Nova Vita Ex Sanguine

Лена всё ещё держалась за него так, словно земля под ногами могла исчезнуть в любую секунду. Детлафф не сразу понял, что делать дальше. Первое движение его было почти инстинктивным: осторожно положить ладонь ей на спину, не прижимая сильнее, не заставляя отстраниться, просто обозначая присутствие. Потом он замер, потому что любое следующее действие казалось ему либо слишком грубым, либо слишком человеческим, а в подобных вещах он никогда не чувствовал себя уверенно. С боем было проще, с болью тела — тоже, даже со смертью, если та уже случилась, можно было иметь дело: перенести, осмотреть, понять причину, сделать вывод. Но с живым человеком, который рыдал у него на плече, сжимая пальцы на его шее так отчаянно, будто он был последней устойчивой вещью в мире, всё было гораздо сложнее. Поля вокруг них оставались тихими и влажными после недавнего дождя. Грязь холодила колени, ветер шёл по высокой траве мягкими волнами, а за спиной, там, где начиналась роща, всё ещё стояла тёмная линия деревьев. Дневной свет казался здесь почти чужим после болотного тумана, но даже он не мог сразу вытеснить из памяти хижину, тело Бориса, чёрную запёкшуюся кровь и тот крик, который прозвучал не снаружи, а прямо внутри головы. Детлафф всё ещё ощущал его слабое эхо где-то за висками, хотя разум уже пытался разложить пережитое на отдельные факты: тело, аппарат, туманник, женский крик, смерть Бориса. Всё это требовало объяснения, но объяснения должны были подождать. Лена всхлипывала уже тише, но от этого её состояние не казалось лучше. Наоборот, прежний ужас, резкий и яркий, начал сменяться чем-то более тяжёлым. Она не кричала, не задавала вопросов, не пыталась подняться. Просто сидела в грязи, уткнувшись лицом в его плечо, и дрожала всем телом. Пальцы её постепенно ослабли, но не отпустили его полностью. Детлафф чувствовал, как неровно поднимается её грудь при каждом вдохе, как срывается дыхание, как она пытается взять себя в руки и не может. Это раздражало его. Не сама истерика девушки, а фактор собственного бессилия. Он совершенно не знал, какие слова люди говорят в такие моменты. — Лена, — произнёс он наконец. Голос прозвучал ровно, почти неправильно. Она не ответила. Детлафф нахмурился, будто неудача первого слова была задачей, требующей немедленной корректировки. — Мы вышли из леса, — сказал он после короткой паузы, стараясь говорить медленнее. — Сейчас мы на дороге, рядом поля, до деревни недалеко, ничего из того, что было там, сейчас не рядом с нами. Лена тихо всхлипнула, но не подняла головы. Он сам услышал, насколько неуклюже это прозвучало. Сухо, больше походя на отчёт. Словно она была не человеком, пережившим ужас, а испуганной лошадью, которой нужно перечислить очевидные предметы вокруг. Впрочем, с лошадьми это иногда помогало. С людьми, вероятно, должно было быть сложнее. Он осторожно убрал ладонь с её спины, но, заметив, что она тут же напряглась, вернул её обратно. — Борис мёртв, — продолжил он тише. — Это уже нельзя изменить. Но Эльза жива, его сын жив, ребёнок жив. И им понадобится кто-то, кто сможет сказать им правду не так, чтобы разрушить их окончательно. Лена резко вдохнула. Слова, кажется, дошли до неё, задев за самое хрупкое. Она медленно отстранилась, всё ещё не отпуская его полностью. Лицо её было мокрым от слёз, ресницы слиплись, на щеке остался след грязи, вероятно, от собственной ладони. Выглядела она моложе, чем обычно. Не той девушкой, которая спорила с отцом у мельницы, не той, которая знала половину деревни и умела говорить с людьми так, будто всю жизнь несла на себе чужие заботы. Сейчас перед ним была просто двадцатиоднолетняя девушка, увидевшая мёртвого знакомого в месте, куда её с детства учили не смотреть. — Я не смогу, — прошептала она. Детлафф хотел ответить сразу, но остановился. Обычно он ненавидел, когда люди говорили подобные вещи. Не потому что считал их слабыми, а потому что не понимал, зачем заранее произносить поражение, если действие ещё не совершено. Но сейчас резкость была бы ошибкой. Он понимал это, хоть и не знал, чем её заменить. — Сейчас не нужно, — сказал он наконец. — Сейчас нужно дойти до дома. — До чьего? — слабо спросила она. — До нашего. Регис хорошо справляетсяс подобными ситуациями. Лена закрыла глаза и попыталась вытереть лицо рукавом, но только размазала слёзы и грязь по коже. Это движение выглядело таким беспомощным, что Детлафф машинально снял с плеча плащ, нашёл более чистый край ткани и протянул ей. Она посмотрела на него несколько секунд с таким выражением, будто не сразу поняла, что он предлагает. Потом приняла ткань и прижала к лицу. — Ты ужасно плохо успокаиваешь людей, — сказала она сквозь дрожащий вдох. Детлафф помолчал: — Я подозревал это. На её губах появилось что-то очень слабое, почти незаметное. Не улыбка, скорее тень улыбки, возникшая вопреки всему. — Но ты пытаешься. — Да. — Это тоже заметно. Он не знал, хорошо это или плохо, поэтому не ответил. Лена ещё некоторое время сидела неподвижно, прижимая плащ к лицу. Потом глубоко вдохнула, выдохнула, снова вдохнула. Дыхание всё ещё сбивалось, но уже не так отчаянно. Она опустила взгляд на собственные руки и словно только теперь заметила, что пальцы вонзились в сырую землю. Под ногтями темнела грязь, ладони дрожали, ткань юбки на коленях была испачкана почти до неузнаваемости. — Я не должна была идти туда, — сказала она тихо. — Возможно. Она подняла на него взгляд. В нём промелькнула обида, но слишком слабая, чтобы стать настоящей: — Очень утешительно. — Я не уверен, что ложь помогла бы. Лена усмехнулась почти беззвучно и снова вытерла лицо: — Нет. Наверное, не помогла бы. Детлафф поднялся первым. Грязь холодно потянула ткань на коленях, когда он выпрямился, и на мгновение он снова посмотрел в сторону рощи. Линия деревьев казалась обычной, слишком умиротворённой. Там не двигались странные тени, не выходил туман, не слышалось клацанье зубов. Но теперь эта обычность не вызывала доверия. Лес снова притворился лесом, и именно это было неприятнее всего. Он протянул Лене руку. Она посмотрела на неё, потом на него: — Я могу сама. — Можешь. Руку он не убрал. Лена несколько секунд колебалась, затем всё же вложила свои пальцы в его ладонь. Когда она попыталась подняться, ноги подогнулись почти сразу. Детлафф успел подхватить её за локоть, удерживая от падения. Девушка резко выдохнула и вцепилась в его предплечье уже без всякого смущения. — Голова кружится, — прошептала она. — После такого это ожидаемо. — Ты опять говоришь как лекарь. — Нет, Регис сказал бы лучше. Она попыталась сделать шаг и поморщилась, когда мокрая юбка неприятно прилипла к ногам. Детлафф придерживал её осторожно, но крепко. Они двинулись по дороге медленно, значительно медленнее, чем следовало бы, если бы он шёл один. Ему приходилось подстраиваться под её шаг, ждать, когда она снова собирается с силами, иногда останавливаться, когда дыхание опять начинало сбиваться. Сначала это раздражало его привычную внутреннюю точность. Потом он заставил себя перестать считать задержки. Путь до деревни оказался длиннее, чем казался раньше. Поля тянулись по обе стороны дороги влажными полосами, на которых кое-где блестели лужи. Издалека уже виднелись первые крыши Липинок, но между ними и деревней всё ещё лежало слишком много открытого пространства. Ветер приносил запах дыма, сырой травы и человеческого жилья, и этот запах постепенно вытеснял из памяти болотную тяжесть. Лена всё ещё молчала. Иногда она оборачивалась назад, но быстро отводила взгляд, словно боялась снова увидеть между деревьями нечто такое, чему не было места при дневном свете. Детлафф нёс сумку с пробами на одном плече, а другой рукой поддерживал Лену. Внутри чехла тихо позвякивали склянки. Этот звук неожиданно злил его. Он напоминал, что даже после всего произошедшего им всё равно придётся заниматься делом. Пробы воды, ил, мёртвая жаба, аппарат в хижине, тело Бориса, следы фисштеха. Всё это было важно. Но сейчас рядом с ним шла девушка, которая ещё несколько минут назад стояла на коленях перед трупом знакомого человека и не могла подняться. Две реальности существовали одновременно, и ни одна не отменяла другую. — Ты расскажешь Регису всё? — спросила Лена наконец. Голос её стал тише и хриплее после слёз. — Да. — Про крик тоже? — Да. Она напряжённо сглотнула: — Он ведь был не снаружи? — с ноткой безнадёжности почти прошептала девушка. Детлафф посмотрел на неё: — Ты тоже это поняла? Лена кивнула, крепче сжимая его руку: — Я слышала его внутри. Будто он был в голове. Будто… будто кто-то вспомнил за меня чужую смерть, — она произнесла последние слова почти шёпотом. Детлафф ничего не ответил сразу. Формулировка была неприятно точной. Слишком точной для деревенской девушки, которая, по мнению многих, должна была заниматься только домом, мельницей и будущим замужеством. Он снова подумал, что Лена гораздо наблюдательнее, чем окружающие привыкли считать. — Регис должен это услышать, — сказал он наконец. — Полностью. — А если он решит, что я просто испугалась? — Не решит. — Почему? — Потому что я слышал то же самое. Она посмотрела на него с заметным облегчением. Именно облегчением человека, который боялся остаться наедине с собственным безумием. — Хорошо, — сказала она. — Значит, это было не только со мной. — Это не обязательно хорошая новость. На окраине деревни им встретилась пожилая женщина с корзиной белья. Она замедлила шаг, увидев Лену в грязной юбке, с мокрым лицом и плащом Детлаффа в руках, но ничего не спросила. Только перекрестилась и поспешила дальше. Чуть позже из-за забора выглянул мальчишка, кажется, один из тех, кто приносил Детлаффу игрушки, но, заметив выражение его лица, тут же скрылся обратно. Липинки умели замечать беду раньше, чем кто-то произносил её вслух. К дому Региса они подошли уже ближе к полудню. Из трубы поднимался тонкий дым, под навесом сушились травы, а на свежем столе у окна, который Детлафф сделал собственными руками, виднелись раскрытые записи. Дом выглядел слишком мирно после леса. Регис открыл дверь почти сразу после первого стука. Вероятно, он услышал их шаги заранее. На лице его сначала появилось обычное внимательное выражение, но оно исчезло в тот же миг, когда он увидел Лену. Взгляд скользнул по её грязной юбке, дрожащим рукам, мокрым щекам, затем по сумке Детлаффа, по его лицу, и стал совершенно другим: спокойным, собранным, врачебным. — Внутрь, — сказал он без лишних вопросов. Лена переступила порог и почти сразу остановилась, будто внезапно поняла, что вошла в чужое пространство в таком виде. Она попыталась выпрямиться, вернуть себе достоинство, но сил на это почти не осталось. Регис заметил и мягко указал на лавку возле очага. — Сядьте. Сейчас не время заботиться о приличиях. — Простите, — прошептала она. Именно в этот момент Детлафф поймал себя на мысли, что совсем не заметил момента, когда они с Леной перешли на «ты». — За что именно? Лена растерянно посмотрела на него: — Я… не знаю. — Тогда не тратьте силы на извинения без повода. Сказано это было так мягко, что даже Детлафф, стоявший у двери, почувствовал: Регис уже понял, в каком она состоянии, и начал делать то, что ему самому не удалось. Не спорить с её страхом, не убеждать её успокоиться, а просто возвращать мир к понятным действиям. Регис быстро налил воды в глиняную кружку и добавил несколько капель настойки из маленького пузырька. Запах мелиссы, валерианы и чего-то горького сразу поднялся над кружкой. Лена приняла её обеими руками, но пальцы дрожали так сильно, что часть воды пролилась на край. — Медленно, — сказал Регис. Он сразу же подошёл к девушке, придерживая ее дрожащие руки, помогая сделать глоток. — Не залпом. Сначала один глоток, потом вдох, затем ещё один. Она послушалась. Детлафф поставил сумку с пробами на стол. Склянки звякнули громче, чем хотелось бы. Регис бросил на них короткий взгляд, но пока не подошёл. Сначала он занялся Леной. Осмотрел её лицо, зрачки, пульс на запястье, дыхание. Двигался он спокойно и предсказуемо, каждый раз предупреждая её, что собирается сделать, словно работал не с раной, а с человеком, которому нужно заново убедиться, что к нему не прикоснутся внезапно. — Вы ранены? — спросил он. Лена покачала головой: — Нет. Только… я упала. — Голова кружится? — Немного. — Тошнота? — Нет. — Дрожь? Она слабо усмехнулась, посмотрев на собственные руки: — Кажется, это очевидно… — Очевидные вещи тоже нужно называть. Регис накрыл её плечи тёплой тканью и наконец повернулся к Детлаффу: — Что произошло? Детлафф не стал смягчать или украшать. Он рассказал всё. Коротко, но подробно: как они взяли пробы из реки, колодца и болота, как нашли хижину, как услышали крик, как увидели тело Бориса, как рядом лежал разбитый аппарат, как снаружи что-то обходило хижину, а потом послышалось клацанье зубов, как они бежали через лес, как Лена узнала Бориса. Регис слушал молча. Лишь однажды его лицо изменилось — когда Детлафф упомянул аппарат. Не сильно, только взгляд стал острее, внимательнее. Потом, при словах о крике, он медленно перевёл глаза на Лену. — Вы тоже слышали его внутри головы? Лена кивнула. Кружка всё ещё была у неё в руках: — Да, я сначала подумала, что это… не знаю. Что он снаружи, но нет! Он был здесь! — она коснулась виска. — Будто кто-то кричал изнутри. Регис задумался: — Интересно. — Интересно? — переспросила Лена почти с ужасом. Он тут же смягчил выражение лица: — Простите, это слово прозвучало хуже, чем я намеревался. Я имел в виду, что это важно. И необычно. — Это было страшно. — Не сомневаюсь. Детлафф заметил, что Лена после этих слов чуть расслабилась. А Регис, как обычно, сумел найти верный тон там, где сам Детлафф едва не сломал бы всё прямотой. — Бориса нужно забрать, — сказал Детлафф. — И аппарат тоже. Регис кивнул: — Да, но не вдвоём и не сейчас без подготовки. Если рядом действительно был туманник, а хижина находится у болота, возвращаться туда следует осторожно. Кроме того, нам придётся сообщить старосте. Лена резко подняла голову: — Старосте? — Без его разрешения тело Бориса не примут к похоронам, а если мы принесём из леса аппарат, нам потребуется объяснить, где и как мы его нашли. Детлафф нахмурился: — Чем меньше людей узнает об аппарате, тем лучше. — Согласен, — спокойно ответил Регис. — Но полностью скрыть это не получится. Тело человека нельзя просто внести в деревню как мешок муки. Лена обхватила кружку крепче: — Эльза… Тишина после её имени стала тяжелее. Регис посмотрел на неё внимательно: — Ей нельзя говорить сейчас резко. — А как можно? — спросила Лена. — Как вообще можно сказать женщине, которая едва пережила роды, что её муж лежит мёртвый в лесу? На этот раз никто не ответил сразу. Потому что хорошего ответа не было. Детлафф смотрел на стол, на склянки, на собственные руки. Он снова почувствовал раздражение. Не на Лену, не на Региса. На саму необходимость подбирать слова перед неизбежным. Иногда правда была подобна ножу: можно было сделать разрез аккуратно или грубо, но избежать боли всё равно не получалось. Регис первым нарушил молчание: — Сначала ей нужно дать успокоительное, потом рядом должна быть Лена. И, возможно, кто-то из женщин, кому она доверяет. Мы не станем говорить ей до тех пор, пока не будем уверены, что тело действительно можно вернуть и что мы знаем хотя бы часть обстоятельств. Не для того, чтобы скрывать. Для того, чтобы не оставить её наедине с ужасом без опоры. Лена медленно кивнула. На лице её снова появилась боль, но теперь в ней было меньше паники, появилась задача, а задача, как понял Детлафф, помогала ей почти так же, как ему самому. — Я пойду к ней, — сказала она. — После того как… — она не договорила. — После того как вы придёте в себя, — закончил Регис. — Не раньше. — Я уже пришла. — Нет. Сказано было мягко, но твёрдо. Лена открыла рот, чтобы возразить, но, кажется, вдруг поняла, что спорить действительно не в состоянии. Она устало опустила взгляд и сделала ещё один глоток настоя. Детлафф тем временем открыл сумку и начал выкладывать пробы на стол. Склянки с водой из реки, колодца и болота. Отдельно — ил в плотно закрытой банке. Завёрнутая в ткань мёртвая жаба. Регис подошёл ближе и начал осматривать всё с той сосредоточенностью, которая говорила: потрясение уже отложено в сторону, работа началась. — Хорошо, что ты ничего не разбил, — произнёс он. — Я старался. — Вижу, — Регис взял склянку с болотной водой, поднёс к свету и слегка повернул. Внутри плавали мелкие тёмные частицы, а на стекле оставался едва заметный мутный налёт. — Нам нужно вернуться туда, — сказал он. — Но не только за телом. За аппаратом, за остатками вещества, за пробами древесины вокруг хижины и, возможно, за грибком, если он там есть. Лена побледнела снова. Детлафф заметил это раньше Региса: — Ты туда не пойдёшь. Она подняла взгляд: — Я знаю дорогу. — Я её запомнил. — Лес там меняется. — Я запомнил достаточно. Лена хотела возразить, но слова застряли. Регис посмотрел на них обоих и негромко сказал: — Сегодня туда никто из нас не пойдёт один. И Лена не пойдёт вообще. Впервые за всё время она не стала спорить. Просто закрыла глаза и выдохнула. В доме стало тихо. За окном шевелились травы под навесом, где-то вдалеке по деревне прошёл чей-то кашель. Липинки жили дальше, не зная, что в нескольких часах пути от них в старой болотной хижине лежит тело Бориса, а рядом с ним — предмет, который может объяснить не только его смерть, но и болезнь, медленно разъедающую деревню. Детлафф посмотрел на Лену. Она сидела, укутанная в ткань, с кружкой в руках, всё ещё бледная, но уже не разрушенная. Слёзы высохли на щеках, взгляд стал тяжелее и взрослее, чем утром. Ему почему-то показалось, что лес забрал у неё что-то важное, но не смог забрать главного. Она всё ещё думала не только о себе, а об Эльзе, о ребёнке, о деревне. — Ты справилась лучше, чем думаешь, — сказал он неожиданно для самого себя. Лена медленно повернула голову: — Это ты сейчас опять пытаешься меня успокоить? Он помолчал: — Да. Она устало улыбнулась, совсем слабо, но на этот раз по-настоящему: — Уже лучше. Регис, стоявший у стола со склянкой болотной воды в руке, бросил на Детлаффа быстрый взгляд, в котором мелькнуло что-то похожее на тёплое удивление. Затем он ничего не сказал и вернулся к пробам, оставив эту маленькую победу без комментариев.

Некоторое время спустя.

Когда Лену наконец проводили домой, день уже начал клониться к вечеру, хотя до настоящих сумерек оставалось ещё несколько часов. Небо над Липинками было низким, серым и неподвижным, словно тяжёлое полотно, натянутое над крышами, полями и лесом. Воздух пропитался сыростью. После болот она казалась особенно заметной, будто весь мир вокруг медленно впитывал в себя ту же тяжёлую влагу, которую Детлафф чувствовал возле старой хижины. Дом, где они с Регисом жили последний месяц, снова наполнился привычными запахами трав, дерева, горячей воды и старой бумаги, но даже они теперь не могли полностью вытеснить из памяти болотный дух: гниль, застоявшуюся воду, чёрную кровь на досках, мёртвое лицо Бориса. Регис некоторое время молча перебирал содержимое своего ящика, проверяя бинты, крепкие полотняные ленты, чистые перчатки, пару пустых мешков и несколько стеклянных сосудов, которые, судя по выражению его лица, он собирался использовать не только для медицинских целей. Детлафф стоял у двери, уже готовый выйти, но не торопил его. Он знал Региса достаточно хорошо, чтобы понимать: если тот собирается в опасное место, то никогда не делает это бездумно, даже если прекрасно помнит о собственной природе. На новом столе лежали разложенные пробы болотной воды, ила, засохшей зелени и небольшой свёрток с мёртвой жабой. Всё это выглядело почти нелепо рядом с тем, зачем им сейчас предстояло вернуться в лес. Они шли не за ответом, а за телом человека и за предметом, который мог оказаться гораздо важнее, чем казался на первый взгляд. Перед самым выходом Регис задержался у стола, будто вспомнил о чём-то в последнюю минуту. Его взгляд упал на тонкий скальпель, лежавший поверх свернутой ткани. Инструмент был маленьким, почти изящным, с узким лезвием, которое при свете окна блеснуло едва заметной холодной полосой. Регис взял его двумя пальцами, некоторое время смотрел на металл, а затем поднял глаза на Детлаффа. На лице его появилось выражение задумчивого сомнения, настолько серьёзное, что на мгновение могло показаться: он действительно взвешивает, пригодится ли хирургический инструмент против болотного чудовища. — Как думаешь, есть смысл взять его для самообороны? — спросил он с той спокойной учтивостью, с какой обычно интересовался количеством зверобоя в настое. Детлафф посмотрел сначала на скальпель, затем на Региса, затем снова на скальпель. Несколько секунд он молчал, будто давал другу возможность самостоятельно услышать абсурдность вопроса. Потом слегка приподнял бровь: — Ты уже настолько основательно забыл свою естественную природу? Регис выдержал паузу, посмотрел на инструмент ещё раз и, наконец, мягко усмехнулся. В этой усмешке было и признание правоты, и усталость, и та тонкая самоирония, которой он прикрывал всё, что не хотел произносить вслух. Он аккуратно положил скальпель обратно. — Иногда полезно сохранять иллюзию цивилизованности, — сказал он, закрывая крышку ящика. — Против туманника? — Особенно против туманника. Если мы начнём выглядеть так же неучтиво, как окружающий мир, это будет прискорбным поражением культуры. — Тогда оставь культуру дома. — Убедительно, хоть и лишено изящества. Детлафф открыл дверь, и влажный воздух сразу проник внутрь, шевельнув пучки сушёной мяты под потолком. Регис взял ящик, закинул на плечо плотный плащ и вышел следом. Детлафф смотрел на дорогу, ведущую в сторону леса. Ему не нравилось возвращаться туда до того, как они поняли хотя бы половину происходящего. Но тело Бориса нельзя было оставить в хижине, как и аппарат. Они выбрали путь через поля, избегая главной дороги и деревенской площади. Чем меньше людей видело их уход, тем меньше вопросов пришлось бы объяснять до того, как у них появятся ответы. Поля тянулись по обе стороны от узкой тропы влажными полосами. Прошлый дождь оставил в бороздах мутную воду, а высокая трава, наклоняясь под ветром, касалась их ног холодными мокрыми стеблями. На расстоянии Липинки казались почти мирными. Дым поднимался из труб, где-то лаяла собака, над крышами кружили вороны, и всё это выглядело настолько обычно, что почти раздражало. Мир всегда умел продолжать существовать после чужого ужаса. Люди могли плакать, хоронить, сходить с ума, терять любимых, а трава всё равно росла, печи дымились, вода текла по старым канавам. Регис шёл рядом молча. Детлафф знал, что тот думает о теле, о болезни, об аппарате, о Лене, возможно, об Эльзе и о том, как именно сказать ей правду. Сам Детлафф думал о другом. О крике внутри головы, о том, что Лена назвала его так точно: будто кто-то вспомнил за неё чужую смерть. И о том, что никакая болотная лихорадка не могла объяснить подобное. Лес встретил их иначе, чем в первый раз. Возможно, потому что рядом не было Лены, чьё напряжение делало каждый шорох острее. Возможно, потому что теперь Детлафф уже знал, чего ожидать. А возможно, потому что лес и правда умел выбирать, как являться разным людям. Свет снова странно терял силу среди крон, хотя до заката оставалось время. Воздух стал плотнее, сырее, насыщеннее запахом коры, мха и старой воды. Птиц почти не было слышно. Ветви скрипели наверху длинно и медленно, будто разговаривали между собой на языке древесины. Регис, в отличие от Лены, не запрещал ему смотреть по сторонам. Он сам смотрел достаточно внимательно, но делал это без суеверного страха, скорее с осторожностью исследователя, который признаёт, что перед ним среда с неизвестными правилами. Несколько раз Детлаффу казалось, что тени между деревьями движутся не так, как должны, но он не останавливался. Их целью была хижина, всё остальное могло подождать. К болотам они вышли почти тем же путём. Туман стоял низко, не поднимаясь выше пояса, и из-за этого чёрные мёртвые деревья казались выросшими из молочной пелены. Вода была неподвижной, даже когда ветер проходил по верхушкам деревьев, поверхность трясины не рябила. Запах стал тяжелее уже у самой кромки: гниющие растения, мокрая земля, застоявшаяся вода, и под всем этим что-то ещё, едва заметное, горьковатое, напоминающее одновременно грибницу и перегоревшую траву. Регис остановился, вдохнул осторожно, без прежней театральности, с которой он иногда нюхал настои или вина, и его лицо стало серьёзнее. — Ты чувствуешь? — спросил он негромко. — Да. — Здесь есть что-то, чего не было в обычной болотной воде. — Это может быть аппарат? — Может быть, а может быть, то, ради чего аппарат вообще стоял именно здесь. Он больше ничего не добавил и направился к хижине. Доски крыльца скрипнули под их шагами, но не провалились. Дверь всё ещё висела на одной петле, приоткрытая ровно так, как они оставили её в спешке. Внутри было темно, влажно и тихо. Не так тихо, как в момент крика, но всё равно слишком тихо для старой постройки среди болот. Тело Бориса лежало там же. Оно не исчезло, не изменило положения, не стало менее страшным от того, что теперь рядом не было Лены. Напротив, без её рыданий оно казалось ещё более неприглядным, лишённым всякой человеческой защиты. Борис лежал вытянуто, с запрокинутой головой и перекошенным лицом, толстая ветвь всё ещё пронзала бедро, будто лес не просто убил его, а приколол к полу как насекомое к доске. Запёкшаяся кровь потемнела ещё сильнее, стала похожа на чёрную смолу, забившую щели между гнилыми досками. Регис поставил ящик у стены и опустился на корточки рядом с телом. Некоторое время он не прикасался к Борису, только смотрел. Взгляд его двигался по лицу, шее, рукам, одежде, ране в бедре и тёмной крови вокруг. Затем он осторожно наклонился ближе, осмотрел ветвь и место, где она входила в тело. Детлафф заметил, как меняется выражение его лица. Сначала врачебная сосредоточенность, потом сомнение, затем почти раздражение. — Не похоже на обычное нападение чудовища, — произнёс Регис. — Я заметил. — Нет следов борьбы в обычном смысле. Он не пытался отбиться от зверя, не пытался отползти. Его либо обездвижили сразу, либо он не понял, что происходит, до последнего мгновения. — Лицо говорит, что понял. Регис поднял взгляд: — Да, но слишком поздно. Детлафф оставил его у тела и вышел из хижины, чтобы осмотреть ближайшие окрестности. Если аппарат лежал у руки Бориса, значит, возможно, вокруг сохранились следы. Туманник или нечто другое могло нарушить их, но кое-что всё равно оставалось. Он обходил хижину медленно, почти бесшумно, стараясь не наступать на мягкие участки земли. У задней стены мох был примят, но не так, как после человеческих ног. В нескольких местах виднелись длинные влажные борозды, будто что-то тяжёлое протащили по земле, не касаясь её полностью. Возле корней почерневшего дерева он заметил след когтей. Слишком глубокий для обычного зверя, слишком неровный для человека. Он присел, коснулся следа пальцами и услышал за спиной лёгкий звук. Это не было похоже ни на шаг, ни на треск, скорее изменение воздуха. Будто туман вдруг стал плотнее в одном месте. Детлафф не обернулся сразу. Он слышал это существо уже некоторое время. Сначала как слабое смещение влаги слева от хижины. Потом как едва заметный хруст старой травы. Потом как отсутствие звука там, где звук должен был быть. Туманник двигался умело, но его умение было рассчитано на людей. На существ, которые боятся собственной слепоты, пугаются того, что не могут увидеть. Детлафф не был человеком. И потому, когда чудовище материализовалось из сероватой пелены за его спиной, занося лапу с длинными когтями, он не испытал ни удивления, ни страха. Только короткое, почти холодное удовлетворение от того, что ожидание закончилось. Лапа опустилась туда, где он стоял мгновение назад, но Детлафф уже исчез. Чёрный дым сорвался с земли, бесшумно скользнул за спину чудовища и там снова обрёл форму. Туманник, привыкший быть тем, кто появляется из пустоты, на долю секунды застыл, словно само устройство мира его оскорбило. Этого оказалось достаточно. Ногти Детлаффа вытянулись, превращаясь в когти, и он ударил точно, без лишней силы, но с такой скоростью, что воздух между ними будто разрезало. Когти вошли в грудь чудовища глубоко, пронзив плоть, холодную и влажную, совсем не похожую на человеческую. Туманник захрипел, его тело дрогнуло, длинные конечности судорожно дёрнулись, когти царапнули воздух, пытаясь достать противника, которого уже не было перед ним. Детлафф удерживал его на вытянутой руке, наблюдая, как существо бьётся несколько секунд, всё слабее и слабее. В глазах чудовища, мутных и белёсых, не было ни злости, ни разума, только звериное недоумение перед тем, что добыча оказалась иной природой. Затем оно обмякло. Детлафф уже взял туманника за шею, собираясь отшвырнуть тело подальше в лес, когда за его спиной снова потемнел воздух. На этот раз дым был не болотным, а знакомым. Регис возник рядом, быстро, но без спешки, и поднял руку: — Подожди. Детлафф повернул голову: — Что? Регис подошёл ближе и с явным интересом посмотрел на мёртвое чудовище. В его лице появилась та самая исследовательская оживлённость, которая у любого другого человека на фоне трупа болотного монстра выглядела бы неуместной, но для Региса была почти естественной. — Туманник содержит весьма редкие и полезные компоненты. Железы, прежде всего, некоторые ткани, возможно, вытяжка из когтей. Их не так часто удаётся получить в относительно целостном состоянии. Детлафф посмотрел на чудовище, потом на Региса. — Оно пыталось меня убить. — И потерпело неудачу. Теперь было бы расточительно не извлечь из произошедшего хоть какую-то научную пользу. — Ты действительно хочешь взять его с собой? — Не всего, это было бы неудобно и, подозреваю, произвело бы на жителей Липинок неблагоприятное впечатление, но отдельные части вполне пригодятся. — Цивилизованность осталась дома вместе со скальпелем? Регис бросил на него быстрый взгляд и, к его удивлению, усмехнулся: — Видишь ли, мой дорогой друг, цивилизованность не исключает практичности. Она лишь требует, чтобы практичность была аккуратно упакована. Детлафф тяжело выдохнул, но не стал спорить. Регис уже доставал из ящика ножи, ткань и небольшие сосуды. Некоторое время они занимались каждым своим делом: Регис быстро и уверенно отделял нужные части туманника, работая с тем же спокойствием, с каким работал над травами или человеческими препаратами. Детлафф вернулся к хижине, где аккуратно завернул тело Бориса в плотную ткань. Это было неприятнее, чем бой. Мёртвое человеческое тело всегда весило странно. Не физически, а иначе. В нём оставалась история, которую уже нельзя было поправить. Борис был слабым человеком, зависимым, трусливым, возможно, виновным во многом, но он был человеком. Мужем Эльзы, отцом двух детей и теперь его нужно было не просто принести в деревню, а вернуть тем, кто имел право попрощаться. Аппарат Регис забрал сам. Он оказался тяжелее, чем выглядел, с неровными металлическими деталями, треснувшей колбой и остатками трубок, испачканных болотной грязью и чем-то белёсым. Регис завернул его в грубую ткань, стараясь не потерять ни одной частицы осадка. Детлафф поднял тело Бориса на плечо без видимого усилия. В обычных обстоятельствах это могло бы показаться пугающим любому наблюдателю, но здесь наблюдать было некому. Они не пошли обратно той же дорогой. Регис предложил длинный путь вдоль старого ручья, через низкие луга и заброшенные поля, чтобы не проходить мимо главной дороги. Детлафф согласился. Тело нельзя было нести через деревню среди белого дня. Слишком много лишних глаз, вопросов, слухов, которые успели бы добраться до Эльзы раньше них. Поэтому они шли обходной тропой, где трава доходила почти до колен, а влажная земля мягко пружинила под ногами. Регис нёс аппарат и ящик с образцами. Детлафф нёс Бориса. Туман постепенно оставался позади, но болотный запах долго не отпускал их одежду. Когда лес наконец начал редеть, Детлафф впервые за долгое время почувствовал, что воздух снова принадлежит обычному миру. До дома они добрались уже ближе к сумеркам. Небо стало темнее, но в окнах деревни ещё не зажглись огни. Обходная тропа вывела их к задней стороне участка, где густые кусты скрывали подход от дороги. Детлафф уже собирался войти во двор, когда услышал слабый шорох. Кусты справа дрогнули, незначительно, почти незаметно. Он повернул голову сразу. Регис тоже остановился, но не так резко. Несколько секунд оба смотрели в сторону зарослей. Там ничего не было видно. Только влажные листья, темнеющие ветви и узкая полоса тени между кустами. Детлафф осторожно переложил тело Бориса удобнее, готовый в любой момент освободить руку. Шорох повторился, на этот раз тише: слишком лёгкий для туманника, слишком неуверенный для зверя. Регис медленно покачал едва заметно головой. Потом посмотрел на Детлаффа тем самым взглядом, который не нуждался в словах. «Не сейчас.» Детлафф нахмурился, но не двинулся. Он мог бы в одно мгновение оказаться у кустов и вытащить того, кто там прятался, но Регис был прав. На его плече лежало тело Бориса, в руках Региса был аппарат. Если за ними следил человек, он уже видел достаточно, если зверь — пусть уходит. Они вошли во двор молча. За спиной кусты больше не шевелились, но Детлафф всё равно чувствовал чей-то взгляд, пока дверь дома не закрылась за ними. Дом Региса и Детлаффа, ещё утром казавшийся почти мирным, к вечеру снова превратился в нечто среднее между лекарской, кабинетом учёного и временным убежищем существ, которым рано достались ответы на вопросы, задавать которые они ещё не были готовы. Аппарат поставили на новый стол, и от этого весь дом будто сразу изменился. Светлая древесина, которую Детлафф совсем недавно строгал и подгонял с почти раздражающей тщательностью, теперь была покрыта грубой тканью, склянками, ножами, пинцетами, обрывками пергамента и металлическими частями странного устройства, найденного в болотной хижине. Из очага тянуло слабым теплом, но сырость всё равно стояла в углах, прилипала к стенам и возвращалась вместе с запахом леса, который они принесли на одежде. На крюке у двери висел плащ Детлаффа, всё ещё влажный по краям. На лавке лежали свёртки с пробами болотного ила, мёртвая жаба, завёрнутая в несколько слоёв ткани, и тяжёлый ящик Региса, открытый так широко, будто сам он наконец признал: этот вечер не терпит аккуратного порядка. Аппарат выглядел неприятно даже в свете свечей. Не потому, что был особенно страшен сам по себе, а потому, что слишком явно принадлежал человеческим рукам. В нём не было ничего древнего, мистического или лесного. Неровно выгнутые медные трубки, потемневшая колба, остатки стеклянного сосуда, закопчённое основание, винты, грубые соединения, запах горелого масла, спирта и чего-то химически резкого. Он был сделан не мастером, но человеком, который понимал, чего хочет добиться. И именно это делало находку гораздо неприятнее. Детлафф стоял рядом со столом и смотрел, как Регис, не говоря ни слова, отодвигает в сторону лампу, подносит одну из свечей ближе и начинает зарисовывать устройство быстрыми, точными линиями. В его движениях снова появилась та хищная сосредоточенность, которую Детлафф замечал всякий раз, когда Регис сталкивался с новым знанием. Только теперь это знание было липким, болотным и пропитанным смертью Бориса. — Мы должны сообщить об этом, — произнёс Детлафф после долгого молчания, наблюдая, как Регис отмечает на бумаге расположение трубок. — Старосте, возможно, ещё кому-то. Тело Бориса уже у нас, аппарат тоже. Если мы будем тянуть, это может выглядеть так, будто мы что-то скрываем. Регис не сразу ответил. Он закончил линию, поставил маленькую отметку возле треснувшего стекла, затем наклонился ближе к аппарату и осторожно понюхал внутреннюю поверхность медной трубки. Лицо его едва заметно изменилось. Не от отвращения, скорее от понимания какого-то нового свойства, которое он не хотел признавать слишком рано. — Сообщить придётся, — сказал он наконец. — Но не до того, как я успею снять основные пробы и описать устройство. Если его изымут, если кто-то решит спрятать его, уничтожить или просто переложить в другое место, расследование станет значительно труднее. — Ты думаешь, его могут забрать? — Я думаю, что люди, имеющие отношение к этому предмету, будут крайне заинтересованы в том, чтобы он исчез, а если никто не имеет к нему отношения, то несколько часов ничего не изменят. Детлафф посмотрел на него внимательнее. Регис говорил спокойно, но под этим спокойствием чувствовалось напряжение. Оно проявлялось в мелочах: в том, как он слишком осторожно держал перо, как не отрывал взгляд от аппарата, как каждый новый вывод проверял несколько раз, прежде чем позволить ему стать словом. — Ты уже понимаешь, что это? Мне показалось, что это мог быть аппарат для производства фисштеха, однако это может быть связано с тем, что я наблюдал при родах Эльзы.. Регис отложил перо, взял тонкий нож и начал осторожно соскребать белёсый налёт с внутреннего изгиба трубки на маленькую пластинку тёмного стекла. Движение было медленным, почти ювелирным. Порошок падал крошечными комками, едва заметными в свете свечи. — Я никогда прежде не видел именно такой конструкции, — ответил он. — По крайней мере, не в таком грубом виде, но назначение отдельных частей вполне узнаваемо. Нагрев, испарение, охлаждение, осаждение. Здесь что-то перегоняли, выпаривали и собирали остаточный продукт. Не вино, не настойку, не лекарственный спирт. Запах другой, слишком резкий.. слишком грязный, — он поднёс стеклянную пластинку ближе к свету. — Это аппарат для изготовления фисштеха. Или, по крайней мере, для одной из стадий его приготовления. Слово повисло в комнате тяжело и неприятно. Детлафф вспомнил Бориса в ночь родов, его расширенные зрачки, дрожащие руки, бумажный свёрток, резкий химический запах. Тогда это казалось мерзкой человеческой слабостью, случайной деталью на фоне крови, криков и боли. Теперь эта деталь начала разрастаться, цепляясь за болезнь, за лес, за смерть, за всё, что происходило в Липинках. — Значит, Борис был связан с этим, — сказал Детлафф. — Вероятно. — И кто-то ещё. — Почти наверняка. Регис взял маленькую фарфоровую чашечку, пересыпал в неё часть налёта и добавил несколько капель прозрачного раствора из узкого пузырька. Жидкость сначала осталась бесцветной, затем на поверхности появилась мутная серая пленка. Регис наклонился ближе, внимательно следя за изменением. — Что это? — спросил Детлафф. — Винный спирт, очищенный насколько это возможно в наших условиях. Он растворяет часть органических остатков. Если осадок связан с растительным сырьём, смолами или некоторыми наркотическими вытяжками, поведение будет одним, если с минеральными примесями — другим. — И как он себя ведёт? — Неприятно. — Очень научно. Регис бросил на него быстрый взгляд: — Иногда самое точное слово оказывается именно таким, — он достал ещё один пузырёк, на этот раз с желтоватой жидкостью, и добавил одну каплю в другую чашечку, где лежал соскоб с закопчённого основания аппарата. Реакция пошла быстрее. Смесь слегка потемнела, затем дала зеленоватый оттенок по краю. Регис сделал пометку. — Это настой жёлчного камня, уксуса и медных солей. В хорошей лаборатории я бы использовал более точный реактив, но мы, как ты мог заметить, находимся в деревне, где даже свежая бумага кажется роскошью. Если смесь темнеет и даёт зелень, это может указывать на примеси тяжёлых солей или на продукты обработки, которые попадали в металл при нагреве. Детлафф молчал, наблюдая. Он привык видеть Региса среди трав и людей, среди ран, бинтов и разговоров, но сейчас перед ним был другой Регис. Не только лекарь. Исследователь — существо, способное разговаривать с веществами так же терпеливо, как с больными. Он не пытался заставить предмет сказать правду сразу, он задавал ему вопросы по одному. Пока Регис работал, Детлафф отошёл к лавке, где лежали детские игрушки. В другое время это соседство показалось бы почти странным: на одном столе аппарат для фисштеха, пробы болотного ила, подозрения и смерть, а рядом — деревянная лошадка без ноги, тряпичная княгиня, мельница с отломанным колесом и заяц с распоротым ухом. Но именно теперь Детлаффу неожиданно захотелось заняться ими. Не потому что это было важнее. Наоборот. Потому что это было проще. Деревянная нога лошадки требовала точности, но не задавала вопросов о Борисе. Тряпичный заяц нуждался в новой нитке, но не пах болотом. У детской мельницы отсутствовало колесо, но это колесо можно было сделать заново. В мире, где слишком многое нельзя было исправить, игрушки казались почти милосердными. Он сел у окна, взял нож, небольшой кусок дерева и принялся вырезать новую деталь. Стружка падала на ткань мягкими светлыми завитками. Регис, не поднимая головы от своих проб, всё же заметил это. — Ты выбрал интересный способ сохранять душевное равновесие. — Они придут утром. — Дети? — Да. — И ты решил, что среди болезни, трупов и болотных чудовищ лучше не нарушать обещание о починке игрушек. Детлафф провёл ножом вдоль заготовки чуть резче, чем требовалось: — Обещание было дано. Регис на мгновение улыбнулся, но ничего не сказал. В этой улыбке не было насмешки. Скорее тихое признание того, что Детлафф сам ещё не понимает, насколько изменился за последние недели. После аппарата Регис перешёл к пробам воды. Он расставил склянки в ряд: река у мельницы, деревенский колодец, болотная вода, вода из мелкого притока у хижины. Каждую подписал, хотя Детлафф уже сделал пометки. Затем налил небольшое количество в одинаковые чашечки и начал добавлять реагенты. В одну — уксус с настоем лакмуса, приготовленным из лишайника и синих цветов, которые Регис называл «несовершенным, но полезным индикатором». В другую — раствор извести, чтобы проверить мутность и осадок. В третью — слабый раствор серебряной соли, драгоценный настолько, что Регис использовал его буквально по каплям. В четвёртую — отвар дубовой коры, который реагировал на некоторые дубильные и гнилостные примеси. Детлафф слушал вполуха, одновременно подгоняя колесо к игрушечной мельнице, но всё же запоминал. — Речная вода у мельницы относительно чистая, — сказал Регис, наклоняясь к первой чашечке. — Мутность есть, но обычная после дождей. Колодезная вода хуже, чем хотелось бы, однако не смертельно. Болотная… — он замолчал. Жидкость в чашечке с болотной водой после добавления извести стала мутной почти сразу. Затем на дне начал собираться хлопьевидный осадок серовато-зелёного цвета. — Вот это уже интересно. Детлафф поднял взгляд: — Плохое интересно? — К сожалению, чаще всего да. Регис взял тонкую стеклянную палочку и осторожно размешал пробу. Осадок распался, потом снова начал собираться в нити, словно жидкость содержала не просто грязь, а что-то живое или когда-то живое. Он добавил каплю другого раствора, и цвет изменился к буро-жёлтому. — Похоже на разложение растительной массы, но слишком активное… И запах… — поднёс чашечку ближе, затем сразу отставил. — Запах напоминает не только гниль… Есть горечь, плесень и нечто… похожее на сырьё после перегонки. — То есть фисштех? — Возможно. Или отходы его приготовления. Регис развернул свёрток с жабой. Мёртвое земноводное выглядело жалко и неприятно: вздувшееся брюшко, потемневшая кожа, лапки, неестественно вытянутые в стороны. Детлафф невольно поморщился. — Ты действительно считаешь, что жаба поможет? — Животные часто умирают раньше людей, если среда меняется. Особенно такие, как она. Они живут между водой и землёй, впитывают обе среды, едят мелких насекомых, сами становятся пищей для других. Если в болоте есть яд или заражение, её тело могло сохранить следы. Регис сделал небольшой разрез, взял крошечную пробу ткани и поместил её в чашечку со спиртом. Затем отдельно соскоблил слизь с кожи и добавил к ней каплю уксусного раствора. Через несколько мгновений жидкость слегка вспенилась, а потом дала ту же странную мутность, что и болотная вода. — Видишь? Детлафф подошёл ближе, держа в руках недоделанное колесо: — Это то же самое? — Не могу утверждать, но реакция похожа. — Значит, болото заражено. — Или отравлено, или заражено и отравлено одновременно. Именно это мне и не нравится. Регис сел, наконец позволив себе устало потереть переносицу. На столе перед ним стояли чашечки с мутными растворами, пробирки с осадками, стеклянные пластинки, зарисовки аппарата и рядом — почти починенная детская мельница. Дом казался наполненным двумя противоположными занятиями: одно пыталось понять, почему люди умирают, другое — вернуть детям возможность играть. — Ты говорил, что болезнь вызывает фисштех, — напомнил Детлафф. — Я сказал, что это вероятно. Теперь я бы сформулировал осторожнее: аппарат связан с фисштехом, болото содержит следы веществ, которые могут быть отходами его приготовления, жаба несёт похожие следы. Болезнь поражает лёгкие и кровь так, как может делать длительное отравление или воздействие спор, плесени, испарений. Всё это складывается в одну картину, но… — Но? Регис посмотрел на мутную болотную пробу: — Картина слишком удобная. Я не люблю, когда ответ появляется именно там, где мы ожидаем его увидеть. Детлафф вернулся к игрушке: — Иногда ответ просто находится там, где находится. — Иногда, но в Липинках пока ничто не вело себя настолько любезно, — он снова взял перо и сделал несколько записей. Некоторое время в доме было слышно только царапанье пера, тихое потрескивание дров в очаге и скрип ножа Детлаффа по дереву. Потом Регис медленно отложил перо. — Теперь нужно сообщить старосте. Детлафф поднял глаза: — Теперь? — Теперь у меня есть зарисовка, пробы, первые наблюдения и достаточно оснований не отдавать аппарат до завершения исследования. — Если он потребует? — Тогда я буду вежливо, обстоятельно и крайне долго объяснять, почему это неразумно. — А если вежливость не поможет? Регис посмотрел на него с лёгкой усталой иронией разводя руки в стороны приподнимая плечи: — Тогда, полагаю, наступит твоя очередь быть невежливым. Детлафф аккуратно вставил новое колесо в детскую мельницу и проверил, как оно вращается. Получилось ровно, почти хорошо. Он поставил игрушку рядом с лошадкой, у которой уже появилась новая нога, и поднялся. — Идём. Регис накрыл аппарат тканью, но оставил его на столе. Затем запер несколько склянок с наиболее важными пробами в маленький деревянный ящик, который убрал под полку с травами. Остальные записи свернул и спрятал в кожаную папку. Детлафф заметил это и ничего не сказал. Регис редко был подозрительным без причины.

***

Перед выходом они оба на мгновение задержались у стола. Аппарат под тканью выглядел как мёртвое животное, принесённое в дом и временно укрытое до вскрытия. Рядом лежали детские игрушки, почти починенные, будто другая, более простая жизнь всё ещё пыталась удержаться на краю этой комнаты. Дорога к дому старосты показалась короче обычного. Липинки уже начинали готовиться к вечеру. Из труб поднимался дым, женщины уносили с улицы бельё, где-то кашлял мужчина, ребёнок плакал за закрытым окном. Болезнь словно присутствовала в каждом звуке, даже там, где её не было видно. Люди смотрели на Региса и Детлаффа с надеждой и подозрением одновременно. После родов Эльзы они стали для деревни необходимыми, но необходимость никогда не означала полного доверия. Дом старосты стоял ближе к площади, прочный, старый, с широким крыльцом и потемневшими от времени ставнями. Дверь открыл сам Олег. Он выглядел измученным. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, борода стала неряшливее. Если он когда-то и был человеком, уверенно удерживающим на плечах деревню, то теперь эта деревня явно стала тяжелее, чем он мог вынести. — Пан Регис, — сказал он, и голос его сразу стал напряжённым. — Что-то случилось? Регис поприветствовал его простым жестом. На самом деле он больше походил на подготовку к неприятному разговору. — Да, мы нашли Бориса. Староста застыл, на долю секунды его лицо стало совершенно пустым. Потом он медленно вдохнул: — Живого? Ответа уже не требовалось, но Регис всё равно произнёс: — Нет. Олег опустил взгляд. Несколько секунд он стоял молча, держась рукой за край двери. Детлафф внимательно смотрел на него. Он не знал, что именно ожидал увидеть: горе, страх, удивление, вину. Староста показал всё сразу, но так быстро, что ни одно выражение нельзя было назвать доказательством. — Где? — спросил он глухо. — В старой хижине у болот. Теперь страх стал заметнее. Или это мог быть просто страх перед лесом, перед болотами, перед ещё одной смертью, перед всем сразу. — У болот… — повторил Олег. — Что он там делал? — Вот это мы и хотим выяснить, — спокойно ответил Регис. — Рядом с ним мы нашли аппарат. Устройство для перегонки и обработки веществ. Вероятно, связанное с изготовлением фисштеха. Староста побледнел, самую малость, но Детлафф был опыт научивший не упускать его ни единой детали. Олег медленно перевёл взгляд с Региса на Детлаффа, потом обратно: — Фисштеха? Здесь? — Именно это мы и пытаемся понять. Староста провёл ладонью по лицу. Движение было естественным, усталым, почти жалким, но в нём скрывалась доля времени, достаточная, чтобы человек собрал мысли. — Кто ещё знает? Регис ответил не сразу: — Пока только мы. Лена была с Детлаффом, когда тело нашли. Ей стало плохо, сейчас она дома. — Лена… — Олег прикрыл глаза. — Боги милостивые. — Нам нужно будет вернуть тело семье и организовать похороны, — продолжил Регис. — Но прежде я должен закончить осмотр. Аппарат пока останется у меня. Староста резко поднял голову: — У вас? — Да. — Но это улика. — Именно поэтому он должен быть исследован. — Но если это связано с преступлением, его следует передать мне. Детлафф слегка повернул голову, Регис остался совершенно спокоен: — При всём уважении, староста, вы не сможете извлечь из него больше сведений, чем я. Олег открыл рот, но ничего не сказал сразу. Его пальцы сжали край двери сильнее: — Я должен знать обо всём, что угрожает деревне. — Вы будете знать. Именно поэтому мы пришли. — Тогда скажите мне всё. Регис посмотрел на него внимательно: — Я сказал достаточно для первого разговора: Борис мёртв, аппарат найден. Возможно, болезнь связана с веществами, которые производили или сливали возле болот. Мне нужно время. Олег долго молчал. В доме за его спиной было темно часа, когда люди обычно ещё работают. Детлафф услышал слабый скрип половиц где-то внутри, но не увидел никого. — Хорошо, — сказал староста наконец. — Я… я распоряжусь насчёт тела и поговорю с людьми. Только прошу вас, пан Регис, не поднимайте панику раньше времени. — Панику поднимает не правда, — ответил Регис мягко. — А её отсутствие. Олег не улыбнулся: — Иногда правда убивает быстрее болезни. После этих слов тишина стала почти ощутимой. Детлафф запомнил эту фразу. Не потому что она была мудрой, а потому что прозвучала слишком лично. Когда они вышли обратно на улицу, вечер уже сгущался над Липинками. Первые огни зажигались в окнах, дым из труб становился гуще, а над деревней висело чувство, будто что-то невидимое только что сдвинулось с места. Регис шёл молча, Детлафф тоже. Лишь когда дом старосты остался позади, он негромко произнёс: — Он испугался. — Разумеется. Мёртвый человек у болот, аппарат для фисштеха и болезнь, природу которой мы до сих пор не понимаем, испугали бы любого разумного старосту. — Не так. Регис посмотрел на него: — Ты уверен? Детлафф не ответил сразу. Он вспомнил побледневшее лицо Олега, вопрос «кто ещё знает?», фразу о правде, слабый скрип внутри тёмного дома. — Нет, — сказал он наконец. — Пока нет. Регис кивнул: — Тогда будем внимательны, а пока не стоит строить ложных обвинений.

***

Утро в Липинках наступало медленно, почти осторожно, словно само не было уверено, стоит ли открывать деревне новый день. Сначала над дальними елями появилась тонкая розовая полоса, такая бледная и нежная, будто кто-то провёл по краю неба влажной кистью, едва коснувшись облаков. Потом этот свет начал разливаться шире, ложась на крыши, заборы и мокрую траву мягким персиковым оттенком. В другое время подобный рассвет показался бы красивым, мирным, почти добрым, но теперь в этой красоте было что-то неправильное, как в улыбке больного человека, который пытается убедить других, что ему уже лучше. Липинки просыпались под розовым небом, но воздух оставался холодным, тяжёлым и слишком влажным для середины лета. Трава у дороги серебрилась от росы так густо, будто за ночь её не коснулась влага, а покрыла тонкая изморозь. Дым из труб поднимался не вверх, а стелился низко, цепляясь за соломенные крыши и мокрые изгороди. Где-то за домами прокричал петух, но даже этот звук прозвучал не бодро, а почти хрипло, быстро растворившись в утреннем тумане. Из нескольких дворов уже доносился кашель. Одинокий, затем второй, затем ещё один, и Детлафф, сидевший у окна, поймал себя на том, что невольно различает их по глубине, продолжительности и силе. Деревня не просто болела. Она уже начинала звучать как больной организм. В доме было тихо, но не спокойно. Регис ушёл ещё до рассвета, назвав свой уход «охотой», и в этом слове прозвучала такая мягкая ирония, что Детлафф почти не усомнился: друг специально выбрал его, чтобы немного разрядить тяжесть последних дней. Разумеется, никакой настоящей охоты в человеческом смысле не предполагалось. Регис взял с собой кожаную сумку, нож для корней, несколько пустых свёртков, записную книжку и ушёл искать редкие травы, а заодно — сведения, которые в деревнях чаще всего растут не на полях, а возле колодцев, печей и полуоткрытых дверей. Детлафф знал, что к полудню тот вернётся не только с растениями, но и с чужими фразами, обрывками разговоров, наблюдениями за лицами и, вероятно, несколькими новыми тревожными выводами. Сейчас же дом принадлежал тишине, стружке и чужому предмету, лежавшему под грубой тканью на новом столе. Аппарат не издавал ни звука, но всё равно казалось, будто он присутствует в комнате слишком активно. Будто даже накрытый тканью, даже неподвижный и частично разобранный, он продолжает распространять вокруг себя запах болотной хижины, тёмной крови и человеческой тайны. Детлафф сидел у окна и подгонял деревянное колесо к игрушечной мельнице. Свет был ещё слабым, и потому он работал больше на ощупь, чем глазами, хотя зрение позволило бы ему разглядеть каждую трещину даже в полумраке. Нож шёл по дереву медленно, почти бесшумно, снимая тончайшие завитки стружки, которые падали на столешницу рядом с уже починенной лошадкой, тряпичной куклой и зайцем с новым швом на боку. Игрушки выглядели странно рядом с записями Региса, склянками болотной воды и тем самым аппаратом, но именно это соседство почему-то казалось Детлаффу почти честным. В одном углу стола лежало то, что взрослые ломали ради денег, страха или забвения. В другом — то, что дети приносили ему с просьбой починить, потому что ещё верили: сломанное можно вернуть в мир. Он провёл большим пальцем по краю нового колеса, проверяя, не осталось ли занозы, и снова поднял взгляд к окну. За стеклом пожилая женщина шла к колодцу с двумя пустыми вёдрами, но двигалась так медленно, словно каждое ведро уже было полным. У соседнего дома мужчина пытался колоть дрова и после каждого второго удара останавливался, опираясь на топор. Липинки казались прежними лишь на расстоянии. Стоило присмотреться, и в каждом движении обнаруживалась усталость. Взгляд Детлаффа снова вернулся к накрытому аппарату. Он не хотел смотреть на него, но каждый раз всё равно смотрел, словно ткань притягивала внимание сильнее, чем открытый предмет. Фисштех. Регис произнёс это слово спокойно, но в его голосе тогда было что-то неприятно напряжённое. Детлафф видел фисштех в городах, среди солдат, наёмников, мелких преступников, праздных дворян, которым становилось скучно от собственного богатства, и бедняков, которым нужно было хоть на несколько часов перестать чувствовать голод. Но Липинки не были городом. Здесь не было ни порта, ни большого тракта, ни рынков, где можно незаметно спрятать грязную торговлю среди сотни других сделок. Здесь каждый знал, кто купил новую куртку, кто зарезал свинью, кто с кем поругался возле мельницы и кто ночью кашлял за стеной. Как подобная дрянь могла оказаться здесь? Кто привёз её в деревню, где даже соль порой берегли так, будто она была серебром? И если её не привезли, то кто решился производить её на болотах, рядом с лесом, которого местные боялись настолько, что дети знали его правила лучше молитв? Мысли возвращались к Борису так же настойчиво, как взгляд — к аппарату. Ночь родов снова вставала перед ним отдельными, слишком яркими фрагментами: жаркая комната, запах крови, Эльза, сжимающая зубами ремень, Регис в марлевой маске с травами, мальчик за ширмой, прижимающий к груди брошь-цикаду и Борис. Его трясущиеся руки, бледное лицо, мутный взгляд, бумажный свёрток, который он искал с отчаянием не человека, желающего удовольствия, а человека, который без этого уже не может стоять на ногах. Тогда Детлафф подумал о слабости, о мерзком, жалком способе убежать от ужаса, когда жена умирает рядом. Теперь же в памяти всплыл другой человек — тот мужчина, стоявший снаружи среди ночной толпы. Он не плакал, не молился, не спрашивал о состоянии Эльзы. Он смотрел на Бориса: чересчур внимательно, чересчур трезво. А когда Детлафф заметил этот взгляд, мужчина исчез в темноте, оставив после себя лишь едва уловимый химический запах. Тогда это было странностью, теперь начинало походить на часть цепи. Он отложил нож, взял мельницу обеими руками и провернул новое колесо. Оно пошло ровно, легко, без скрипа, и эта маленькая удача на мгновение раздражающе сильно обрадовала его. Странно было радоваться исправленному куску дерева в доме, где под тканью лежал аппарат для яда, а в памяти всё ещё стояло перекошенное лицо мёртвого Бориса. Но, возможно, именно поэтому радость и возникла. Не светлая, не счастливая, а упрямая. Починенное колесо вращалось, значит, хотя бы что-то в этом мире всё ещё могло работать правильно, если приложить достаточно терпения. Детлафф поставил игрушку рядом с остальными и снова посмотрел в окно. Утренний розовый свет стал ярче, но тепла не прибавилось. По стеклу изнутри тонко расползалась холодная испарина. Вдали, со стороны леса, лежала сероватая полоса тумана, слишком плотная для такого часа, и ему на мгновение показалось, будто она не рассеивается, а ждёт. Староста тоже не выходил из головы. Олег выглядел измученным, да, но измученность могла скрывать многое. Детлафф вспоминал, как тот побледнел при слове «фисштех», как слишком быстро спросил, кто ещё знает, как вцепился пальцами в край двери, будто не удерживал равновесие, а сдерживал что-то внутри себя. Разумеется, это ещё ничего не доказывало. Регис сказал бы, что страх старосты естественен: мёртвый Борис, аппарат у болот, усиливающаяся болезнь и слухи о лесных чудовищах могли сломать даже более крепкого человека, но Детлафф не любил совпадения. Особенно когда они начинали складываться вокруг одного предмета. Борис употреблял фисштех, кто-то следил за Борисом, староста испугался аппарата, аппарат найден рядом с телом Бориса. И всё это — в деревне, которая не должна была иметь никакого отношения к городскому наркотическому дурману. Тихие шаги он услышал ещё до того, как дети приблизились к калитке. Сначала это был едва заметный шорох по влажной дороге, потом лёгкий скрип доски у забора, затем быстрое, сбивчивое перешёптывание, которое дети, вероятно, считали шёпотом только потому, что говорили с широко раскрытыми глазами и прижимали пальцы к губам. Детлафф не повернул головы сразу. Он лишь прислушался, различая сразу несколько походок: быструю и нетерпеливую, осторожную и шаркающую, подпрыгивающую, будто владелец не мог идти спокойно больше трёх шагов подряд. Он уже знал их. Малуша всегда двигалась первой, даже если пыталась притвориться, что не командует остальными. Янек шёл тяжелее, стараясь наступать как взрослый мужчина. Ганна почти не шумела, но из-за волнения всё время теребила что-нибудь в руках. Михал держался чуть позади. А последний шаг, более медленный и нерешительный, принадлежал сыну Бориса. Мальчику, который засыпал на сундуке под плащом Детлаффа, сжимая в руке металлическую цикаду, пока в другой части дома его мать кричала между жизнью и смертью. — Ты стучи, — донёсся до него приглушённый голос Малуши за дверью. — Почему я? — прошептал Янек, совершенно не умея шептать. — Потому что ты самый большой. — Самый большой не значит самый стучащий! — Это значит, что если он рассердится, тебя первого увидит. — Очень умно. — Я вообще-то старалась. Детлафф поднялся из-за стола, собрал игрушки и, сам не зная почему, вдруг стал складывать их не просто в общую ткань, а так, чтобы каждая лежала отдельно, не касаясь другой. Деревянная лошадка, кукла, заяц, мельница, маленькая фигурка птицы, которую Михал принёс почти без надежды, потому что у неё давно отсутствовало одно крыло. Он задержался на каждой из них на мгновение, словно проверяя не только починку, но и то, насколько правильно возвращать эти вещи именно сейчас, в утро после находки Бориса. Потом понял, что именно сейчас и нужно. Дети не должны ждать, пока взрослые закончат бояться. Когда Детлафф открыл дверь, вся компания мгновенно замолчала и вытянулась перед ним так, будто пришла не за игрушками, а на допрос. Малуша улыбнулась первой, широко и беспокойно, всем своим лицом, но тут же попыталась сделать вид, что совершенно не волнуется. Янек, напротив, нахмурился и сложил руки за спиной, явно подражая кому-то из взрослых мужчин деревни, хотя взгляд его всё равно то и дело срывался к свёртку в руках Детлаффа. Ганна стояла чуть сбоку, прижимая к груди край передника. Михал выглядывал из-за её плеча, стараясь казаться незаметным, но при этом тянул шею, чтобы увидеть первым. Сын Бориса держался дальше всех. Он не улыбался так открыто, как остальные, но в глазах у него всё равно жило ожидание — осторожное, почти виноватое. — Вы пришли за игрушками, — сказал Детлафф. — Мы пришли не слишком рано, — немедленно ответила Малуша. — Мы ждали, пока дым из трубы пойдёт. То есть почти ждали. Янек хотел стучать ещё раньше, но я сказала, что нельзя будить людей, которые чинят важные вещи. — Ты сказала, что если он не починил, мы будем ждать на крыльце до обеда, — проворчал Янек. — Это тоже вежливо. Детлафф посмотрел на них, и уголок его губ едва заметно дрогнул. Он не положил игрушки на лавку, хотя это было бы проще. Вместо этого развернул ткань, взял деревянную лошадку и протянул её Янеку лично в руки. Мальчик сразу перестал спорить. Его лицо изменилось так быстро, что Детлаффу стало почти неловко смотреть: вся показная взрослость исчезла, уступив место чистому детскому восторгу. Янек принял лошадку обеими руками, поставил её на край крыльца и, убедившись, что новая нога держит вес, медленно провёл пальцем по светлому дереву. — Она теперь опять стоит, — сказал он тихо, будто боялся спугнуть это открытие. — Да. — И бегать сможет? — Если ты будешь бегать за неё. Янек поднял взгляд, сначала не поняв, шутка ли это, а потом вдруг широко улыбнулся, прижал лошадку к груди и сорвался с места так резко, что едва не сбил Михала плечом. Он бежал к деревне, уже заставляя игрушку скакать в воздухе, и его радость была такой громкой даже без слов, что несколько птиц вспорхнули с забора. Следующей была Ганна. Детлафф взял тряпичную княгиню и передал ей осторожно, почти торжественно. У куклы появилась новая корона из плотной ткани, один глаз был перешит ровнее, а платье, насколько это позволяли старые лоскуты, снова стало похоже на платье, а не на обрывок после нападения коровы. Ганна смотрела на неё долго, потом губы её дрогнули, и она прижала игрушку к лицу так крепко, будто встретила потерянную подругу. — Она опять княгиня, — прошептала девочка. — Я не был уверен в форме короны. — Нет, это самая княжеская корона княжны. — Тогда хорошо. Ганна кивнула с такой серьёзностью, словно подтверждала важный государственный указ, потом вдруг сделала маленький реверанс, покраснела от собственной смелости и убежала вслед за Янеком, прижимая куклу к груди. Малуша получила зайца. У него больше не расходился бок, одно ухо было пришито чуть криво, но крепко, а вместо потерянного глаза Детлафф подобрал маленькую тёмную пуговицу. Девочка приняла игрушку, несколько секунд смотрела на неё с подозрением, затем резко подняла глаза. — Он теперь выглядит умнее. — Из-за глаза? — Из-за шрама. — У него нет шрама. — Есть, есть, просто маленький, — повернула зайца так, чтобы показать шов, и довольно кивнула. — Теперь он как охотник. Только заяц. Детлафф не нашёл, что на это ответить, и Малуша, видимо, решила, что этим победила. Она засмеялась, быстро обняла зайца за шею и убежала, уже на ходу изображая, как тот, вероятно, охотится на невидимых врагов. Михал подошёл последним из тех, кто ещё умел радоваться без оглядки. Детлафф протянул ему маленькую деревянную птицу. Новое крыло отличалось по цвету, как нога у лошадки, но было вырезано тонко и аккуратно. Мальчик взял её почти робко. Несколько секунд он вообще не двигался, только смотрел на игрушку, словно не верил, что такая маленькая просьба могла быть услышана. — Она теперь улетит? — спросил он наконец. — Если ты её отпустишь, скорее упадёт. Михаил задумался, потом тихо улыбнулся: — Тогда не отпущу. Он спрятал птицу за пазуху и побежал уже не так громко, как остальные, но быстрее, чем обычно. Через несколько мгновений за изгородью остались только Детлафф и сын Бориса. Мальчик стоял, не поднимая глаз, и теребил край рукава. Его игрушечная мельница лежала последней. Детлафф взял её и некоторое время держал в руках, прежде чем протянуть. Новое колесо вращалось легко, почти бесшумно, и, когда мальчик осторожно провёл по нему пальцем, оно закрутилось само, поймав слабый утренний ветер. На лице ребёнка появилась улыбка, но очень тихая, не такая, как у остальных. Она не разогнала печаль, а лишь на мгновение осветила её изнутри. — Спасибо, — сказал он. — Она будет работать. — Я вижу, — он покрутил колесо ещё раз, потом вдруг посмотрел на дорогу, по которой убежали дети, но не пошёл за ними. — Я скучаю по папе, — произнёс мальчик после долгой паузы. — Мама говорит, он скоро вернётся, когда дела закончит. Но она теперь всё время спит или смотрит в окно. А когда я спрашиваю, она гладит меня по голове и говорит, что я хороший. Я знаю, что я хороший… Я не это спрашиваю… Детлафф почувствовал, как внутри снова возникла та неприятная беспомощность, которую он уже испытывал рядом с Леной. Ребёнок смотрел не требовательно, не обвиняюще, просто ждал, что взрослый человек объяснит устройство мира. Но мир в эту минуту был устроен так, что любое честное объяснение стало бы жестокостью. — Иногда взрослые не отвечают, потому что сами не знают, как сказать, — произнёс он наконец. Мальчик нахмурился: — А ты знаешь? Детлафф помолчал: — Не всё. Это, кажется, ребёнка устроило больше, чем ложная уверенность. Он снова посмотрел на мельницу, провёл пальцами по колесу и вдруг тихо издал знакомый стрекочущий звук, похожий на цикаду, только мягче и немного смешнее. — Там так было, — сказал он. — В тех деревнях, когда мы с папой ездили. Очень громко. Цр-р-р… цр-р-р… Я сначала думал, это маленькие колёсики в траве крутятся. Детлафф опустил взгляд на брошь у своего воротника. Мальчик тоже смотрел на неё. Взгляд у него стал задумчивым, почти меланхоличным. — Вы ездили далеко? — Иногда. Папа говорил, что мы везём вино, а если кто спросит, я тоже должен говорить, что вино. Только я его никогда не видел. Товар забирали ночью, папа говорил, детям не надо смотреть на скучные взрослые дела. Детлафф медленно поднял глаза: — Какое вино вы могли везти из Липинок? Мальчик моргнул: — Не знаю. — Здесь нет виноградников, нет фруктовых садов в таком количестве, даже ягод едва хватит на варенье. — Может, его привозили откуда-то? — неуверенно предположил ребёнок. — Я не знаю. Я только сидел на телеге. Иногда папа давал мне сыр. Один раз купил сладкую булку!! А ещё там были цикады. Они почти как лягушки по громкости, только не мокрые. Он снова сделал этот стрекочущий звук, уже тише, почти для себя. Детлафф ничего не ответил сразу. Мысль была слишком чёткой, чтобы отогнать её как догадку, и слишком опасной, чтобы принять без доказательств. Борис перевозил «вино», которое ребёнок никогда не видел, товар забирали ночью, сын нужен был рядом, чтобы телега выглядела мирной, семейной, не вызывающей подозрений, соседние деревни, дорога. Фисштех? Всё это начало соединяться совсем иной линией. — У тебя красивая брошь, — сказал мальчик вдруг. Детлафф посмотрел на него. Ребёнок улыбнулся уже чуть теплее: — Она как те букашки, только серебряная. Если папа вернётся, я ему расскажу, что теперь знаю, как они называются! На этот раз Детлафф не смог ответить сразу: — Иди к остальным, — сказал он наконец. — Они тебя ждут. Мальчик кивнул, прижал мельницу к груди и побежал по дороге, но несколько раз обернулся, будто хотел запомнить не Детлаффа, а саму брошь. После чего скрылся за изгородью. Детлафф ещё некоторое время стоял на крыльце. Утро стало светлее, но уж точно не теплее. — Полагаю, мы оба уже понимаем, чем, скорее всего, промышлял Борис, — раздался за спиной голос Региса. Детлафф не обернулся сразу. Регис вышел из-за дома тихо, с сумкой через плечо и несколькими влажными пучками трав в руке. Лицо его было спокойным, но взгляд печальным. — Ты слышал? — Достаточно, — Регис посмотрел вслед мальчику. — Если ему нужна была телега, чтобы перевозить достаточно товара, значит, он не был единственным участником этой схемы. Детлафф медленно провёл пальцем по серебряной цикаде: — Нет, — сказал он. — Не был.

***

Сумерки в Липинках опустились рано, хотя день ещё не успел по-настоящему закончиться. Небо над деревней долго оставалось светлым у самого горизонта, но этот свет был бледным, болезненным и почти бесполезным, словно солнце не уходило, а медленно гасло за серой пеленой облаков. Воздух снова стал холоднее, чем должен был быть летом, и от этой холода люди закрывали ставни раньше обычного, плотнее притворяли двери и дольше стояли у печей, будто могли вытопить из домов не только сырость, но и страх. У колодца уже не разговаривали так громко, как прежде, возле таверны не слышалось привычного смеха, даже собаки лаяли коротко и неохотно, словно боялись получить ответ из темнеющих полей. Деревня не спала, но делала вид, что спит, а это всегда было хуже настоящей ночной тишины. В такой час каждый звук становился заметнее: скрип калитки, кашель за стеной, осторожные шаги по влажной земле, глухой удар двери, закрытой слишком быстро. Старый амбар стоял в стороне от жилых домов, почти у края заброшенного гумна, где раньше сушили сено, а теперь хранили всё, что ещё могло пригодиться, хотя никто уже не помнил когда. Доски его потемнели от дождей, крыша местами просела, и в щели между брёвнами свободно проходил ветер. Днём это место выглядело просто ветхим и ненужным, но вечером, когда вокруг сгущалась серая полутьма, амбар казался куда более живым, чем ему полагалось. Внутри пахло старой соломой, мышами, мокрым деревом и давно остывшим дымом. Под потолком висела единственная коптящая лампа, закрытая ладонью от щелей, чтобы свет не выдавал тех, кто собрался под её тусклым жёлтым кругом. Четверо мужчин стояли не рядом, а как-то разрозненно, будто сама близость друг к другу стала для них неприятной. Один держался у двери, постоянно прислушиваясь к звукам снаружи. Второй стоял возле опрокинутой бочки и теребил край рукава, пока ткань не начала заметно мяться в пальцах. Третий молчал у стены, низко опустив голову, и из-за его неподвижности казалось, что он не присутствует в разговоре, а терпит его. Четвёртый ходил взад-вперёд по узкой полосе между старыми мешками, и каждый его шаг выдавал раздражение, которое слишком быстро превращалось в страх. — Ты уверен? — спросил тот, что стоял у двери, и голос его прозвучал глуше, чем обычно, будто он боялся не столько чужих ушей, сколько собственных слов. — Ты сам видел? Не слышал от кого-то, не понял по их лицам, не догадался, а именно видел, что они принесли его к себе? Тот, кто ходил по амбару, резко остановился и обернулся так быстро, что лампа качнулась от движения воздуха. Его лицо в тусклом свете казалось пятнистым: одна сторона почти чёрная, другая — жёлтая и напряжённая. Он сжал кулаки, потом разжал, словно заставляя себя не сорваться. — Я сказал, что уверен! Староста не просто так ходил к ним! Не просто так потом был белый, как мука. Они нашли тело. Нашли аппарат. И теперь лекарь держит его у себя, будто это какая-то проклятая книга с ответами на все вопросы. При слове «тело» один из мужчин у стены наконец поднял голову. До этого он молчал так долго, что остальные почти привыкли считать его частью темноты. Теперь же в его глазах мелькнуло что-то тяжёлое, похожее не на страх, а на стыд, который долго пытались запереть внутри и наконец перестали удерживать. — Значит, он мёртв… — произнёс он. — Борис действительно мёртв.. — А ты думал, он в гости к родственникам ушёл? — резко бросил ходивший. — Три дня нет человека, аппарат не вернулся, коня никто не видел, а ты всё хотел верить, что он просто запил где-нибудь у реки! — Не надо, — вмешался тот, что теребил рукав. Голос у него дрожал сильнее, чем он сам, вероятно, хотел показать. — Не надо сейчас так. Мы все думали одно и то же: что он спрятался, что испугался, что вернётся, когда протрезвеет. Он и раньше исчезал. — Не с таким грузом! — Да, не с таким грузом… После этих слов тишина в амбаре стала плотнее. Снаружи ветер прошёлся по сухой траве, задел стену, и старые доски ответили долгим жалобным скрипом. Один из мужчин у двери вздрогнул и резко обернулся, будто уже ожидал увидеть за щелью чужой глаз. Ничего не было. Только темнеющий двор, брошенная тележная ось и мокрая земля, на которой вечерний свет превращался в грязное серебро. — Тише, — сказал он, хотя громко никто больше не говорил. — Если кто-то нас услышит… — Если кто-то нас услышит, будет уже поздно!.. — процедил ходивший и снова начал мерить шагами амбар. — Поздно стало тогда, когда старик решил играть в учёного! Он разберёт аппарат, поймёт, для чего он, поймёт, что это не самогон и не лекарственная перегонка. А если он уже что-то соскрёб со стенок, уже что-то понюхал, уже что-то записал, тогда нам конец. — Не только нам, — тихо сказал мужчина у стены. — Всем семьям конец, нашим тоже. Эта фраза подействовала сильнее крика. Тот, что теребил рукав, вдруг сел на перевёрнутый ящик, будто ноги перестали держать его как следует. Он провёл ладонью по лицу, задержал пальцы у рта и несколько секунд дышал через них, словно пытался не дать воздуху выйти слишком быстро. В его движении было столько усталой человеческой слабости, что даже самый раздражённый из них отвернулся, не найдя, чем ударить по этому страху. — Я ведь говорил, что нужно бросать! — произнёс сидящий. — Когда первый раз у болота всё покрылось этой белой дрянью, я говорил, когда птицы перестали садиться возле хижины, я говорил, когда Борис начал нюхать больше, чем продавать, я тоже говорил. Но каждый раз находился кто-то умный и объяснял, что ещё немного, ещё один месяц, ещё одна партия, а потом всё закончится! — Ты говорил, а деньги брал, — сухо ответил мужчина у двери. Сидящий поднял на него взгляд, и на мгновение в амбаре вспыхнула почти настоящая злоба. Не та горячая ярость, что толкает людей на драку, а более старая, глубокая, накопленная за месяцы унижения и страха. — Да, брал! Потому что у меня дома трое детей и пустая кладовая! Потому что прошлой зимой мы жгли старые ульи, чтобы не замёрзнуть! Потому что когда жена спрашивала, чем кормить младшую, я не мог ей ответить молитвой.. Все мы брали! Не делай вид, будто у тебя руки чище! Тот, что стоял у стены, медленно закрыл глаза. На его лице проступила боль, но не от слов, а от того, что они были правдой. Четвёртый снова остановился, и теперь его раздражение казалось почти беспомощным. Он ненавидел этот разговор, потому что в нём не было выхода. Каждый из них мог обвинить другого, но каждое обвинение возвращалось обратно. — Сейчас не время говорить о грехах, — сказал он наконец. — Сейчас нужно решить, что делать с аппаратом. — Ничего мы уже не сделаем! — ответил сидящий. — Если лекарь успел понять, для чего он, то всё. Скоро об этом узнают все! — Не узнают, если аппарат исчезнет… Дверной резко повернулся: — Ты с ума сошёл? — Нет. — Пойти к ним? Ночью? В дом, где живут эти двое? — А у нас есть другой выбор?! Снова стало тихо. Все четверо прекрасно понимали, о каких «двух» идёт речь. Лекарь казался вежливым, образованным и почти безобидным до тех пор, пока не смотрел на человека слишком внимательно. Его спутник говорил мало, двигался слишком тихо и иногда смотрел так, что у любого деревенского мужика возникало желание отступить на шаг, хотя никто не мог объяснить почему. Влезть в их дом было не просто опасно. Это было почти безумно. Но под тканью на их столе лежала вещь, которая могла погубить не только четверых мужчин, но и всё, ради чего они когда-то оправдали первый шаг. — Он услышит, — сказал мужчина у стены. — Тот, второй. Он услышит ещё до того, как мы подойдём к двери! — Значит, не пойдём через дверь. — Ты думаешь, от этого он оглохнет? — Я думаю, что если ждать, он узнает всё сам. А если действовать ночью, у нас есть хоть какой-то шанс… Сидящий покачал головой и невесело усмехнулся. Смех у него вышел сухим, почти больным: — Какой шанс?! Украсть железки, которые уже успели осмотреть? Даже если мы заберём аппарат, что дальше? Болезнь исчезнет? Борис оживёт? Люди перестанут кашлять? Лес забудет дорогу к хижине?! При слове «лес» все замолчали иначе. До этого в тишине было только человеческое напряжение. Теперь в неё вошло что-то ещё, то самое, о чём никто из них не хотел говорить прямо: хижина, болото, белёсый налёт на воде, мёртвые птицы, неправильная тишина между деревьями и Борис, который не вернулся. — Не начинай, — сказал ходивший уже тише. — А что, если именно это и надо начать?! — сидящий поднялся с ящика, и теперь дрожь в его голосе стала не слабостью, а отчаянием. — Мы полезли туда, куда нельзя было. Сначала думали, что старые сказки для детей и баб. Потом увидели, что тропа уходит не туда, где была вчера, потом услышали шаги вокруг хижины, потом Борис пошёл один, и теперь он лежит мёртвый. А ты всё ещё хочешь думать только о том, как бы не попасться лекарю?! — Если попадёмся лекарю, нас повесят или отдадут суду. — А если не попадёмся? Этот вопрос никто не захотел продолжить. Мужчина у двери тихо выругался и выглянул наружу. На гумне было пусто. Вдалеке, за огородами, розово-серое небо окончательно темнело, и первые огоньки появлялись в окнах домов. Где-то кашлял человек, долго, надсадно, будто каждый вдох давался ему через мокрую ткань. Этот кашель прошёл через всех четверых, как напоминание: пока они спорят о собственной шкуре, деревня продолжает болеть. — Мы заберём не всё, — сказал наконец тот, кто до сих пор говорил меньше остальных. — Если аппарат тяжёлый, унести его целиком будет трудно. Заберём главные части: колбу, спираль. То, по чему он сможет понять больше всего. Ходивший медленно повернулся к нему: — Ты же только что сказал, что это безумие. — Да, но если мы этого не сделаем, завтра оно станет бесполезным безумием. Сегодня у нас хотя бы есть причина. — А если нас увидят? — Тогда скажем, что испугались, что не хотели, чтобы в деревне была эта дрянь, что хотели выбросить. Сидящий почти с жалостью посмотрел на него: — Ты сам-то веришь, что это кто-нибудь примет? — Нет. Ответ прозвучал честно, и от этой честности стало только хуже.Лампа снова качнулась, ветер зашёл в щель и на мгновение разогнал дымок под потолком. Тени четырёх мужчин вытянулись по стенам, став длиннее и уродливее самих людей. Они уже не выглядели товарищами, связанными общей тайной. Скорее узниками, запертыми в одном помещении с собственной ошибкой. Один хотел действовать, потому что не выносил бездействия. Второй хотел бежать, но понимал, что бежать некуда. Третий думал о семье. Четвёртый, кажется, уже давно не думал ни о чём, кроме того, как долго ещё можно удерживать мир от распада одними руками. — Ночью, — сказал тот, что стоял у двери. — Не сейчас. Когда у них погаснет свет. — Если он вообще погаснет. — Значит, будем ждать. — А если лекарь уже спрятал части? — Тогда заберём, что найдём. Сидящий снова провёл ладонью по лицу и вдруг очень тихо спросил: — А Борис? — никто не ответил. — Что мы скажем Эльзе?! — То же, что все, — глухо произнёс ходивший. — Что не знали. — Но мы знали, куда он пошёл. — Мы знали, зачем он пошёл. Это не одно и то же. Сидящий посмотрел на него так, будто хотел возразить, но уже не имел сил. В этом различии было всё их спасение и вся их вина одновременно. Они не убивали Бориса, не толкали ветвь в его бедро, не держали его на полу хижины, не заставляли лес сделать то, что он сделал. Но они отправили его туда. Они знали, что он боится, знали, что сам он уже давно не принадлежит себе полностью, знали, что за новую дозу он согласится почти на всё. — Пойдём по воде, — сказал молчаливый после долгой паузы. — Если придётся уходить быстро. Через ручей, следов не останется. Ходивший кивнул: — И разделимся. — Да. — Лиц не открывать. — Разумеется. — Если кто-то попадётся… — он не договорил. Никто не захотел услышать конец этой фразы. Снаружи внезапно треснула ветка. Все четверо обернулись одновременно. Тот, что стоял у двери, почти сразу схватился за нож на поясе. Несколько секунд они ждали, не дыша. Потом из темноты выскользнула маленькая серая кошка, перебежала двор и исчезла под телегой. Один из мужчин коротко, нервно рассмеялся, но смех тут же оборвался. — Видите? — прошептал сидящий. — Мы уже собственного хвоста боимся. После этих слов спор закончился сам собой. Не потому что они договорились окончательно, а потому что каждому стало ясно: решение уже принято, даже если никто не хотел признавать это первым. Лампу погасили почти сразу. Амбар погрузился в темноту, и четверо мужчин один за другим вышли наружу, не глядя друг на друга. Каждый направился к своему дому разной дорогой, как будто случайность могла обмануть того, кто уже начал присматриваться к ним из темноты. А над Липинками тем временем окончательно сгущалась ночь. В домах зажигались свечи, люди запирали двери, больные кашляли за тонкими стенами, и где-то на краю деревни, под грубой тканью на новом столе, лежал аппарат, который стал слишком опасен для всех, кто когда-то решил, что бедность оправдывает яд.