяя тишине окружить его полностью. Он не чувствовал ни сожаления, ни облегчения.

***

Поле ночью казалось бесконечным. В темноте оно теряло привычные очертания и превращалось в огромное неподвижное пространство, над которым нависало глубокое, холодное небо. Ветер медленно проходил по высокой траве, заставляя её шуршать так тихо, будто сама земля перешёптывалась во сне. Деревня осталась далеко позади — теперь её выдавали лишь редкие огни в окнах и тонкие струйки дыма, едва различимые в ночной синеве. Здесь воздух был другим: чище, холоднее, свободнее от человеческих запахов и голосов. Лес за спиной стоял чёрной стеной, почти сливаясь с горизонтом, а впереди не было ничего, кроме полей и неба. Звёзды уже полностью раскрылись над миром, рассыпавшись тысячами мелких огней. Некоторые сияли ровно и спокойно, другие будто дрожали в высоте, и Детлафф долго наблюдал за ними, словно проверяя что-то знакомое и давно изученное. Он сидел прямо на старом поваленном бревне, положив книгу на колени. Потёртый переплёт астрономического трактата уже успел впитать сырость дороги, а между страницами лежали отдельные листы с заметками и расчётами. Кончик пера быстро двигался по бумаге, оставляя ровные, аккуратные линии. Иногда он поднимал взгляд к небу, задерживаясь на определённом участке звёздного свода, после чего снова возвращался к записям. Его вычисления были сложными даже на вид — длинные столбцы чисел, схемы, окружности, пометки на Старшей Речи вперемешку с символами, понятными, вероятно, только ему самому. Ветер слегка трепал страницы, но он удерживал их рукой, не позволяя чернилам размазаться. Всё вокруг было тихим и неподвижным, и впервые за последние дни это спокойствие не казалось ему давящим. Позади послышались шаги. Не человеческие — слишком ровные и лёгкие. Детлафф не обернулся сразу: — Ты закончил? — спросил он спокойно, не отрывая взгляда от книги. Регис подошёл ближе и остановился рядом, глядя сначала на записи, потом на звёзды: — Более или менее. Хотя, признаться, слово “закончил” звучит слишком оптимистично в отношении медицины. Особенно деревенской. Там всегда остаётся ощущение, будто ты лишь временно отодвинул проблему, а не решил её окончательно. Он медленно опустился рядом на траву и устало провёл ладонью по лицу. — Женщина, что пришла сегодня… её зовут Ханна. Мальчика зовут Петер. Ему едва ли больше семи. Сначала она боялась даже зайти в дом, постоянно смотрела на тебя так, словно ожидала, что ты внезапно бросишься на неё прямо посреди комнаты. Но знаешь… когда я начал осматривать ребёнка, она довольно быстро поняла, насколько всё плохо на самом деле. Страх за сына оказался сильнее страха перед тобой. Он тихо выдохнул. — У мальчика очень сильная лихорадка. Обезвоживание настолько сильное, что кожа буквально не удерживает тепло. Он почти не реагировал, когда я пытался привести его в чувство. Ханна всё время плакала и пыталась оправдываться за своё поведение, будто ей стало стыдно за собственный испуг. Она несколько раз повторила, что не хотела тебя оскорбить. Люди удивительно быстро начинают сожалеть о своих страхах, когда понимают, что нуждаются в помощи. Детлафф молча слушал, глядя в небо. Регис чуть повернул голову в его сторону: — А ты, как я вижу, решил провести вечер в куда более приятной компании. Что именно ты делаешь? Потому что, должен признаться, твои записи выглядят так, словно ты пытаешься вычислить движение самих сфер. Детлафф несколько секунд молчал, будто раздумывая, стоит ли вообще объяснять. Потом всё же развернул книгу чуть ближе к Регису. — Это попытка уточнить цикличность смещения некоторых созвездий относительно горизонта. Большинство трактатов, написанных людьми, крайне неточны. Они слишком сильно полагаются на визуальные наблюдения и почти не используют математические расчёты. Если сопоставить положение нескольких звёзд за разные периоды времени, можно вычислить закономерность их движения значительно точнее, — он указал пером на одну из схем. — Здесь отмечены углы отклонения. А здесь — предполагаемая скорость смещения относительно сезонного цикла. Если расчёты верны, то зимой созвездие Ард Скеллиге будет появляться раньше примерно на… — он замолчал. Регис смотрел на записи с выражением искренней и совершенно беспомощной сосредоточенности. Несколько секунд он щурился, пытаясь понять хотя бы направление мысли, после чего тихо рассмеялся — Детлафф… я не понял ни единого слова после “цикличности”. И должен признаться, меня это даже немного восхищает. Мне кажется, твои расчёты выглядят настолько сложно, что их можно показывать людям вместо охранных рун, — он покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Нет, серьёзно. Я прожил достаточно долго, чтобы научиться разбираться в анатомии, алхимии, медицине и даже человеческой философии, но математика для меня всегда выглядела как попытка разговаривать с миром на языке, который он сам не понимает. На мгновение между ними повисла тишина. И вдруг Детлафф едва заметно улыбнулся. Совсем слабо. Почти устало, однако по-настоящему. Регис смотрел на него ещё несколько секунд, всё ещё слегка ошарашенный этой короткой, почти неуловимой улыбкой. Она исчезла так же быстро, как появилась, будто Детлафф сам не ожидал от себя подобной реакции и поспешил снова спрятаться за привычной холодностью. Но Регис всё равно успел её заметить — слишком живую, слишком настоящую для того состояния, в котором его друг пребывал последние недели. — О… — медленно протянул он с мягким сарказмом. — Так ты всё же не окончательно обратился в мрачное каменное изваяние. Признаться, я уже начал подозревать, что единственное выражение лица, доступное тебе после пробуждения, — это молчаливое презрение ко всему окружающему миру. Детлафф несколько секунд молчал. Ветер слегка шевелил страницы книги у него на коленях, а звёздный свет серебрил края тонких листов. Он медленно провёл пальцами по одной из схем, будто сам пытался понять собственные мысли прежде, чем озвучить их. — Дело даже не в твоём непонимании вычислений — произнёс он наконец тихо и поднял взор к небу. — Просто… это странное чувство. Я не испытывал ничего подобного очень давно. Наверное, с тех времён, когда мир ещё действительно казался мне интересным. Регис ничего не сказал, лишь продолжил внимательно слушать. — Когда я начал сверять карты и наблюдения, — продолжил Детлафф уже спокойнее, — я внезапно понял, что мне действительно хочется этим заниматься. Не просто отвлечься или занять разум. Мне интересно. По-настоящему. И, признаться, я даже не сразу понял, почему это вызвало у меня такую реакцию. Он слегка нахмурился, будто раздражаясь на самого себя за необходимость подбирать слова. — Люди обычно называют подобное… увлечённостью, кажется. Когда мысль постоянно возвращается к чему-то сама собой. Когда тебе хочется продолжать изучение не потому, что это необходимо, а потому, что сам процесс приносит удовлетворение. Регис улыбнулся заметно мягче: — Звучит подозрительно похоже на жизнь, Детлафф. Тот проигнорировал замечание: — Меня всегда раздражало, насколько неточны человеческие трактаты об астрономии. Они описывают небо так, будто наблюдают за ним несколько лет, максимум десятилетий. Но движение небесных тел становится по-настоящему заметным только спустя столетия. Люди просто живут недостаточно долго, чтобы увидеть закономерность полностью, — он снова посмотрел на записи. — А я видел. Или, по крайней мере, могу попытаться сопоставить то, что видел раньше, с тем, что существует сейчас. И… это неожиданно увлекает меня сильнее, чем должно. На последних словах в его голосе мелькнуло что-то почти растерянное. Регис тихо усмехнулся и опёрся руками о землю: — Знаешь, а ведь это, возможно, первое по-настоящему хорошее известие с момента нашего прибытия в эту деревню. Я уже начал опасаться, что ты окончательно убедил себя в бессмысленности собственного существования. Детлафф ничего не ответил сразу. Он долго смотрел на небо, где между облаков медленно проступало очередное созвездие. — Не думаю, что смысл появился, — произнёс он наконец спокойно. — Но… возможно, появилось что-то, что делает само течение времени чуть менее раздражающим. Регис рассмеялся негромко, качнув головой: — Для тебя это уже почти вдохновенная поэзия. Берегись, такими темпами ты однажды начнёшь получать удовольствие от человеческого общества. — Это крайне маловероятно… — И всё же сегодня ты улыбаешься из-за звёзд. Я считаю это серьёзным прогрессом. Детлафф снова опустил взгляд к книге, но на этот раз уголки его губ едва заметно дрогнули вновь. И Регис, заметив это, решил не говорить больше ни слова, чтобы случайно не спугнуть этот редкий, почти забытый проблеск жизни.